Жанр: Фантастика
МОРСКАЯ ДОРОГА
...о не заинтересовали. Она же ни одной истории до конца дослушать не
может. И сама не умеет одно с другим соединить, чтобы история получилась. Ничего
из нее
не выйдет!
В моей-то семье никогда никаких особых талантов не было; теперь, наверно,
все мои родственники уже умерли... Возможно, впрочем, кто-то еще есть в Огайо,
потомки
Минни. Джейн не раз спрашивала меня о моей семье, о нашей родне, да только что я
о них знаю? И какое мне, в сущности, до них дело? А из семьи я рано ушла, на
Запад
уехала. С Джеком Шоу. С мистером Шоу.
В 1883 г, я приехала на Запад. В Оуихи. На заросшие горькой полынью
пустоши, покрытые снегом. А всех своих родных я оставила там, далеко. И нашу
корову, нашу белую
корову и пруд, который вечерами казался серебряным. Нет, белая корова была
позже, на молочной ферме в Калапуйе. А то была мамина рыжая корова, которая все
мычала, и я
спросила маму: "Почему коровка плачет?" - а она мне ответила: "Она плачет о
своем теленочке, детка. О Перли. Продали мы теленочка-то".
И я тоже заплакала: так жалко стало свою любимицу Перли. Но я уехала оттуда
с мистером Шоу и все это оставила позади. Свой медовый месяц мы провели в
спальном
вагоне поезда. В постели. "Свадебное путешествие, мэм!" - сказал, смеясь,
носильщик, и мистер Шоу дал ему на чай пять долларов. Пять долларов! Мы сели на
поезд в Чикаго,
на вокзале "Юнион Стейшн" - как часто я вспоминала его! Высокие мраморные стены
залов, поезда, отправляющиеся в восточном и в западном направлении, дымок над
паровозами, громкие голоса людей... Холодный ветер дул на "Юнион Стейшн". Но еще
холоднее был ветер, когда мы сошли с поезда посреди этих солончаковых пустошей,
заросших полынью и засыпанных снегом. Был уже вечер, вблизи не было видно ни
огонька. И даже никакой платформы возле путей не было. Пять домиков на заросшей
полынью
пустоши.
Господи, теперь я, наверное, никогда уж больше не согреюсь! Мистер Шоу
сходил и привел из платной конюшни лошадь, а я ждала его возле наших чемоданов.
Мы уселись и поехали по голубой заснеженной долине к нашему ранчо. Как же
там было холодно! А как смеялся Джек Шоу, когда обыгрывал меня в крибедж по
вечерам! Он
всегда меня обыгрывал. И как при этом сияли его глаза! И он все кашлял,
кашлял... И мой сын, и мой сын тоже теперь мертв. Кашель. Там было всего пять
деревушек. Оуихи -
это пять домиков и платная конюшня. До города от нас было тридцать миль, и ехать
приходилось на санях через покрытую сухой полынью солончаковую пустошь, сквозь
пургу...
Господи, каким дураком оказался Джек, согласившись работать на этом ранчо! Оно
за пять лет свело его в могилу. У него были такие ясные глаза. Он мог бы стать
великим
человеком.
В моей семье никогда особых талантов не было. Моя младшая сестренка Винни
умерла от коклюша. Она кашляла, а рыжая корова жалобно мычала. А белая телочка
стоит
вечером в пруду, и вода под луной переливается, как ртуть, и я зову ее: идем,
Перли, идем! Моя любимица, та самая, которую я сама выкормила из рожка, когда
умерла ее
мать. А потом мы с Сервином тоже поступили как полные идиоты, решив купить эту
молочную ферму; теперь-то я это понимаю. Хотя Сервин все-таки немного в этом
деле
разбирался. Интересно, сколько можно было бы сейчас получить за эту землю в
Калапуйе?
А вот если бы Сервин не умер, я бы так там и жила все эти годы? И никогда
не приехала сюда, на побережье, на край света, где все на свете кончается? И
жила бы попрежнему
в той долине, со всех сторон окруженной холмами? Красивая местность,
как в Огайо. Это страна обещаний, Фанни, здесь все обещания сбываются! Так
говорил мой
Сервин. Бедный Сервин! И он, и Джек Шоу, они оба так тяжко трудились! Так тяжко!
