Жанр: Фантастика
МОРСКАЯ ДОРОГА
...оге ты
проигрываешь или тебя обирают до нитки; нет, просто любовь тает, тает, исчезая
незаметно и превращаясь во что-то другое, во всякие повседневные мелочи; день за
днем
проходит словно впустую, работа, разговоры, ссоры, усталость, кашель, и ты
словно никуда не приходишь, а приходишь к пустоте. И ничего не остается. Никакой
дичи ты на
этой охоте не добыл. Что же со всем этим случилось, со всем тем, чем ты была
когда-то и чем должна была стать? Что случилось с твоей любовью? С твоими
обещаниями?
С самым главным обещанием?
Вот чего я боюсь - что это случится и с ней. Да, возможно, именно так. Что
в итоге она окажется в стороне, как Джек. Что ее не будут ценить по достоинству,
что она не
станет такой, какой должна была бы стать.
А скольким женщинам это удавалось? Очень немногим.
Мужчинам легче. Но начнем с того, что и людей, которые чего-то стоят,
немного. И мужчин, и женщин.
Лафайет Херн.., не знаю, возможно, он чего-то и стоит. А может, и нет. Я и
за него тоже боюсь. НО ПОЧЕМУ? Неужели я уже полюбила этого юношу? Да, наверное;
я ведь
частица их любви, я попалась в нее, как в сети; я уже мысленно назвала его
сыном.
Он хорошо держится, ходит с высоко поднятой головой. Городской человек,
красивые костюмы, узкие туфли, хорошо подстриженные густые темные волосы. Мне
нравится, как
он поворачивает голову и улыбается.
Очень уверенный в себе. И знающий. Помощник управляющего отелем
"Экспозишн". И уверен, что сумеет занять место управляющего в том новом отеле, о
котором он говорил,
- в Сан-Франциско. Во всяком случае, он очень на это надеется. М-да, ставки
действительно очень высоки... Но он неплохой игрок для своих тридцати! Есть в
нем какая-то
искра божья, какое-то обещание Судьбы. Женщины сразу такое замечают. Впрочем, он
тоже женщин без внимания не оставляет. Даже меня заметил, это я знаю точно.
Некоторые
мужчины умудряются замечать вообще всех женщин. Но по Джейн он просто с ума
сходит. Странная у нее будет жизнь, когда она станет женой управляющего крупным
отелем:
кругом сплошные незнакомцы, люди приезжают и уезжают, не успеваешь привыкнуть;
постоянно хорошая еда и выпивка; красивая дорогая одежда; и чересчур много
городской
суеты. Так, может, я этой жизни боюсь - для нее? Для них? Почему у меня сердце
не на месте?
Почему оно так тяжко бьется, почему так болезненно стиснуты мои пальцы,
пока я сижу здесь, в гостиничном номере, в Астории, и жду, совершенно одетая,
чтобы идти
туда, где сейчас состоится свадьба моей дочери?
ЛИЛИ, 1928
Что же теперь? Ох, что же теперь? Это же кровь! Там кровь! У меня течет
кровь, я вся в крови, я умерла. Ох, дайте мне остаться там, в черной темноте под
землей, под
корнями деревьев. Уходите, пусть он уходит...
Он увез меня на своей машине куда-то очень далеко.., точнее, это была
машина его отца.., так далеко во тьму! Далеко от шумной вечеринки, далеко,
далеко...
Уходи прочь! Уходи же, чтобы я смогла скрыть эту кровь.
Возможно, это проклятие. Возможно, оно осуществилось раньше срока.
Возможно, оно было наложено, когда я села в ту машину и мы поехали в темноту по
лесной дороге.
Танец окончен, и теперь лишь эта дорога без конца петляет в темноте! И на каждой
ветке каждого дерева сидит ангелочек в белом сверкающем одеянии и громко плачет.
