Жанр: Фантастика
МОРСКАЯ ДОРОГА
...бы ужинать в магазине, мы купили "хот-доги" и
устроили пикник на берегу: разожгли костер из плавника и сидели у огня, слушая
море.
Но это было только однажды. Уже на следующий день мы снова вернулись в
магазин и ужинали среди книг и слов - в своей естественной среде.
Но сексом мы в магазине никогда не занимались.
Мы оба, разумеется, считали это совершенно непристойным и недопустимым.
Стоял конец августа, подул северо-восточный ветер, море днем было
ослепительно синим, а ночное небо казалось тяжелым от огромных звезд. У меня
стало все чаще
возникать знакомое чувство - я обычно испытываю его под конец лета: я как будто
оглядываюсь назад и вижу яркие и короткие летние месяцы, словно тропические
островки за
кормой своего корабля, а впереди громоздятся мрачные серые валы, затянутые
тучами небеса - никем не нанесенные на карту моря и океаны осени. И в такие дни
мне всегда
хочется завершить то, что завершить необходимо. Возможно, именно с этим
неосознанным желанием я вышла из дома и направилась в гости к Анталу - в мотель
"Эй, на судне!".
Я часто, причем совершенно непроизвольно, искала способ как-то завершить всю эту
историю, сама, пожалуй, не понимая, что делаю, пока не очутилась перед воротами
мотеля.
Антала я, разумеется, предупредила о своем приходе.
Была как раз среда, которая в таких приморских городках, как Клэтсэнд,
считается чем-то вроде второго воскресенья. Я предполагала, что мы прогуляемся
по берегу до
Рек-Пойнт, но тут увидела, что Антал сидит с Розмари Такет в садике под жаркими
еще лучами солнца, овеваемый чудесным прохладным ветерком. Собственно, "садик"
представлял собой овальную, посыпанную гравием площадку, довольно обильно
поросшую сорными травами и окруженную той самой подъездной дорожкой, на которой
задавили
Боба Такета и искалечили "Фиат" Антала. В "садике" стояли два старых жалких
парусиновых шезлонга и два неудобных пластмассовых кресла. Антал возлежал в
шезлонге, а
Розмари сидела рядом на кресле. Я раньше никогда не видела, чтобы Антал надевал
темные очки; в них он выглядел мрачным и похожим на Леонарда Вулфиша "Имеется в
виду
американский писатель Марк Леонард Коллинз, автор книги "Волчье веселье юмор в
американской литературе первых переселенцев" (Wolfish Festivity The Humour of
American Frontier Literature, 1980).".
Розмари выглядела как обычно, но по ее разговору - а говорила она о
выплатах по социальному страхованию - я поняла, что она значительно старше, чем
я думала: ей,
видимо, было уже за шестьдесят. Просто крашеные волосы всегда вводят меня в
заблуждение. Она была довольно по ч ной, но крепкой, с упорным жестковатым
взглядом и
приятно-банальными манерами здравомыслящей женщины. Глаза у нее оказались очень
светлыми, ясными; то-то в них было такое, отчего я вдруг вспомнила ковбоев,
которых
было много во времена моего детства в Кламат-Фолс, и то, как эти ковбои смотрят:
словно мимо тебя.
Розмари сообщила мне, что дела у нее понемногу наладились, и теперь в
мотеле "целая толпа" постояльцев, приехавших в последние несколько выходных.
Одна "очень милая
семья" жила у нее уже целую неделю в домике номер три (сидя в шезлонге рядом с
Анталом, я видела, как он закатывает от нетерпения глаза, скрытые черными
очками). Розмари
сказала, что теперь, наверное, сумеет как-то продержаться до решения вопроса о
страховых выплатах. А там посмотрим, сказала она. Но было бы замечательно -
верно ведь? -
если б можно было нанять кого-нибудь, чтоб помогал по хозяйству.
Особенно с ремонтом. По ее словам, существовал какой-то пожизненный
страховой полис, который Боб вроде бы записал на ее имя, и она все надеялась
как-то выяснить
этот вопрос. Она говорила и говорила - с какой-то смесью уверенности, надежды и
страстного желания. И взгляд у нее был тот самый, "ковбойский" - такой ленивомечтательный,
словно она, задумавшись, смотрела куда-то вдаль, за неведомые нам
горы, реки, пустыни...