И умерли совсем молодыми. Но у них была надежда. У меня-то надежды всегда было
маловато,
так, чуть-чуть, чтобы как-то выжить, чтобы просто продолжать жить. Разве ты не
надеешься на господа, Фанни? - спрашивал меня Сервин, уже умирая. А что я могла
ему
ответить?
Малышка Винни теперь у боженьки, говорила мне мама, и я отвечала: ненавижу
этого бога! Зачем ты отослала ее к нему? Ты не должна была продавать ее какомуто
богу!
Мама тогда так и уставилась на меня и долго-долго смотрела. Но ни словечка не
сказала.
Ох, больна я! И пахну пылью.
Расцветка у моей корзиночки - словно птичье оперенье: светло-коричневый
прутик и темно-коричневый, светло-коричневый и темно-коричневый. Я совершенно
отчетливо
вижу, как они переплетаются. Мне приятно смотреть на эту вещицу, приятно брать
ее в руки. Хорошенькая. Сейчас она стоит на шифоньере в комнате Лили. Девочка
хранит в
ней свои ракушки. Хорошо бы подержать в руках ракушку, такую прохладную и
гладкую. Светло-коричневые и темно-коричневые прутики рядами, корзиночка
аккуратная,
крепкая...
Полоски и отметины на раковинах, на крыльях птиц...
Тоже аккуратно так сделаны, точно выписаны. Как буквы. Корзиночка была у
меня тогда единственной хорошенькой вещицей. Шарлотта обещала, правда, прислать
мне
бабушкину брошь из опала, когда я устроюсь в Орегоне, да так и не прислала.
Написала, что ювелир в Оксфорде сказал, что это не опал, а простое стекло, и ей
якобы стыдно
посылать мне какую-то подделку. Я попросила ее все-таки прислать брошь, но она
так и не прислала. Глупая женщина! Мне было бы так приятно получить ее. Я до сих
пор ее
вспоминаю, хотя прошло уже столько лет. Глупая женщина!
Ох, как все болит, как болит все тело, я больна, больна... Она часто
заходила ко мне, эта Индейская Фанни, когда здесь еще всюду был лес - до самых
дюн; и лесорубы еще
не появились, и домов не было, и дорог...
И темные лесистые холмы подступали к самым дюнам, и огромные ели склоняли
вершины, роняя иглы на песок, и в лесу бродили лоси и водились цапли, и я
привезла детей
сюда, потому что крохотный Джонни задыхался в той пыльной долине, на той пыльной
ферме от запаха сухого коровьего помета; и мне не хотелось больше никаких ферм,
никаких ранчо, никакого скота и никакого кашля! И я продала и ферму, и все стадо
Хинману, взяла детей и увезла их сюда, на запад, в темноту леса. Под эти ели. И
глядя изпод
них на ярко блестевшую воду, я видела, как радостно бегает по песчаному
пляжу моя дочь. И она, та старая женщина, Индейская Фанни, тогда заходила ко мне
порой, хотя
и нечасто.
И я иногда ходила к ней, в ее хижину за Рек-Пойнт, и мы с ней подолгу
беседовали. И я купила у нее эту корзиночку за два четвертака. Не для детей. Для
себя. Я хранила
в ней свои заколки для волос; она всегда стояла на полочке в маленьком чулане.
"Зачем только ты туда едешь? - спрашивали меня Ада Хинман и Генриетта Куп.
- И что ты там будешь делать, на берегу океана? Ведь это же настоящий край
света! Ни
одной дороги!" - "Легкие Джонни мне важнее", - сказала я. "Но там ведь даже
церкви нет! Самая ближайшая - в Астории!" Я не проронила ни слова.
Эти темные деревья, эта светлая вода и этот песок, который никто не может
ни пахать, ни использовать как пастбище... Да, я жила здесь, на краю света.
И у нас с тобой одинаковые имена, так я сказала Индейской Фанни.
ЛИЛИ, 1918
Мертвый - это дыра. Мертвый - это квадратная черная дыра. Мама встала из-за
стола, всхлипывая и приговаривая: "Ах, Брюв, Брюв!" Бабушка ничего не говорила.
Я слушала,
как мама плачет, огоньки так и мелькали у меня перед глазами - вверх-вниз,
вверх-вниз. Бабушка сказала, что я могу пойти и поиграть, но она как-то
неласково это сказала.