Я
тогда сразу все поняла, но я и сейчас могу видеть этих ангелов. А потом все
ангелы стали ронять вниз капли крови, кровь буквально лилась, их белоснежные,
ах, их
сверкающие одеяния покрылись отвратительными бурыми пятнами - особенно между
ног; и на юбке еще что-то было размазано, пахнувшее отвратительно... Такой цвет
у старой
ржавой ванны, что стоит за магазином у лестницы, ведущей в бабушкину квартиру;
ванна проржавела насквозь и вся покрыта красно-коричневыми хлопьями, которые
осыпаются,
стоит ее коснуться, и пальцы тут же становятся красно-коричневыми. Не облизывай
грязные пальцы, говорит Дороти, ты отравишься этой ржавчиной, у тебя будет
столбняк.
Возможно, это все-таки было проклятие. И все ангелы, что сидели на деревьях, как
в гнездах, запутали в сетях звезды, и над нами нависли огромные тени, а потом
он...
Когда я вошла, мама только окликнула меня: это ты, дорогая? - и я сказала:
да. Это было прошлой ночью.
А теперь светло, и я вижу кровь.
Он повернул ключ, и фары погасли, наступила полная темнота, и даже мотор
молчал, и я сказала, Дики, нам бы лучше поехать домой, и там, ах, там голубая
сойка так
раскричалась, но было так далеко от солнечного света... И так темно. Пожалуйста,
уходи! О, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, уходи, оставь меня, оставь!
Пожалуйста,
прекрати. Это кровотечение началось с маленького пятнышка, но теперь кровь будет
течь изо всех моих пор, из пальцев ног и рук, и будет оставлять пятна на одежде,
на
простынях... Кровавые пятна засыхают и становятся твердыми и коричневыми, как та
ядовитая ржавчина. И я вся пропахла тем отвратительным запахом, но не
осмеливаюсь даже
вымыться. Я не должна мыться. Ведь вода такая чистая.
А если я помоюсь, вода тоже станет красно-коричневой и будет пахнуть так
же, как я. Из-за меня чистая вода станет вонять. Нет, хорошие девочки так не
выражаются,
сказала мисс Элцер, но я, но я, ах.., но я не, я не хоро...
Что же я натворила? Что со мной? Это я виновата в том, что со мной
случилось. Именно это я и натворила.
Хорошие девочки так не...
Но я тогда очень удивилась и сказала: "Как, ведь это же был поворот на
Клэтсэнд, Дики?"
Дики Хэмблтон - студент колледжа. Он уезжал учиться в Калифорнию, в
колледж, и снова вернется сюда этой осенью. Я влюблена в него. Мы просто должны
были влюбиться
друг в друга. Он сказал: "Ну, малышка Лили!.." Так нежно сказал, увидев, как я
вхожу в гостиную в своем новом платье, сшитом специально для этой вечеринки.
Малышка Лили...
Так нежно...
Дороти с вечеринки ушла. Она подошла ко мне и сказала, что уходит, но ее
Джо Секетт должен был отвезти, а я была с Дики, как же я могла с ней уехать? Она
сказала еще,
что Марджори заметила, как мальчишки все время бегали к машине Дэнни Бекберга, и
у него там контрабандная выпивка, и они все много пили, и она видела среди них
Дики
Хэмблтона. Но я все равно осталась ждать Дики; я думала, он вернется и мы снова
будем танцевать. Я должна была дождаться его. Я должна быть в кого-нибудь
влюбленной. Все
это сейчас кажется таким крошечным, далеким и светлым - оно там, на другом конце
длинной-длинной дороги, и оркестр, и танцующие пары, и волшебные фонарики, и
другие
девушки. Дики вернулся. Пойдем, пойдем, Лили, сейчас мы поедем в лес на пикник.
Но ведь ночь, сказала я и засмеялась. Я хотела танцевать, я так люблю танцевать!
У меня
была такая хорошенькая беленькая юбочка, и она вся сверкала в волшебном свете
фонариков, когда Дики кружил меня в танце... Мои беленькие туфельки валялись на
полу
автомобиля... Но те ангелы склонялись со своих огромных деревьев и кровоточили
темнотой, и кровь их пахла железом, как железная решетка, как железный брусок...
Ох! О,
перестань! Перестань! Перестань! Перестань! Перестань! Перестань!
Перестань! Перестань!
