Жанр: Фантастика
МОРСКАЯ ДОРОГА
...к-то
не по-настоящему; по-настоящему он ей не нужен. Ей и себя самой вполне хватает,
она вся
такая круглая, целостная, как земной шар. И я очень люблю ее, потому что она
смотрит на меня из своего круглого целостного мира и берет меня к себе, так что
я оказываюсь
уже не на краешке земли под открытым небом.
С тех пор, как началась война, я уже не могу гулять по берегу моря под
открытым небом. Даже, пожалуй, с тех пор, как появились ангелы. Они теперь кудато
исчезли, но
я все еще боюсь шума их крыльев - там, на берегу.
"Ох, Лили, - говорит Дороти, - перестань бормотать себе под нос, ты что,
Лили, совсем с ума сошла! Посмотри-ка, Лил, хорошенький у меня малыш, а? Слушай,
ты не
присмотришь сегодня за ребятишками? Мне нужно смотаться в Саммерси.. А знаешь,
Лили, дочка у тебя такая светлая, такая светлая, просто чудо, верно?"
Дороти легко может произносить все эти слова. Она их не боится. И она - моя
настоящая любовь.
ДЖЕЙН, 1966
"Ангельское дитя, - говорит Лили, когда Джей подбегает к ней с вопросом или
приносит красивый цветок. - Иди к Лили, ангелочек!"
Руки Лили тоньше, чем ручки ребенка.
Мне семьдесят девять лет, но я понятия не имею, что такое любовь. Я смотрю,
как умирает моя дочь, и думаю, что она никогда ничего особенного для меня не
значила,
разве что разбила мне сердце. Но в таком случае отчего разбиваются сердца?
Не понимаю. Я, видно, не могу отличить, что правильно, а что - нет. Я
думала, что Лили была не права, когда осталась дома и отказалась от лечения. Я
думала, что и
Вирджиния была не права, когда приехала сюда, чтобы быть с матерью, бросив все,
к чему она стремилась, работу, университет - все! Она говорит, что со следующего
года ее
берут на полную ставку в колледж в Саммерси. И утверждает, что очень этого
хочет. И хочет остаться здесь. Я считала, что она поступила не правильно, родив
ребенка
невесть от кого, от человека, за которого она даже и замуж-то выходить не
хотела. Да, мне казалось, что все это не правильно. Но что я знала?
Да я бы без нее просто не справилась! Я не в силах ухаживать за Лили.
Иногда и руку не могу поднять. Даже кота не могу взять на колени - должна ждать,
пока он сам
прыгнет. Ну иди же ко мне, старый Пушистик! И он еще хитрит: делает вид, что
никуда не торопится, садится, начинает умываться... И еще эта сиделка...
Специальная сиделка
по уходу за раковыми больными.
Они произносят это слово прямо вслух, открыто. Никогда никакого рака у нас
в семье не было; разве что тот случай, о котором мне мама рассказывала, когда у
ее матери
в Огайо было что-то странное: бабушке показалось, что у нее какое-то маленькое
зернышко к пальцу на ноге прилипло, она взяла, да и содрала эту штуку, особенно
не
задумываясь, а ранка кровоточила всю ночь, да так, что насквозь промокли все
простыни. Но рака у нее все-таки не было, не было его и у мамы, и у меня.
Я эту женщину, сиделку эту, терпеть не могу! "Это лекарство их полными
дураками делает", - говорит она. Или еще: "Они не догадываются, ЧТО для них
самое лучшее!" - и
она говорит это прямо при Лили, словно Лили - младенец или идиотка! Но она
сильная, выносливая и дело свое, похоже, знает. И Лили ее выходки терпит. Лили
терпеливая - со
всеми на свете. Всю жизнь. Честное слово, мне порой перед нею просто стыдно за
себя.
Я могу вздохнуть свободно, только когда приезжает Вирджиния с малышкой и
эта сиделка уходит. По вечерам мы остаемся вчетвером, Джей спит. Лили тоже
дремлет, а мы с
Вирджинией сидим и беседуем, или она проверяет работы своих студентов, или мы с
ней играем в криббедж. Обычно выигрываю я. Это единственное, в чем Вирджинии
никогда не
везет. Я ей вчера вечером сказала: "Ты запросто выигрываешь премии за свои
стихи, но даже не надейся подзаработать, играя в карты!"