К нам приходили очень много людей. И я играла с малышкой Ванитой, а Дики и Сэмми
изображали ковбоев и индейцев и все время нарочно бегали под рододендронами, где
мы
себе сделали домик. Потом мне разрешили пойти обедать к Дороти, но ночевать у
нее не разрешили, а велели вернуться домой. Я пошла спать, и сперва в комнате
было темно, а
потом она вдруг наполнилась чем-то белым и плотным, и это белое стало сдавливать
меня так, словно хотело раздавить меня в лепешку, чтобы я совсем мало места в
своей
комнате занимала, и все вокруг заполнилось этим белым, и я совсем не могла
дышать. И тут пришла мама, и я сказала ей, что это тот самый Газ.
А она сказала, нет, нет, дорогая, что ты! Но я-то знаю, что это был Газ.
Дики Хэмблтон говорил, что у тех, кто попал под Газ на войне, изо рта шла желтая
пена, как у
лошади мистера Келли, когда она умирала, а сам Дики, рассказывая об этом, все
держался за шею и кашлял, бух-бух, но только он ничего об этом Газе не знал. Не
у него же
дядя от Газа умер. Об этом в Астории в газете писали. Водопад имени героя
американского экспедиционного корпуса Джона Чарлза Оузера. Черная квадратная
дыра с зеленой
травкой вокруг. Я теперь боюсь, что этот Газ опять придет ко мне в комнату. И
каждую ночь, стоит мне лечь в постель, как все становится белым и начинает
давить на меня,
и я зову маму, и она приходит. Когда она со мной, все хорошо. Я бы хотела, чтобы
кот Мышелов спал у меня, и мама бы позволила, да только бабушка говорит, что
нельзя - изза
того, что у меня что-то с дыханием. Может быть, теперь бабушка умрет? У меня
уже есть один умерший дядя. Я знаю, что такое мертвый. Он Умер За Свою Страну. Я
ненавижу
Дики Хэмблтона!
ДЖЕЙН, 1902
Я пишу свое имя на обжигающе горячем песке. Ветер унесет его прочь, море
слизнет буквы с песка, и мне это приятно. Мне вообще нравится писать свое имя.
Нравится
подписывать свои школьные тетрадки и контрольные работы: Джейн Ш. Оузер, Джейн
Шоу Оузер.
Сервин Оузер не был мне отцом, он был отцом Брюва.
А моего отца звали Джек Шоу, и я его хорошо помню: печка, раскаленная
докрасна, и он стоит возле нее, высокий и очень худой, и на волосах у него снег,
и он
наклоняется ко мне, и от него пахнет коровами, сапожной кожей и дымом. А дыхание
его всегда пахло снегом, и это было очень приятно. Мне очень нравится мое имя.
Я люблю писать его: ДЖЕЙН. Простушка Джейн, простушка Джейн, любила шведа,
а с датчанином поженилась, простушка Джейн, простушка Джейн, проглотила окошко
да стеклом
подавилась. Ха! Я люблю что-нибудь напевать. Ну вот, теперь я подписалась под
своим пляжем. Это мой пляж. Частная собственность - и "нарушителей ждет судебное
преследование". Это "Пляж Джейн". Бегите отсюда в страхе, простые смертные! Не
вздумайте преступить эту черту! Хотелось бы мне, чтобы Мэри была здесь со мной?
Нет, не
хочу. Это только мой пляж. Сегодня - только мой. И мой океан. Сегодня он
принадлежит одной Джейн. Джейн одной, Джейн одной... Набегалась по песку - пора
и домой! И по
песку набегалась, и по камням. Босиком. Я никогда не выйду замуж! Мэри может
выйти замуж. Мэри замуж невтерпеж. Мэри, эй, веселей! А я выйду замуж за
датчанина. Да, я
выйду замуж за человека из далекой-предалекой страны! Нет, я никогда не выйду
замуж! Я буду жить в той хижине, которую мама купила. В НАШЕЙ СОБСТВЕННОСТИ на
Бретон-Хэд.