Сан-Франциско, лето 1914-го
Летний туман опустился на море. Щупальца тумана Дотянулись до голых холмов,
потом он, собравшись с силой, двинулся через Золотые Ворота, стирая острова в
заливе,
корабли на воде, темные силуэты гор. Огни просвечивали сквозь туман на едва
видимых изгибах восточного берега, точно драгоценные камни, разбросанные у
подножия гор,
вершины которых отчетливо виднелись на фоне сине-зеленого неба. Какой-то паром,
вплывающий, казалось, прямо в украшенное башнями здание у начала Маркет-стрит,
качался,
точно зачарованный, над сумеречной водой.
Мужчина и женщина, одетая в вечернее платье, вышли из дверей отеля "Алта
Калифорния" и некоторое время постояли на крыльце. Уличные фонари и сияющие
огнями окна
отеля у них за спиной разбивали сумерки на четкие сияния и тени. Глядя на улицу,
полную звуков - человеческих голосов, стука лошадиных подков, грохота высоких
легких
повозок, - женщина глубоко вздохнула и плотнее закуталась в белую шелковую шаль.
Мужчина повернулся к ней, улыбнулся и спросил:
- Ну что, пройдемся пешком?
Она кивнула.
Какой-то клерк выбежал из отеля и почтительно, но настойчиво окликнул
мужчину:
- Мистер Херн, сэр! Из Чикаго телеграмма пришла...
Лафайет Херн обернулся и что-то у него спросил.
Джейн Херн стояла спокойно, легко придерживая рукой белую шаль с бахромой и
отлично сознавая, как элегантно выглядят и она сама, и ее муж, весь в черном,
изящный,
стройный; она слушала его тихий голос и думала о том, что будто специально
позирует для кого-то, стоя на широких низких ступенях крыльца - в стороне ото
всех,
прекрасная и одинокая, как морская птица на просторном берегу, глядящая во тьму
океана.
Он твердо взял ее под руку - жестом собственника, - и она покорно пошла
рядом с ним, свободной рукой чуть приподнимая подол юбки, чтобы не споткнуться,
сходя с
крыльца на тротуар; потом она снова подобрала юбку - когда они переходили через
улицу, заваленную конским навозом и соломой, в свете уличных и каретных фонарей.
С моря
дул прохладный и довольно сильный ветер, пронося мимо них легкие клочья тумана.
- Ты не замерзла?
- Нет.
Она отвернулась от него, заглядывая в витрину ювелирного магазина, мимо
которого они проходили: черные бархатные гнезда и подставки из атласа были пусты
- все
украшения уже вынули и убрали на ночь. Лафайет сказал сухо, словно ему было
неприятно, что она отвлеклась и рассматривает какую-то витрину:
- Я подумал о том, что ты сказала.
- Да, ну и что? - промолвила она, глядя прямо перед собой и стараясь идти с
ним в ногу, хотя узкая юбка облегающего вечернего платья несколько затрудняла
шаг.
- Я решил, что тебе действительно следует уехать к матери, как ты и хотела.
Вместе с Лили, конечно. До конца июля и на весь август. А впрочем, когда
захочешь. А я,
если смогу, приеду к вам в сентябре, дня на два, и тогда обратно мы вернемся
вместе. Я очень много работал в последнее время, Джейн, и мои заботы, к
сожалению, не
позволяют мне уделять вам достаточно внимания, идти навстречу твоим желаниям...
- Или моим заботам, - сказала она, улыбаясь.
Он нетерпеливо, но сдержанно мотнул головой и некоторое время шел молча;
потом сказал:
- Ты ведь давно хотела съездить к матери. И я действительно вел себя как
последний эгоист, заставляя тебя сидеть здесь, со мной.
- Ты попросил меня остаться, и я осталась. Ты меня не заставлял.
- Неужели это обязательно - играть словами? Все наши ссоры начинались
именно с этого. Ты ведь хотела, чтобы я признался в том, что был эгоистом? Я
признаюсь: да,
был. Извини. И теперь я предлагаю тебе поехать к твоей маме, когда ты сама этого
захочешь.
Они прошли еще немного вперед, она молчала, и он искоса посмотрел на нее.
- Разве ты не говорила, что хочешь к ней съездить? - снова спросил он.
- Говорила. Спасибо.
Он теснее прижал к себе ее локоть, испытывая явное облегчение, и начал
рассказывать о чем-то, но она не то недоверчиво фыркнула, не то усмехнулась.