Лили была права, что решила умереть в своем родном доме; и Вирджиния была
права, позволив ей это. А я не хотела, чтобы она умирала здесь. Я не хотела,
чтобы моя дочь
умирала здесь. Как не хотела, чтобы она здесь жила. Но ведь и она не хотела
переезжать сюда. Она родилась в большом городе, но вся ее жизнь прошла в
Клэтсэнде, в домишке
на Хэмлок-стрит. Она никогда не уезжала оттуда дольше, чем на неделю, если не
считать той единственной поездки на Всемирную ярмарку, которая была перед
войной. А вот ее
дочь будет жить здесь, в этом доме, в моем доме. Вирджиния, зачатая в той
постели, где сейчас умирает ее мать. В той самой маленькой комнатке. С зарослями
рододендрона
под окном. Вирджиния ответила мне прямо, она всегда отвечает прямо: "Да, -
сказала она, - если ты оставишь мне дом на Бретон-хэд, я буду там жить". И
прибавила:
"Я очень люблю Лос-Анджелес, но сейчас у меня слишком много дел, так что я
лучше буду жить здесь". - "А как же твоя работа в университете?" - спросила я, и
она
сказала: "Преподавать я могу и здесь. И не хуже, чем там! - и рассмеялась. - И
если ты оставишь мне свой дом, то я буду там жить и Джей тоже вырастет в твоем
доме".
Мне так приятно знать это! Мне так приятно видеть Вирджинию, я всегда
радуюсь ей. Она так похожа на Лафа - она так же высоко вскидывает голову, а
смотрит чуть
искоса, и глаза у нее при этом так и сверкают.
Я считала, что она была не права, позволив Лили поступить так, как она
хотела, и остаться дома; я считала, что она была не права, родив ребенка без
отца; не права,
что переехала сюда из Лос-Анджелеса. Но теперь я догадываюсь, в чем дело: мы
просто привыкли, что если женщина чувствует себя абсолютно свободной, то она
всегда не
права.
А ведь и я скучаю по своей свободе. Пробежаться бы босиком по берегу до
Рек-Пойнт в полном одиночестве!
Когда вчера зашел Эдвард, я думала, пока мы с ним беседовали, что получаю
удовольствие, очень близкое к тому, какое получала когда-то, пробежавшись
босиком по
пляжу. Да, самое лучшее теперь - это беседы с Вирджинией и с Эдвардом. Когда я с
ними беседую, я словно по-прежнему в движении, словно мысли мои и душа - это
берег моря,
длинная безлюдная песчаная полоса, набегающие волны и небо над головой. С
Вирджинией мы беседуем о людях - о студентах и преподавателях ее колледжа, о
писателях, с
которыми она встречается, когда путешествует, когда ездит, чтобы получить
очередную награду, или просто на творческих вечерах; мы говорим о здешних
жителях и о тех
людях, которых я знала когда-то. Она любит слушать о том, каким был наш городок
в годы моего детства, и о том периоде, который мы с Лили прожили в СанФранциско.
Для нее
это что-то вроде волшебной сказки. Эдвард не намного старше Вирджинии годами, но
душа у него старая. Возможно, потому что он воевал. Впрочем, даже в раннем
детстве он
отличался серьезностью и задумчивостью.
Вирджиния вечно летает, летает, как цапля, и я зачастую просто не успеваю
за нею. А Эдвард медленно тащится вперед, стараясь прежде внимательно разглядеть
свой
путь, обдумать каждый свой шаг и сделать правильный выбор. Она свободна; он еще
только ищет свою свободу. Но он ее ищет, и это в нем меня восхищает. И, кроме
того,
мужчина, с которым женщина может поговорить искренне, по душам - большая
редкость. По-моему, Эдвард забрал себе всю честность и порядочность, отведенные
небесами
семейству Хэмблтон.