Я буду жить там одна, стану старой и начну пронзительно кричать по ночам, как
чайки или как совы. Моя Собственность. Мой пляж. Мои холмы. Мое небо. Любовь
моя! Что бы со
мной ни случилось, я уже люблю свое будущее. И я бы очень хотела в будущем быть
здесь. Я люблю свое имя, я люблю все любить. Следы моих ног на обжигающе горячем
песке и
на прохладном мокром песке словно пишут за мной какие-то слова, когда я бегу
вдоль пляжа, бегу, исполненная любви, и пишу свое имя. Джейн, бегущая одна по
пляжу, десять
пальчиков и две босых ступни - от Бретон-Хэд до Рек-Пойнт; а потом прямо в море
и сразу назад! Юбка намокла, с нее капает вода, но ты, волна, меня не поймаешь!
ФАННИ, 1906
Я выдвинула предложение изменить название поселка, как только стало
известно, что у нас скоро будет свое почтовое отделение - над магазином. Уилл
Хэмблтон хотел,
чтобы и это место называлось Бретон-Хэд, потому что звучит хорошо и будет
привлекать сюда летом отдыхающих из Портленда. Старый Фрэнк и Сэнди предпочитали
название
Рыбный Ручей. А я сказала, что это вообще не название; в Орегоне любой ручей -
рыбный; а у этого места есть свое собственное название.
"Разве твой отец, Сэнди, не называл его Клэтсэндкрик? - спросила я. - А
ведь он жил здесь практически с самого начала". Сэнди тут же головой закивал:
это она, мол,
верно говорит. Он сказал, что старый Алек даже, оказывается; на своей карте это
название написал:
"Лэтсэнд" - так уж он расслышал. Но мне-то название Клэтсэнд та индейская
женщина сказала. Так называлась ее родная деревня. И я повторила: "Рыбный Ручей"
никак не
годится для городка, в котором даже свое собственное почтовое отделение есть, да
еще и новая большая гостиница строится! В общем, Уилл начал все сначала и без
конца
твердил, что нам нужно достойное и одновременно привлекательное название, чтобы
сюда курортники ехали, они, мол, нам очень нужны. И я тогда сказала, что лучше
всего
новое почтовое отделение назвать Клэтсэнд, поскольку настоящие старожилы так наш
городок всегда и называли. Тут уж и Фрэнк начал кивать головой, как китайский
болванчик. Они все здесь воображают себя настоящими горными жителями, чуть ли не
участниками экспедиции Льюиса и Кларка "Мериуэзер Льюис (1774 - 1809) -
американский исследователь, руководитель экспедиции Льюиса - Кларка (1804 -
1806); Уильям Кларк (1770 - 1838) - американский военный деятель и
исследователь.".
Уилл Хэмблтон - не из старожилов, и им нравится ему об этом напоминать. А я
прибавила только, что Клэтсэнд и есть настоящее название этого места, так оно
когда-то
называлось, и Уилл засмеялся. Он-то знает, что я своего всегда добьюсь.
Когда я приехала сюда из Калапуйи, Джейни было десять, а Джонни - два. И
первую зиму мы прожили в той хижине, за Морской дорогой. Это потом я кое-что
скопила. Я
восемь лет проработала в магазине, и мне Удалось кое-что скопить. Так что, когда
Хинмены наконец выплатили все, что были мне должны за ферму, я купила тот
участок земли
на Бретон-Хэд и старое поместье Келли, стоявшее на обрыве лицом к морю. В общем,
та еще собственность! Пятьдесят акров за пятьдесят долларов. Но старику я
понравилась.
Он сказал, что ему, так или иначе, пятьдесят долларов нравятся больше, чем кусок
скалы. Там все деревья были спилены или выкорчеваны, но несколько штук и коекакая
поросль все-таки остались, и теперь деревья постепенно возвращаются. Там есть
два хороших родника, один превращен в колодец. Я собираюсь снести старый
домишко, уж
очень он ветхий. Теперь я хозяйка этой земли, а также владею половиной магазина
и никому ничего не должна. Если бы Сервин пожил еще, у меня бы, наверное, кругом
долги
были, и я бы до самой смерти рабским трудом за них расплачивалась. Мне бы очень
хотелось построить на Бретон-Хэд дом - дом на своей земле! Вскоре в городке
будет
слишком людно, особенно когда закончат эту гостиницу, когда понаедут отдыхающие
из Портленда. Еще два больших дома строятся на Льюис-стрит. Я, возможно, тоже
могла бы
построить дом в городе и сдавать его внаем или продать. Уилл Хэмблтон вырубает
все старые деревья вдоль Морской дороги и скупает там участок за участком. Скоро
здесь
повсюду будут одни дома.