- Я не вижу тут ничего смешного!.
- Мы же с тобой настоящий спектакль разыгрываем.
Ах, если б мы могли поговорить, не отгораживаясь друг от друга!..
- Я всего лишь сказал, что ты вольна делать все, что хочешь, а ты упрекаешь
меня в том, что я от тебя отгораживаюсь! Ну что ж... Но скажи откровенно, чего
же ты всетаки
хочешь?
Они прошли еще с полквартала, прежде чем она ответила. Он теперь старался
идти не так быстро, чтобы она успевала за ним, и каблуки их легко и ритмично
постукивали
по тротуару. Они свернули к северу, на более тихую улицу, не такую многолюдную и
сверкающую огнями, как Маркет-стрит.
- Я хочу быть честной женщиной, - сказала она, - которая замужем за честным
мужчиной.
Огромная телега, нагруженная десятигаллонными жестяными бочками и влекомая
могучими першеронами, прогрохотала мимо них и скрылась на том конце квартала.
Переходя
через улицу, Лафайет Херн посмотрел налево, потом направо и крепко прижал к себе
локоть жены.
- Итак, - легким тоном сказал он, вновь оказавшись на тротуаре, - ты
намерена продолжать заставлять меня платить.
- Платить? За что платить?
- За то дурацкое недоразумение.
- Недоразумение?
- Ну, за ту историю с Луизой. Естественно, это было недоразумение!
Недоразумение, приведшее к нашей размолвке. Сколько раз можно повторять? Сколько
раз еще мы будем
к этому возвращаться?
- До тех пор, пока ты будешь продолжать лгать мне.
Разве это я заставляю тебя лгать-?
- Но если ты будешь без конца возвращаться к одному и тому же, если не
будешь доверять мне... Ну, как мне объяснить тебе, Джейн?
- Ты хочешь, чтобы я верила твоей лжи? - спросила она, словно прося его
подтвердить это.
- Да ты же не поверишь ни единому моему слову, если будешь по-прежнему
лелеять свое раздражение, свою злость на меня! Ты сама не хочешь, чтобы я
постарался начать
все сначала. Ты не позволяешь мне этого, а ведь ты сама говорила... - его
звучный голос дрогнул и прервался, - что нам нужно все начать сначала!
Она прошла еще немного и вдруг сняла свою руку с его руки - чтобы поймать
тащившийся по земле конец шали. Туман сгущался, превращая свет уличных фонарей в
большие
молочно-белые шары.
- Послушай, Лаф, - сказала она, - я тоже много об этом думала. И я
действительно пыталась начать сначала.., с того момента, когда.., ты перестал с
ней встречаться. И я
на самом деле понимаю, что мужчинам, точнее, некоторым мужчинам, это обязательно
нужно. Как пьянице нужен порой глоток виски. Хотя, по-моему, в данном случае это
не
совсем так. Скорее это похоже на голод, а голод - это такое чувство, с которым
ничего нельзя поделать, только поесть и утолить его. И я, как мне кажется,
вполне это
понимаю. Но вот чего я понять никак не могу: почему ты считаешь, что во всем
виновата именно я? Ты говоришь, что я не даю тебе начать все сначала? Но ведь ты
и сам
понимаешь, как несправедливы твои слова. Ты уже начинал все сначала, и не раз,
но только не со мной. Что же, ты хочешь и в ЭТОМ меня обвинить? Возможно,
впрочем, в чемто
я и виновата. Видимо, потому что не удовлетворяю тебя. Хотя ты всегда это
отрицал.
- Потому что это не правда! Это же просто глупо! Ты и сама прекрасно
знаешь, что это не так! - страстно воскликнул он, и она увидела, как в глазах
его сверкнули
слезы. - Я люблю тебя!
- Наверное, действительно любишь, Лаф. Но сейчас мы говорим совсем не об
этом.
- Именно об этом! Мы говорим именно о любви! О нашей любви! Разве может для
меня кто-то сравниться с тобой? Разве ты сама этого не видишь? Неужели ты не
можешь
поверить, что ты - моя любимая, моя жена, весь мой мир? И никто другой для меня
просто не имеет значения?