- Все эти дела отнимают у меня так много времени, - сказала Розмари
извиняющимся тоном. - Я даже ни разу к Анталу в магазин не зашла! А ведь я очень
люблю читать.
- Я сам приношу ей книжки, - сказал Антал. - Что-нибудь этакое, с
космическим кораблем на обложке. - Розмари засмеялась и посмотрела на него. И я
вдруг почувствовала,
как кровь приливает к моим щекам и внутри у меня все трепещет. Глядя на нее, я
словно вырывалась на свободу и одновременно слабела; какое-то тепло разливалось
во мне
сладостным желанием... Да только желание это было не мое!
Она спросила, не хотим ли мы лимонаду, и пошла в свою квартирку за офисом,
чтобы его принести.
- Какая милая женщина, - сказала я.
Антал лениво кивнул.
Солнечный свет его совсем не красил; ему к лицу были ночь, тень, сумерки.
На солнце кожа у него казалась желтоватой, болезненной, и весь он выглядел так,
словно с
него давно пора стряхнуть пыль. Он сидел в шезлонге, спокойно вытянув ноги
(хотя, собственно, что еще можно делать в шезлонге?), и на ногах у него были
немецкие
"оздоровительные" сандалии и белые спортивные носки; на одном носке в
здоровенную дыру выглядывал большой палец. Есть некая особая мужская
самоуверенность, этакая
беспечность и легкая неряшливость по отношению к своему телу, что может быть
очень привлекательным в молодых, потому что они красивы уже своей молодостью. Но
когда
молодость проходит, подобная самоуверенная неряшливость представляется порой
просто оскорбительной наглостью или жалкой рисовкой - "пивное брюшко" под лихо
расстегнутой цветастой рубашкой, седые волосы на груди, предательски и неопрятно
выглядывающие в дырочки молодежных сетчатых маек, или синеватый ноготь большого
пальца ноги, торчащий из дыры в носке.
Воспринимайте меня таким, какой я есть! - капризно требует стареющий
красавец. Но с какой стати? Мне, например, куда приятнее то, что скрыто от чужих
взоров,
таинственно, целомудренно - рубашка застегнута на все пуговицы, куртка или
пиджак в полном порядке; до некоторой степени одежда - это ведь тоже тень.
У немолодого мужчины могут быть какие-то недостатки - седые волосы,
хромота, возраст, печальный взгляд или, может быть, даже слепота, но ведь все
это тоже лишь тени.
Конечно же, у него, героя моего романа, могли быть дырявые носки или рваные
туфли, или он может быть вообще бос; но он никогда не должен был бы возлежать в
ленивой позе
и самодовольно созерцать собственный кривоватый ноготь, неприлично торчащий из
дыры в носке! Да ему этого просто гордость позволить не должна была бы. Основное
качество любого героя - это именно гордость, а не самодовольство. Гордость -
совсем иное качество. Гордость роднит Люцифера с богом! А моя собственная
гордость роднит
меня со старостью и смертью. Я не стану покорно служить, точно раб! - говорит
гордый дьявол. И я вслед за ним твержу: я не поддамся, я не пойду на тайный
сговор с
молодостью! В общем, я гневно отвернулась от Антала с его торчавшим из дыры
большим пальцем ноги. Мне стало за него стыдно.
Розмари вышла из дома с подносом, на котором стояли стаканы, лед и бутылки
с лимонной и лаймовой шипучкой. Я внимательно на нее посмотрела: мне хотелось
понять,
есть ли в ней такая же гордость. Она надела брюки в обтяжку и даже, по-моему,
колготки, а еще - белые удобные босоножки на низком каблуке и бледно-голубую
блузку без
рукавов. Она СПЕЦИАЛЬНО переоделась для нас, для своих гостей. Как он смел
называть ее "немолодой женщиной"!
По тому жесту, каким она подала ему стакан, я поняла, что они спали вместе.