И каждый раз я останавливаю течение своих мыслей и вспоминаю - вслух или
про себя: а ведь Эдвард - родной дядя Вирджинии! Интересно, он сам-то хоть
иногда думает об
этом? Эту тему мы с ним никогда не затрагивали.
Но я никогда больше не разговаривала с Уиллом Хэмблтоном после того дня.
Того дня, когда Лили мне все рассказала.
Больше двадцати лет прошло. Больше десяти тысяч раз проходила я мимо него
на Мейн-стрит, словно мимо бродячей собаки, словно мимо пустого места.
Он довольно быстро научился посылать кого-нибудь другого на почту вместо
себя. Ваниту, или Эдварда, или кого-нибудь из работников магазина - за письмами,
или купить
марки, или отослать посылку. Я его и не ждала. Если он приходил сам, я уходила в
подсобку и ждала там, пока он не уйдет. Стояла, и лицо у меня горело. Но потом
мне стало
все равно. Я всегда могу найти себе занятие и спокойно подождать, пока он не
уйдет. Порой другие посетители приходили на почту, когда он был там, и я просила
их или
подождать, или зайти попозже.
Я знаю, что здешние жители думают о "сумасшедшей Джейн Херн с почты",
которая в течение двадцати с лишним лет точит зуб на Уилла Хэмблтона и делает
вид, что этого
человека не существует, тогда как он владеет половиной всех городских зданий.
Вряд ли я вела себя правильно. Но и сказать, что я была не права, я тоже не
могу. Я просто
делала то, что было в моих силах.
Уилл Хэмблтон воспитал своего старшего сына так, чтобы тот творил зло; он
еще и вознаграждал его за каждый гнусный поступок. Самого парня я бы, наверное,
еще
простила, если бы в этом был хоть какой-то смысл.
Но не его отца. И не вижу никакой причины прощать этого человека.
Я сделала то, что было в моих силах, то есть, в общем-то, ничего. Со злом
ничего нельзя поделать; его можно только отвергнуть. Не притворяться, что его не
существует,
а видеть его, знать, в чем оно заключается, и безоговорочно его отвергать.
Наказание... А что такое наказание? Быть таким, как все, - школьная чушь. Ведь и
в Библии
господь говорит о СВОЕЙ МЕСТИ! А потом месть выходит из-под контроля и заходит
слишком далеко, и обрушивается совсем не на тех, и.., прости их, господи, ибо не
ведают
они, что творят... А кто по-настоящему ведает, что творит? Я, например, нет. Но
я очень старалась понять смысл своих поступков. И я не могу простить человека,
который
даже не пытается понять, даже знать не желает, не зло ли он сотворил! Я думаю,
что в душе такие люди прекрасно понимают, что творят, и делают они это потому,
что
обладают достаточной силой и властью. Зло - это проявление их власти над
другими, над нами. Зло - это власть Уилла над его сыновьями. И власть его сына
над моей дочерью.
Я почти не могу с этим бороться, но я не обязана это приветствовать; и я не
желаю улыбаться тем, кто обладает такой властью, или служить им. Я вполне
способна
повернуться к ним спиной. Вот я и повернулась.
ВИРДЖИНИЯ, 1972
Я по-прежнему как бы ускользаю от самой себя. Существует некая форма.
Морской туман способен принимать разные формы: рука, блестящий внимательный
глаз, след ноги у
кромки прилива. Я должна продолжать преследование, ибо, как говорится, охота уже
сама по себе создает добычу. Где-то там, в этих туманах, есть и я.