А в ту первую зиму я никак не могла справиться с протекавшей крышей
проклятой лачуги. Просмоленную парусину, которой я накрывала крышу, постоянно
сдувало ветром,
и, стоило пойти дождю, приходилось подставлять тазы и ведра. А дожди здесь
бывают часто, ох как часто! Я и не знала, что такое затяжной дождь, пока сюда не
приехала.
Зимой, когда порой выглядывало солнышко, малыш Джонни все пытался поймать
солнечный зайчик - не знал, что это такое. Но вот, бывало, идешь под деревьями,
под темными
старыми елями, где, казалось бы, вечно таится мрак, и вдруг делаешь шаг - и
перед тобой сплошной свет! Ведь берег океана даже в дождь будто пронизан светом.
И этот свет
отражается от воды. Я не раз видела, как в дождь между тучами и морем движутся
струи воды, похожие на высокие белые колонны прекрасного здания, и между ними
пробиваются
солнечные лучи. Я бы назвала это зрелище "Домом Славы".
В тот год лоси часто выходили прямо на пляж. А теперь почти совсем не
приходят. Но иногда я все же вижу их - подальше от берега, в лесу; они
пробираются через
болото, что тянется вдоль ручья. А тогда они приходили на берег через дюны,
словно стадо обыкновенных коров; такие высокие, с большими спокойными ясными
глазами...
Ну что ж, старый Фрэнк, кажется, перешел на сторону Уилла, потому что Уилл
- человек богатый. Теперь и Фрэнк говорит, что название особого значения не
имеет и не все
ли равно, как город будет называться. Но я сказала, нет, это имеет значение! Это
место называлось когда-то именно так: Клэтсэнд! Это его ИМЯ! И нет на свете
другого
такого места, которое называлось бы Клэтсэнд! Тут они все засмеялись, и я, в
общем, своего добилась. Впрочем, прошение о переименовании уже было послано. Я
его еще во
вторник отправила!
ЛИЛИ, 1924
Когда я буду выходить замуж, у меня будет четыре "подружки", одетых в
розовые и белые платья. А себе я закажу платье из белых кружев с серебряной
ниткой и еще фату,
а "букет невесты" пусть мне сделают из бутонов розы, белых и нежно-розовых. И я
куплю серебряные лайковые туфельки. А "букет невесты" брошу так, чтобы Дороти
непременно
смогла его поймать. Автомобиль будет белый, с открытым верхом, и после церемонии
в церкви мы поедем в Портленд и проведем свой медовый месяц в отеле "Малтнома",
в
специальных апартаментах для новобрачных.
А может быть, я устрою себе бело-голубую свадьбу и своих "подружек" одену в
голубые платья с пышными Рукавами и белыми поясами; и туфельки у них тоже будут
белые.
Своими "подружками" я выберу Марджори, Эдит, Джоан и Ваниту, а Дороти будет
Почетной Подружкой Невесты и наденет серебряный пояс и серебряные лайковые
туфельки. Мое
свадебное платье будет из белых и серебристых кружев и с таким маленьким стоячим
воротником, как на новом платье у Мэри Энн Бекберг. И еще я куплю себе
серебряные
лайковые туфельки с таким забавным, как бы подрезанным каблучком, а букет закажу
из бутонов белых роз и каких-нибудь синих цветов, и попрошу перевязать его
серебряной
лентой, и сделать большой бант с длинными концами...
Мы, собственно, могли бы все поехать в Портленд на поезде и устроить
свадьбу прямо там, в той каменной церкви с колокольней. Тогда в портлендских
газетах
напечатали бы объявление о том, что мисс Лили Херн из Клэтсэнда выходит замуж.
У матери Дороти сохранилась старинная кружевная накидка; ее уже сто лет
передают из рук в руки и хранят в специальном сундучке, пересыпав камфорой и
завернув в
старую пожелтевшую бумагу. Дороти показывала мне ее. Я буду ее Почетной
Подружкой, когда она будет выходить замуж. Мы обещали друг другу. Жаль, что у
нас нет такой
кружевной накидки! У бабушки никогда не было красивых вещей. Она вечно ходила в
своих ужасных растоптанных башмаках и жила на задворках бакалейной лавки. А маме
она
оставила наш дом, потом тот дом, в котором сейчас живут Брауны, и еще участок
земли на Бретон-Хэд, на краю обрыва, и этот участок теперь весь зарос лесом.