Интересно, каждую ли ночь, когда он не спал со мной? Нет, только иногда. Она
подала ему
стакан с такой нежностью, что у меня защемило сердце. У меня не было ни малейшей
возможности выразить ей то, что я чувствовала, - свою нежность по отношению к
ней, свое
искреннее к ней уважение, свое желание разговаривать и смеяться с нею вместе,
как можно лучше узнать ее, разделить с нею все... Я пила сладкий бесцветный
шипучий
напиток и улыбалась Розмари. Между нами лежали ноги Антала в белых носках, и из
дырки по-прежнему торчал ноготь большого пальца.
- А что, вам нравится фантастика? - спросила я ее, потому что книги -
единственная спасительная для меня тема в любой ситуации. Но она, конечно же,
говорить о книгах
не умела. Это было выбито из нее много лет назад. Мы сошлись на компромиссе:
телесериале "Звездный путь". Старом и новом. Антал во все глаза уставился - нет,
не на
Розмари, на меня!
- И ты это смотришь? - спросил он в ужасе. - Ты смотришь ТЕЛЕВИЗОР?
Я не ответила. Книги были тем единственным, что у нас с Анталом было
общего, не считая капельки секса и капельки героизма. Тогда как с Розмари у нас
была масса
общего - собственно, почти все, даже Антал. За исключением книг. И я не намерена
была позволять ему стыдить нас за нашу схожесть.
- Мне больше всего понравилась та серия, где мистер Спок вынужден был
отправиться домой, потому что уж очень разгневался, - сказала я ей.
- А ведь говорил, что никогда ни на кого не злится! - подхватила она. - Я
помню: они просто поссорились из-за одной девчонки, он и капитан Керк,
разозлились и
разошлись по домам.
- Вот он был действительно гордым! - заметила я; она, по-моему, не поняла.
А я подумала о том, что мистер Спок никогда не появлялся в расстегнутой рубашке,
никогда не
сидел в ленивой позе, демонстрируя всем свои рваные носки, всегда держался в
тени и казался чуть мрачноватым, вечно недовольным собой - в общем, очень
романтичным. И
таким мы его любили.
А бедный капитан Керк, менявший блондинок, как перчатки, никогда бы не
понял, что такое истинная любовь, никогда бы не догадался, что на самом-то деле
любил он понастоящему
и совершенно безнадежно всегда только мистера Спока!
Розмари даже и не пыталась что-нибудь сказать в ответ. Антал, которого
безумно раздражала наша болтовня о телепередачах, надулся и сделал вид, что спит
в своем
шезлонге, закрыв глаза под черными очками.
Я вздохнула и сказала:
- Мне осталось всего десять дней - нет, уже девять...
Не могу поверить, что лето кончилось! - хотя на самом деле я прекрасно это
понимала и воспринимала довольно спокойно.
- Но вы ведь иногда приезжаете сюда по выходным, правда? - спросила
Розмари. - Вы ведь преподаете?
- Да. В Библиотечном институте.
- Ну да, вы ведь и там, у нас в городе, в библиотеке работали... - Она так
сказала это, словно Клэтсэнд был от нее на расстоянии нескольких десятков миль.
В крошечном
обществе приморского городка она была явной маргиналкой, так и не сумев стать
его членом. Она и жила на самом краю данной территории, и всегда смотрела не в
сторону
города, а в сторону той пустыни, тех иссушенных зноем гор, что виднелись
вдалеке. Типичная маргиналка, гордая, как те ковбои. И пока мы сидели на солнце
и неторопливо
потягивали шипучку, я поняла, что, несмотря на все то общее, что нас с ней
объединяет, мы никогда не станем друзьями. Наши пути ведут в разные стороны. Та
пустыня всегда
будет лежать между нами. И, подумав об этом, я вдруг погрустнела.
Мне стало жаль впустую потраченного времени: ведь вместо нелепого разговора
с Розмари или с Анталом, мрачность которого в данный момент была вызвана
элементарным
раздражением, я могла бы спокойно сидеть дома и читать книгу. Так что вскоре я
встала и сказала:
- Ну что ж, мне пора! - и быстро пошла прочь. Я вернулась домой пешком по
старой песчаной дороге, уселась в крошечном садике за домом и читала до тех пор,
пока не
стало почти темно.