Они давно уже остановились и стояли лицом друг к другу. Рядом с ними было
высокое парадное крыльцо старого каркасного дома, окруженного более высокими и
современными домами, построенными уже после землетрясения. Высокие сорняки и
кустарник проросли меж деревянными ступенями и окружали весь дом, словно
предлагая им
укрыться здесь от шумных людных улиц города, подняться на это крыльцо и, войдя в
дом, окруженный старым садом, оказаться в безопасности, оказаться У СЕБЯ... Уже
почти
стемнело; ночь обещала быть холодной и промозглой.
- Я знаю, ты действительно так думаешь, Лаф, - сказала Джейн как-то
неуверенно и очень печально. - Но ложь делает любовь бессмысленной. Она и наше с
тобой
супружество делает бессмысленным.
- Бессмысленным? Для тебя? - воскликнул он обвиняющим тоном, яростно
сверкнув глазами.
- Ну хорошо, а что оно значит для тебя?
- Ты - мать моего ребенка!
- Ну и что? - она помолчала, затем со странным смешком согласилась. - Да,
это по крайней мере действительно правда. - Она посмотрела на него: в ее взгляде
была
растерянность и мольба об искренности. - И ты - отец моего ребенка, Лаф! Но что
дальше?
- Пошли, - сказал он, снова решительно беря ее под руку.
Она оглянулась - словно ей хотелось еще раз взглянуть на это крыльцо, на
заросли, окружавшие старый дом, словно ей хотелось остаться здесь навсегда.
- По-моему, мы и так уже прошли на целый квартал дальше, чем нужно?
Он еще прибавил шагу; она старалась не отставать.
- Уже девятый час, - сказала Джейн.
- Да плевать мне на этот спектакль!
На углу он остановился и сказал, не глядя на нее:
- Твоя вера в меня - основа всей моей жизни. Основа всего. Разрушать эту
веру, говорить, что мне... было бы удобнее, если бы тебя не было в городе и
вообще - на моем
пути, говорить, что...
- Прости, если я была не права.
- Если ты была не права! - язвительно, с горечью повторил он. Она
промолчала, и он заговорил более мягким тоном:
- Я понимаю, что сделал тебе больно, Джейн. Очень больно. И мне нечем
оправдать свое поведение. Я никак не извиняю себя! Да, я вел себя глупо, как
последний негодяй,
но мне очень стыдно! Мне будет стыдно до конца моих дней. Прости меня,
пожалуйста.
Ах, если б только ты могла мне поверить! Мы бы оставили весь этот кошмар
позади и все начали бы сначала.
Но если ты все время будешь возвращаться к этому, если ты не сможешь
поверить в мою любовь, то я ничего не смогу поделать! Ну, кто виноват в том, что
я не могу
терпеть подобной неопределенности?
- Неужели я? - спросила она с искренним изумлением.
Он так сильно сжал ее руку, что она, помолчав, сказала:
- Лаф, отпусти. - Но он ее руку не отпустил, хотя хватку свою несколько
ослабил.
Она посмотрела ему в лицо, освещенное бледным светом уличного фонаря.
- Мы действительно любим друг друга, Лаф. Но супружеская любовь даже
теперь, когда у нас есть Лили, хороша только тогда, когда существует взаимное
доверие. А если
его нет?.. - Голос ее, становясь все более пронзительным, вдруг сорвался, и она
вскрикнула, точно обрезавшись ножом, высвободила руку и обеими руками закрыла
лицо.
Он стоял рядом с Джейн на узком тротуаре, встревоженно и неуверенно на нее
глядя. Потом прошептал ее имя и коснулся своей рукой ее руки - осторожно, словно
открытой
раны.
Она быстро опустила руки, подхватила сползавшую с плеч белую шаль и,
стиснув пальцы, скрепила ее на груди.
- Скажи мне, Лаф. Скажи честно: ты действительно считаешь, что имеешь право
делать то, что тебе хочется?
Помолчав, он сказал мягко, но очень спокойно:
- Мужчина всегда имеет право делать то, что ему хочется. Это так.
Она посмотрела на него даже с неким восхищением:
- Хотелось бы мне быть такой женщиной, которая способна с этим мириться!