Тело - это не ответ. Возможно, это вопрос. Удовлетворяя любовную страсть, я
обрела нечто иное, но не то, что искала. Я верила тому, о чем твердили все
книги, и хотя
моя мать так не считала, но я верила книгам: то, другое, это основа всего,
фундамент жизни. Только я ничего на этом фундаменте не построила. Возможно, это
действительно
прочный фундамент, да только на чужой земле, принадлежащей другим людям. А я
скиталась по этому иноземному царству, словно туристка, глазеющая по сторонам, -
чужая,
растерянная, ошеломленная; словно пилигрим, исполненный надежды и жажды
преклонения, но так и не нашедший пути к своей святыне; я не могла выйти к цели,
даже читая
надписи на придорожных столбах - Любовь, Брак, - и следовала широкими тропами,
протоптанными миллионами прошедших по ним ног. Словно конкистадор-неудачник, я
так и не
сумела попасть в Эльдорадо. И не построила никакой крепости, никакого дома -
так, убежище на одну ночь, шалаш из веток и листьев, какие Строят разве что
дикари. И,
устыдившись, я покинула ту страну, то большое старое королевство; я уплыла на
пароходе без билета, уплыла далеко-далеко, в новый мир. И гам я искала для себя
новую
жизнь.
Тело, плоть - вот в чем весь вопрос. Что может быть ближе телу человека,
чем его дитя, плоть от плоти его, зародившееся и сформировавшееся у него во
чреве из самой
его сущности? И я искала свою сущность в дочери еще до того, как она была
зачата, так что зачала ее, воображая себе некое крошечное тельце, которое буду
любить чистой и
нежной любовью. Но когда она впервые шевельнулась во мне, я знала, что она не
моя и мне не принадлежит. Это была совсем другая жизнь, отчетливо иная, еще
более отличная
от моей, чем любая другая, ибо если бы это было не так, если бы забота об этом
неведомом существе не была поручена именно мне, то как бы я могла так чисто и
нежно его
любить?
Итак, она родилась, вышла из меня вместе с последней длинной волной
невыносимой боли и теперь бегает себе на свободе. Она, конечно, возвращается ко
мне, она
приходит домой в четыре часа, пьет молоко с печеньем, мы с ней можем поиграть у
ручья, и она никогда еще не покидала меня больше, чем на одну ночь, и не уезжала
дальше,
чем на экскурсию со школой, но она убегает от меня, когда захочет. И я чувствую,
как постепенно натягивается та тонкая струна из эфемерной стали, которую она
потянет за
собой сквозь годы и которая постепенно станет такой прозрачной и легкой, что,
когда она совсем уйдет от меня, я едва смогу догадаться, что эта струна все еще
существует; порой я не буду думать о ней неделями, и вдруг резкий рывок заставит
меня вскрикнуть от боли, возникшей где-то внутри меня, в самой глубине моего
чрева и
моей души; резкий рывок и - медленное натяжение, выкручивание невидимой струны,
связывающей наши сердца. Я уже предчувствую это. Я предчувствовала это, когда
она еще
только делала свои первые шаги - не ко мне, а ОТ меня. Она увидела игрушку,
которую ей захотелось взять, встала и сделала свои первые четыре шага именно к
ней. И с
победоносным видом на нее упала. Она всегда шла туда, куда хотела. Но не могу же
я все время бегать за ней. Да и не должна я ее преследовать, охотиться на нее,
как на
дичь. Даже если она - плоть от плоти моей, та, за которой я вечно тащусь следом.
Даже если она - это моя душа, которая делает свои первые шаги и шлепается вниз
лицом,
побежденная, с пустыми руками, не получив вожделенной игрушки, и громко плачет,
требуя утешения.
Ах, эти образы! Они толпятся вокруг меня, собираются в стаю, спешат на
помощь, торопятся меня утешить!
Они берут меня на руки и поднимают на головокружительную высоту! И шепчут,
точно те голоса, которые слышишь в любимой груди, если поплотнее прижаться к ней
ухом: не
плачь, детка моя, все хорошо, не плачь.
Так что же, мои образы обладают плотью? Или же они - это и есть моя душа?
Что это за слова, которым я доверила свою надежду на бытие? Спасут ли они меня?
Удержат ли в этой жизни лучше, чем я могу удержать и спасти свое дитя?
Станут ли они руководить мною в моих поисках или же собьют меня с пути, направят
не в ту
сторону - манящие руки, сияющие глаза, смех в тумане, цепочка следов, ведущих к
кромке воды и уходящих в воду, но не возвращающихся обратно?..