Лунатики
ДЖОН ФЕЛБЕРН
Я велел служанке не приходить ко мне со своей уборкой раньше четырех часов
дня - в четыре я обычно ухожу бегать. Я объяснил ей, что я полуночник, что люблю
работать
до ночам, что ночью я пишу, а засыпаю лишь утром. Откуда-то она узнала, что я
пишу пьесу, и спросила: "Вы пишете пьесу для театра?" - и я сказал: да, для
театра, и она
воскликнула мечтательно: "Я однажды видела одну пьесу в театре!" Какая
замечательная сюжетная линия, а? Пьеса, которую она видела, оказалась мьюзиклом
в самодеятельной
постановке какого-то колледжа. Я сказал ей, что МОЯ пьеса несколько иного рода,
но она расспрашивать не стала. Да и в самом деле, разве можно объяснить такой
женщине, о
чем я пишу!
Ее жизненный опыт так невероятно ограничен. Живет в этой глуши, комнаты
убирает, потом идет домой и смотрит телевизор - возможно, какую-нибудь дурацкую
игру, вроде
"Джеопарди". Я сперва хотел занести эту особу в свою записную книжку в качестве
определенного типажа, но смог написать всего два слова: "Ава, служанка", а
больше писать
было и нечего. Это словно попытка описать стакан с водой. Она была из тех, про
кого все говорят: "Она очень мила", и именно это и имеют в виду. Нет, она была
бы
совершенно невозможна в пьесе, потому что никогда не сделает и не скажет ничего,
отличного от того, что делают и говорят все остальные. Она выражает свои мысли
исключительно с помощью небольшого набора клише. Она и сама-то, по сути дела,
тоже некое клише. Ей где-то около сорока, среднего роста, довольно тяжелые
бедра, бледная,
цвет лица не очень здоровый, волосы довольно светлые - половина белых женщин в
Америке выглядят так, как она. Отлитые с помощью одной и той же формы;
вырезанные одним и
тем же кухонным ножом. Я бегаю трусцой часа полтора, пока она убирает у меня в
домике, и все время думаю, что она-то ведь никогда ничего подобного не делала,
не
занималась, например, бегом и вообще, возможно, никогда никакой физкультурой не
занималась. Люди, подобные ей, совершенно не пытаются как-то контролировать
собственную
жизнь, как-то на нее воздействовать. Плывут себе по течению. Обитатели таких
городков, как этот, не живут, а существуют все вместе и согласно определенным
стереотипам,
черпая и свои идеалы, и свои мысли из телевизора. Живут, как во сне. Лунатики! А
что? Между прочим, неплохое название: ЛУНАТИКИ. Но, по-моему, невозможно описать
человека, который полностью предсказуем, так, чтобы описание получилось
интересным и содержательным. Верно ведь? Даже сексуальные сцены, боюсь,
получатся слишком
скучными.
На этой неделе в домике у ручья поселилась одна женщина. Когда я днем
трусцой пробегаю на пляж мимо ее окон, то замечаю, что она наблюдает за мной. Я
спросил Аву,
кто это. Она сказала, что это миссис Мак-Эн, которая приезжает сюда каждое лето
на целый месяц.
И еще Ава, конечно же, прибавила: "Она очень милая!"
У этой Мак-Эн очень неплохие ноги. Только сама она, к сожалению, старовата.
КЭТРИН МАК-ЭН
Если бы у меня было духовое ружье, я бы, спрятав его на письменном столе,
стоящем у окна, с удовольствием пульнула этому молодому типу прямо в задницу,
обтянутую
идиотскими пурпурными шортами, когда он, пыхтя как насос, в очередной раз
пробегает мимо моего дома и пялится на меня!
Сегодня в "Хэмблтон" встретилась с Вирджинией Херн и сказала ей, что
Клэтсэнд превращается в настоящую писательскую колонию - черт бы их всех побрал,
этих
лауреатов Пулитцеровской и прочих премий, которых она коллекционирует! - и что
молодой идиот в соседнем домике мотеля сидит за компьютером до четырех утра, а в
"Убежище" так тихо, что я всю ночь вынуждена слушать, как он стучит по
клавиатуре и как пищит его компьютер. "Может, он и не писатель вовсе, а просто
очень старательный
бухгалтер?" - предположила Вирджиния. "Бухгалтеры не носят ярко-красных и
совершенно непристойных эластичных шорт!" - заявила я. "А, так это Джон такойто!