Жаль, что она
не купила вместо этого участка дом Норсмена! Мы бы тогда могли сейчас в нем
жить. Я слышала, как мистер Хэмблтон говорил маме: "Вот это настоящий особняк,
Джейн.
Странно, что твоя мать его не купила. Купила какой-то недостроенный дом, с
которым еще возни полно!" Вот если в доме Норсмена подправить крыльцо и все
выкрасить в белый
цвет, а внутри сделать сверкающие паркетные полы, то получится настоящий дворец;
тогда можно было бы устроить мою свадьбу прямо там, и свадебный кортеж спускался
бы по
широким ступеням крыльца, и длинный кружевной шлейф моего платья несли бы
забавная крошечная девочка-дюймовочка в розовом и крошечный мальчик в
коротеньких синих
штанишках; это мог бы быть, например, Эдвард. И оркестр заиграл бы "Вот невеста
идет!", приветствуя меня, гордо спускающуюся по начищенным до блеска и
расходящимся
веером ступеням...
Я, конечно, могла бы поехать в Портленд, поступить там в школу для девочек
и завести себе задушевную подружку, а когда соберусь выходить замуж, то сыграть
свадьбу у
нее, где-нибудь в фешенебельном районе Уэст-Хиллз, в особняке с паркетными
полами и дорогими обоями в виде пейзажей. И, когда я буду спускаться по
сверкающим ступеням
лестницы, одетая в серебряные и белые кружева в окружении целой стайки
прелестных дебютанток, а оркестр будет играть "Вот невеста идет!", и отец моей
подруги, высокий,
благородный, с сединой на висках, отодвинет моего жениха и возьмет меня под
руку. А мои фрейлины подхватят шлейф из белых и серебряных кружев... Мисс Лили
Херн из
Клэтсэнда...
Нет, мисс Лили Фрэнсис Херн из Портленда выходит замуж! "Букет невесты"
тогда был бы из флер-д'оранжа, его привезли бы морем из южной Калифорнии. Но я
бы все равно
бросила его только Дороти!
ДЖЕЙН, 1907
Вот для чего я появилась на свет.
Я ношу черную юбку, белую блузку, белый фартучек, а к волосам прикалываю
белую шапочку. Волосы я кокетливо спускаю двумя локонами на щеки, а остальные
взбиваю,
подкалываю шпильками и высоко зачесываю.
Я принимаю заказы посетителей и улыбаюсь. Приношу им подносы с едой.
Женщины одобрительно посматривают на меня: двигаюсь я ловко и быстро и всегда
выгляжу очень
аккуратной и опрятной. Мужчины же мною откровенно любуются. Оборачиваются, ищут
взглядом.
Я видела, как дрожат их руки, когда я прохожу мимо - легкая, точно
дуновение ветра, - и как краснеет у многих шея над целлулоидным воротничком.
Спасибо, мисс. Я хожу
туда-сюда через болтающиеся двери, отделяющие жаркую кухню, полную шума и
криков, от прохладного зала ресторана, где слышится лишь негромкий шелест
голосов. Я таскаю
тяжеленные подносы, нагруженные тарелками с едой или тарелками с объедками, с
обгрызенными костями, с непрожеванной и выплюнутой пищей, с пустыми и наполовину
полными
стаканами, покрытыми отпечатками жирных пальцев, Я ставлю на стол горячее в
красивом блюде, изящно разложенное, ароматное, аппетитное. Я собираю со столов
грязные
тарелки, блюда, салатницы в потеках соуса.
Я ставлю на поднос большой графин из-под вина и легко уношу его. И вся я
легкая, чистенькая, светлая, милая, и это я даю пищу голодным. Я оставляю
порядок, чистоту и
изобилие пищи всюду, куда прихожу.