- И мне бы тоже очень этого хотелось! - воскликнул он шутливо, но в его
голосе слышалось страстное желание. - Ах, Джейни, просто скажи, чего именно
хочешь ты?
- Я думаю, что самое лучшее для меня - уехать на север, домой.
- На все лето?
Она не ответила.
- Хорошо, я приеду в сентябре.
Она покачала головой.
- Я приеду в сентябре! - повторил он.
- Нет. Я вернусь сюда сама - когда захочу! И.., если захочу!
Некоторое время они молча смотрели друг на друга; оба, казалось, были
потрясены неожиданным взрывом ее гнева. Она обхватила себя руками под тонкой
шелковой шалью,
чтобы согреться. Легкая бахрома трепетала на ветру, несущем клочья тумана.
- Ты моя жена, и я приеду к тебе, - сказал он спокойно и твердо.
- Я не твоя жена, если для тебя жена - просто одна из принадлежащих тебе
женщин!
Слова прозвучали фальшиво, точно отрепетированные заранее.
- Пойдем. Пойдем домой, Джейни. У тебя это уже превращается в идею фикс. И
ты совершенно себя измучила. Пойдем. Зря мы сегодня собрались в театр. И ты, я
надеюсь, не
станешь устраивать мне спектакль прямо здесь? - Его красивое молодое лицо
побледнело и выглядело страшно усталым. - Ты вся дрожишь, - сказал он и с
искренней заботой
обнял ее за плечи, стараясь покрепче прижать к себе, укрыть от ветра. А потом
они двинулись в обратный путь по тем же улицам, по которым пришли сюда, и брели
медленно,
словно сросшиеся сиамские близнецы.
- Я ведь не лошадь, Лаф, - сказала она наконец, когда они прошли уже два
квартала.
Он наклонился и, недоумевая, заглянул ей в лицо.
- Ты обращаешься со мной, как с Роани, когда она пугается стада коров.
Успокаиваешь, говоришь всякие милые глупости, поворачиваешь домой...
- Не упрямься, Джейни.
Она промолчала.
- Я хочу обнимать тебя, защищать. Заботиться о тебе. Ты очень дорога мне и
очень мне нужна! Ты - средоточие моей жизни. Но почему-то любые мои слова и
поступки ты в
последнее время переворачиваешь с ног на голову. У меня такое ощущение, что я
уже и не могу ничего ни сделать, ни сказать так, как надо.
Он по-прежнему обнимал ее, и она чувствовала, как льнет к ней его тело, но
рука его, лежавшая у нее на плече, казалась какой-то негнущейся, тяжелой,
неживой..
- Мое единственное достояние - это уважение к себе, - сказала она. - И ты в
значительной степени помог мне его обрести. Ты был как бы его частью. Лучшей его
частью. Я
так тобой гордилась! Теперь это все в прошлом. Мне пришлось отказаться от этого.
Но больше я ни от чего отказываться не намерена.
- Господи, Джейн, я в который раз уже спрашиваю: чего же ты хочешь? Скажи
ради бога? Ну что мне сделать?
- Играй честно.
- Что ты хочешь этим сказать?
- Ты и сам знаешь, что значит играть честно.
- А разве ты сама честно играешь, сводя меня с ума своими намеками,
подозрениями и обвинениями? Это твое самоуважение так проявляется?
- Салли Эджерс, - прошептала она, словно стыдясь произносить это имя.
- Что? - довольно спокойно переспросил он и вдруг остановился. И сразу от
нее отодвинулся. Потом довольно долго молчал и наконец сказал почти беззвучно:
- Я не могу с этим жить! Ты просто загнала меня своей ревностью,
бесконечной слежкой, какими-то пробными, тренировочными скандалами, которые ты
устраиваешь во имя
своей победы надо мной. Я всегда считал, что ты достаточно великодушна.
Услышав это слово, Джейн поморщилась; ее лицо в туманном свете фонаря
выглядело усталым и осунувшимся.
- Я тоже, - сказала она.
И почти сразу быстро пошла вперед, зябко кутаясь в шаль. Пройдя несколько
шагов, она оглянулась. Он так и не сдвинулся с места. Она остановилась.
- Ты права, - сказал он негромко, но отчетливо, чтобы она хорошо его
расслышала. - Это и впрямь бессмысленно. Я не понимаю, чего ты от меня хочешь,
так что поступай,
как знаешь!