- воскликнула
Вирджиния. - Да-да, он писатель, и у него уже одну пьесу поставили где-то на
Востоке; он мне рассказывал". - "А что он здесь-то делает? - спросила я. - Сидит
у твоих ног?"
- и она совершенно серьезно ответила:
"Нет, он говорит, что порой ему просто необходимо избавиться от "давящего
воздействия культуры", поэтому лето он обычно проводит на Западе".
Вирджиния очень хорошо выглядит. И этот ее дивный блеск темных глаз, когда
она искоса на тебя взглянет!.. Опасная женщина, нежная, как взбитые сливки.
"Как там Ава?" - спросила она. Ава убирала и сторожила ее дом в Бретон-Хэд
прошлым летом, когда они с Джей путешествовали, и Вирджиния всегда с участием о
ней
расспрашивает, хоть и не знает той истории, которую Ава рассказала мне. Я
сказала, что у Авы все хорошо.
На самом деле, наверное, сейчас так оно и есть. Однако Ава до сих пор ходит
очень осторожно. Возможно, именно это и бросилось Вирджинии в глаза. Ава ходит,
как
тайские канатоходцы - как циркачка, которая идет по проволоке, натянутой очень
высоко над землей, и ставит одну ногу строго перед другой, не делая ни одного
резкого
движения.
Я как раз собиралась пить чай, когда Ава ко мне постучалась; это было мое
первое утро в мотеле. Я пригласила ее позавтракать со мной; мы устроились на
кухне, где
обычно и завтракают все здешние постояльцы, и довольно долго беседовали.
Говорили в основном о Джейсоне. Он сейчас в десятом классе, играет в бейсбол,
занимается
скейтбордингом, серфингом и буквально бредит одной из этих штуковин с парусом,
чтобы гонять на ветру по океану до устья Худ-ривер. "Представляете, мало ему
океана!" -
сказала Ава. Когда она говорит о сыне, голос у нее становится каким-то
бесцветным.
Я догадываюсь, что мальчик очень похож на отца, по крайней мере внешне, и
это ее тревожит или даже отталкивает, хотя она так и льнет к нему, она
бесконечно ему
предана, она прямо-таки сердцем к нему присохла.
И еще, возможно, тут есть некий элемент ревности:
ПОЧЕМУ ВЫЖИЛ ТЫ, А НЕ ОНА? Мне не известно, как много знает о той истории
сам Джейсон или хотя бы догадывается. Когда он ненадолго появляется здесь, то
кажется
очень милым парнишкой, совершенно помешанным на всех тех видах спорта, которыми
так увлекаются сейчас молодые люди; по-моему, им просто хочется хотя бы что-то
делать
как следует, а этот спорт непременно требует полной отдачи.
Мы с Авой каждый раз снова и снова договариваемся о том, что именно она
должна делать, пока я живу в этом домике. Она утверждает, что если не будет
пылесосить мое
жилище дважды в неделю и каждый день выносить мусор, то "ей попадет от мистера
Шото". Сомневаюсь, что ей действительно попадет, но в конце концов у нее на
редкость
совестливое отношение к работе, и с этим приходится считаться. Так что она по
крайней мере заглядывает ко мне каждый день и спрашивает, не нужно ли у меня
убрать или
что-нибудь мне принести. И почти всегда соглашается выпить со мной чашечку
чайку. Ей нравится "Earl Grey".
КЕН ШОТО
На нее можно положиться. Я как-то сказал Деб за завтраком: ты даже не
представляешь, как нам повезло.
Бриннези вынуждены нанимать кого придется, каких-то студенток, которые даже
постель как следует застелить не умеют и учиться этому не желают, или индейцев,
которые
и нормального языка-то не знают, а потом вдруг исчезают, как только их чуть-чуть
чему-нибудь обучишь. Да и правда, кому интересно комнаты в мотеле убирать?