Я всем нравлюсь, всех удовлетворяю. Но не ради этого хожу я между
столиками, пролетаю, легкая как ветер, за креслами посетителей. Нет, не для
этого родилась я на
свет! А потому - что ОН стоит сейчас у стойки слева, склонив темную голову над
меню, потом поднимает глаза и видит меня. Я была рождена для того, чтобы он мог
меня
увидеть! А он был рожден для того, чтобы его могла увидеть я! Он - для меня, а я
- для него; лишь для этого пришли мы в этот мир, к свету солнца и звезд, к
звукам моря, к
земным просторам.
ФАННИ, 1908
Она всегда была хорошей, светлой девочкой - истинная дочь своего отца.
Очень хорошо училась в школе. Получала награды за грамотность, за сочинения по
литературе, за
работы по математике. В "Юнион-скул" на карнавале она исполняла роль принцессы
Весны.
Она играла главную роль в пьесе, которую девочки старших классов поставили
в "Финн-холле" в Саммерси.
Она тогда несла в руках целую охапку калл и напевала:
Ах, все равно, что обо мне подумают мужчины!
Что мне до них? Что мне до них?
И приподнимала свои пышные юбки и, держась, точно королева, склонялась в
глубоком реверансе. И где только они этому учатся? Откуда они все это знают?
С утра до вечера носится по пляжу, как птица-перевозчик, а уже на следующий
день - "Что мне до них?", и голосок такой звонкий и приятный, и держится, как
королева, и
ничуть не смущается на сцене в ярком свете прожекторов, и все вокруг ей
аплодируют... Только я не могла. Я просто пальцы не могла расцепить от волнения,
пока занавес не
закрылся. Интересно, чего это я так волновалась за нее? Почему я всегда так за
нее боюсь? Она никогда не попадала в неприятности. Она всегда все делала хорошо,
как
надо. Ах, наша Джейни! - восхищаются все. Джейни поджидала нас возле гостиницы.
Какой же она все-таки стала красавицей!
Когда Мэри убежала из дому с этим никчемным Бо Водером, даже не выйдя за
него замуж, я искренне сочувствовала Элис Морз, но чего, собственно, она
ожидала?
Ведь она позволяла Мэри и краситься, и кататься на машине с любым лесорубом
или портовым грузчиком, а то и с такими, что живут случайной работой в
приморских
городах! А Джейн, хотя она всегда с Мэри дружила, никогда не отправилась бы
кататься в такой компании!
И я ни разу не испытывала по этому поводу ни малейшего страха. Джейн себе
цену знает. Она очень хорошая девочка. И очень похожа на Джека Шоу - такая же
высокая,
тонкая, и глаза такие же ясные, и всегда готова улыбнуться, рассмеяться. Но
гордая. А Джонни будет очень похож на Сервина, такой же простой и милый.
Мне с ним легко. И за Джонни я тоже не опасаюсь.
С ним ничего плохого случиться просто не может. Но почему же я так боюсь за
мою девочку? Мне страшно даже произносить эти слова: "Моя девочка". Слишком
многое
оказывается поставленным на карту.
"Ненавижу игру в покер при низких ставках", - всегда говорил Джек Шоу.
"Ставка - доллар, Фан?" - говорил он, раскладывая вечером доску для игры в
крибедж у нас на
ранчо, а сухой снег тихо шуршал по стенам. "Я и так уже должна тебе десять тысяч
долларов, Джек Шоу!" - говорила я. "Ничего, Фан, давай еще разок сыграем, ставка
- доллар!
А при грошовых ставках и играть-то бессмысленно".
Нет, я боюсь не Лафайета. Он, кажется, человек неплохой при всех его
городских замашках, и я точно знаю, что он в нее влюблен без памяти. Оба они
друг в друга
влюблены. Так что ж, выходит, я этого и боюсь?
А что значит "быть влюбленным без памяти"? Джек Шоу.
Моя любовь - это Джек Шоу. В то самое мгновение, когда я увидела его у
прилавка с упряжью в магазине Оксфорда, я влюбилась в него без памяти. И сразу
поняла, для
чего родилась на свет. Когда влюбишься без памяти, все кажется таким простым и
ясным. Все на свете. И вся твоя жизнь - в одном человеке, в одной душе Любые
обещания
выполняются. И любые обещания нарушаются. В любви ты ставишь на карту все. Все
богатство мира, цену собственной жизни. И это вовсе не значит, что в ит
...Поділитися у соцмережах