Он повернулся и решительно зашагал прочь; звук его шагов вскоре затих
вдали, а она все стояла и смотрела ему вслед, словно в нерешительности. Его
стройная фигура с
гордо поднятой головой вскоре почти слилась с темнотой и туманом, превратившись
в неясное пятно.
И тогда она тоже повернулась и пошла - в другую сторону. Сперва неуверенно,
оглядываясь назад, но туман все сгущался, превращая свет фонарей в бледные
кляксы, а
здания, фонарные столбы, лошадей, повозки и автомобили - в странные расплывчатые
формы разной величины; люди же, человеческие фигуры вообще теряли свою форму и
были
больше похожи на привидения, так что не успела она перейти на другую сторону
улицы, как совершенно потеряла мужа из виду. На Маркет-стрит уличные фонари
горели ярче;
дополнительный свет давали также фонари над каретами и автомобильные фары, и из
полупрозрачной пелены то и дело выныривали вполне реальные человеческие
существа,
колеса карет, очертания автомобилей, создавая некую мешанину из движущихся форм
и теней, и надо всем этим прекрасным и загадочным движением призраков как бы
плыли
звонкие голоса детей; дети кричали и звали кого-то, точно морские птицы. Война,
кричали юные голоса, война, война!
ВИРДЖИНИЯ, 1971
Огромные комки, холмы, целые горные хребты - вот сколько пены выбрасывают
на берег ноябрьские штормовые волны, а ветер потом разбрасывает эту пену по
мокрому
пляжу. Летя на гребне волны, пена кажется такой белой, светящейся, но,
выброшенная на песок, выглядит отвратительно грязной. Когда огромные ламинарии,
целые подводные
деревья, шторм вырывает с корнями со дна морского и мощными волнами прибивает к
берегу, они тоже превращаются в мерзкую кашу: стволы сломаны, перекручены,
размолочены,
листья растерты в слизь, и все это снова и снова дробится волнами и ветром,
затем взбивается в пену, которую океанские волны во время прилива выбрасывают
далеко на
берег. И эта пена уже совсем не белая, а грязно-желтая и, быстро окисляясь,
становится коричневой по мере того, как еще оставшиеся в живых клетки
распадаются и умирают.
Их окрашивает собственная смерть. Если бы это была чистая водяная пена, ее
пузырьки существовали бы не дольше тех шипучих пузырьков, что бывают в родниках
и ключах с
пресной водой. Но это ведь морская вода, она заварена крепко, как чай или пиво,
она пропитана красителями и густа, как суп, от находящихся в ней живых и
умирающих
организмов. Она испорчена, она абсолютно нечиста. Это материнская жидкость,
околоплодные воды, похожие на густой итальянский суп с курятиной, овощами и
лапшой С уст
неласкового, не по-матерински холодного зимнего моря, губителя кораблей и
пловцов, слетает бешеная пена и оставляет на губах и на языке не чистый вкус
морской соли, а
землистый привкус низкосортного шампанского, а на зубах - хруст крошечных
песчинок.
Во время прилива отбегающие с пляжа волны, встречаясь с набегающими,
складывают пену в огромные кипы, похожие на грозовые тучи, а потом, при отливе,
оставляют эти
кипы на берегу - одну здесь, другую там.
Каждая большая волна несет на берег целую подушку пены, содрогающуюся под
ветром, трясущуюся, точно жирная белая плоть, и эта плоть всегда имеет вид
абсолютно
женский, хотя и не принадлежит существу женского пола. Слабые, нелепые, вялые,
беспомощные, похожие на глыбы пористого жира, на ту чересчур обильную плоть,
которую
мужчины и презирают, и живописуют в женских фигурах, комья пены содрогаются на
берегу, выброшенные на толстый неряшливый слой разнообразных обломков и осколков
и,
пребывая в полной власти мускулистых волн и резкого сильного ветра, который рвет
и терзает их, раздирая в клочья, и эти клочья вдруг начинают стремительно
убегать от
ветра смешными, округлыми, какими-то звериными движениями по влажному и
скользкому песку. Дос
...Поділитися у соцмережах