Только тем,
кому образования или самоуважения не хватает, чтобы подыскать что-нибудь
получше. Ава бы тоже тут не задержалась, если бы я обращался с ней так, как
Бриннези - со
своими служанками.
Но я сразу понял, что с этой женщиной нам повезло.
Она и убирать умеет, и работать будет, если ей к минимальной ставке хоть
доллар лишний прибавишь. Так почему бы мне к ней и не относиться с должным
уважением? После
четырех-то лет? Если она хочет убирать один домик в семь утра, а другой в четыре
дня - это ее личное дело. Она такие вопросы сама решает с постояльцами. Я не
вмешиваюсь.
И я ее никогда не подгоняю. "И отстань ты от Авы, Деб, - сказал я сегодня утром
жене. - Она надежная, честная, она у нас надолго - у нее мальчишка здесь в
старших классах
учится.
Чего тебе еще надо? Говорю тебе, она с меня половину нагрузки снимает!"
"Так ты считаешь, что я обязана за ней бегать и за каждым ее шагом
присматривать?" - разозлилась вдруг Деб. Господи, иногда Деб меня просто из себя
выводит!
Ну, вот зачем она это, например, сказала? Я ведь ни в чем ее не обвинял,
ничего от нее не требовал.
"За ней вообще не надо присматривать", - сказал я.
"Это только тебе так кажется!" - хмыкнула Деб.
"Да? Тогда скажи, что она сделала не так?"
"Сделала? Да ничего. Если ничего не делаешь, то ничего не так сделать и не
можешь!"
И что на нее находит? Не может же она ревновать...
Нет, только не к Аве! Ава, конечно, выглядит неплохо, и все, как говорится,
при ней, но какого черта! На Аву и посмотреть-то как-нибудь игриво нельзя: не
получится;
Да и сама она этого никому не позволяет. Вот некоторые женщины запросто
мужиков подманивают - точно какой-то сигнал тебе подадут, и все. Но насчет Авы у
меня даже и
мыслей подобных не возникало. Неужели Деб этого не видит? Так что же, черт
побери, она сейчас-то против Авы имеет? Мне всегда казалось, что она ею вполне
довольна.
"Подлая она! - и больше ничего о ней Деб говорить не желает. - Змея
подколодная!"
"Да ладно тебе, Деб, - пытаюсь я ее успокоить. - Она просто тихая очень.
Ну, может, не слишком умная, не знаю. Она не больно-то разговорчивая. Некоторые,
знаешь,
бывают неразговорчивыми..."
"Вот-вот. А мне бы хотелось, чтобы моя служанка была способна больше двух
слов за день сказать! Сидишь тут, в лесу, одна..."
"Вообще-то, по-моему, ты почти весь день в городе проводишь", - сказал я,
совершенно не имея намерения ни в чем ее упрекать. Просто это действительно так.
И почему бы ей, собственно, не проводить время в городе? Я этот мотель
купил не для того, чтобы свою жену непосильной работой замучить или намертво ее
к хозяйству
привязать. Я тут сам всем заправляю, сам все дела веду, Ава Эванс в домиках
убирает, и Деб вольна делать все, что захочет. Так, в общем, и было задумано.
Но ей, похоже, этого не достаточно. Или она мне не верит? А может, и еще
что? "Интересно, - спросила она вдруг, - а вот если бы ты мне что-нибудь по
хозяйству
поручил, ты бы МЕНЯ надежной назвал? Сказал бы, что на меня можно положиться?"
Это же просто кошмар какой-то! Ну, что ж она сама себя унижает-то! Жаль, я не
знаю, как
этому воспрепятствовать.
ДЕБ ШОТО
Это все демон мне в уши твердит. Кен и не знает, что у меня внутри демон.
Да и как ему об этом скажешь?
А если я Кену все расскажу, демон меня изнутри убьет.
Но эту женщину, Аву, демон хорошо знает! Выглядит-то она такой доброй
тихоней - "да, миссис Шото, конечно, миссис Шото", - не ходит, а крадется, как
кошка, со своими
ведрами, тряпками, метелками и мусорными корзинками. Скрывается она, это точно.
Я сразу вижу, когда женщина от кого-то скрывается. И мой демон тоже это знает.
Меня он
нашел. И ее найдет.
Можно и не надеяться спастись от него, убежать, спрятаться. Я-то сперва
думала, что надо бы мне ей это сказать. Предупредить. Потому что, когда демон в
тебе
поселяется, его оттуда уже ничем не прогонишь. Это - как вечная беременность.
У нее-то есть этот мальчишка, сын, так что с ней это, должно быть,
случилось уже после его рождения, и скорее всего виноват был ее муж.
Я бы ни за что не вышла за Кена, если б знала, что во мне демон сидит. Но
он, проклятый, подал голос только в прошлом году. У меня тогда киста
обнаружилась, несколько
опухолей сразу, и врач решил, что это рак.
А я догадалась: эти опухоли в меня давно вложили. И потом, когда оказалось,
что опухоли доброкачественные, а Кен после операции был так счастлив, во мне
что-то
начало двигаться - в том самом месте, где была киста, и демон начал говорить мне
всякие гадости, а теперь он еще и моим голосом разные вещи вслух говорит. Кен
знает, что
во мне что-то сидит, но не знает только, как оно туда попало. Кен вообще очень
много всего знает; он, например, знает, как нужно жить, и живет ради меня. В нем
- вся моя
жизнь, а я даже поговорить с ним не могу! Я не могу буквально ни слова сказать,
потому что эта дрянь тут же завладевает моим собственным языком и начинает моими
устами
говорить всякие гадости! Кена это очень огорчает, а я не знаю, что же мне
делать. И Кен каждый раз уходит тяжелой походкой, такой печальный, и углы рта у
него опущены. И
снова возвращается к работе. Он все время работает, но почему-то толстеет. Ему
бы не нужно есть так много жирного, в такой еде слишком много холестерина. Но он
говорит,
что у него потребность в жирной пище, что он всегда так ел. И с этим я тоже не
знаю что делать.
Мне просто необходимо с кем-то поговорить, посоветоваться. Демон с
женщинами не разговаривает, значит, я-то могу! Мне бы очень хотелось поговорить
с миссис Мак-Эн.
Но она слишком высокомерная. Все преподаватели университета - жуткие снобы! К
тому же миссис Мак-Эн ужасно быстро говорит и при этом еще бровями двигает. Да
ее только
такая же, как она сама, и поймет! А она скорее всего подумает, что я просто
сумасшедшая. Только я не сумасшедшая! Это во мне демон сидит. И не сама я его
туда впустила!
Еще я могла бы поговорить с той девушкой, что живет в домике с
остроконечной крышей. Но она такая молоденькая. И они каждый день куда-то
уезжают на своем
грузовичке. И она тоже из этой университетской компании.
И, наконец, та пожилая женщина, что приходит изредка в "Хэмблтон" за
продуктами.., чья-то бабушка.
Миссис Инман. Она выглядит очень доброй. Хотелось бы мне поговорить с нею!
ЛИНСИ ХАРЦ
Люди тут, в "Убежище Ханны", такие странные, что доверять им вряд ли стоит.
Эти Шото, например. Посмотришь и скажешь: ну и ну! Он-то, правда, довольно
милый, только
целыми днями бродит по территории мотеля и непрерывно чем-то занят: то копается
в рукаве большого ручья, который специально отделил и направил на свою
территорию,
чтобы и тут вроде как игрушечная река текла; то какую-то клумбу пропалывает, то
что-то подрезает, то что-то подчищает граблями; а тут на днях, в самый полдень,
в жару мы
идем домой с пляжа, а он еловые иголки на дорожке собирает - в точности как
домашняя хозяйка подбирает нитки с ковра! А над своим игрушечным ручьем он
построил
маленькие мостики, на берегах сделал "скалы" и камушками выложил все тропинки,
что ведут от одного домика к другому. И каждый день кладет камни по-новому. То
выстроит
их "по ранжиру", то еще что-нибудь придумает.
А миссис Шото наблюдает за ним из окошка кухни.
...Поділитися у соцмережах