Я должна думать, что они истинны. Я должна верить им и следовать за ними.
Разве есть у меня иной водитель, кроме моих дорогих образов и красивых слов,
манящих
вдаль? Пой с нами, пой! - призывают они, и я вторю им. Это наш мир! - говорят
они и дарят мне рожденный и обкатанный морем шар из зеленого стекла, в котором
отражаются
деревья, звезды. Это наш мир, говорю я, но где в нем я? И слова говорят: следуй
за нами, следуй за нами! И я следую за ними. Охота уже сама по себе создает
добычу. Я
выхожу на пляж, окутанный туманом, пришедшим с моря, и иду в темный лес. На
поляне в лесу стоит темноволосая маленькая старушка. Она дает мне что-то -
чашку, гнездо,
корзинку, я не уверена, что именно, но я это беру. Она не может говорить со
мной, ибо ее родной язык мертв. Она молчит. И я молчу. И все слова словно кудато
ушли.
Сан-Франциско, лето 1959-го
ДЖЕЙН
Половина моей жизни прошла с тех пор, как я впервые увидела наплывающий
сквозь Золотые Ворота туман. Теперь над проливом перекинут огромный красны и
мост. А над
заливом построили двойной мост, и получилось нечто вроде острова, полного огней,
цветущих растений, сказочных башен и фонтанов, но туман по-прежнему тот же, что
и
когда-то. Он наползает с моря, точно гребень огромной неторопливой волны, и
сияющей пеленой накрывает город в солнечные дни.
Один наплыв этой волны - и моста больше нет. Исчез и огромный город по ту
сторону серого пролива. Даже - Башня Солнца у тонула в тумане. И серая вода тоже
по
степенно исчезает. В светящейся холодным серым светом тишине мы бредем по улице
и на ходу едим из бумажного пакета горячие, свежие "френч-фрайз" - тонкие
ломтики
жареного картофеля.
Я привезла девочку в этот "парижский" город, чтобы купить ей платье,
"настоящее платье из Сан-Франциско". Я рассказывала ей, что зеркало в раме из
слоновой кости
куплено "у Гампса", так что нам пришлось отправиться в магазин "Гампс". Там я
купила ей красивую щетку для волос, оправленную в серебро. Она освоилась здесь
буквально за
несколько секунд. Искоса поглядывая по сторонам, она замечает все на свете. Мы
прожили в гостинице всего один день, но ее уже не отличить от местных девочек;
она -
горожанка до мозга костей, ее ничем здесь не удивишь, она остается полюбоваться
с ним вместе фейерверками, как мы любовались ими когда-то на Эмбаркадеро по
случаю
Четвертого июля. Это было через неделю после нашей свадьбы.
Но, увы, круг разорван и ничего не вернешь. И руки свои два человека
соединяют лишь однажды в жизни.
И я поступила правильно, выпустив его руку.
Но что-то я и впрямь устала. На улице, где находится наша гостиница, туман
был какой-то особенно плотный, и, когда мы вечером вернулись с ярмарки, я
почувствовала
себя совершенно без сил. А Лили и Вирджиния и вовсе с ног валились. Вокруг так
орали продавцы газет, что сердце мое вдруг похолодело: мне показалось, что они
возвещают
скорое начало войны.
ЛИЛИ
Теперь уже шесть дней осталось до отъезда домой.
И на этот раз поезд будет ехать в нужном направлении. Поезд называется
"Звезда побережьям - красивое название. И в спальном вагоне проводник был такой
милый - помог
мне устроиться, все время шутил. Он называл меня Мисси: ну что, все в порядке,
Мисси? Но когда я ночью проснулась, то увидела, как кружатся за окном горы,
танцуют в
лунном свете над заливами тьмы... Господи, как я хочу поскорее оказаться дома!
До отъезда осталось еще шесть дней. Я превращаюсь в выжатый лимон после прогулок
по этим
длинным, бесконечно длинным улицам Острова Сокровищ, а вдоль набережной дует
такой холодный ветер... Там есть огромные карты мира, а какой-то человек рисует
картину,
которая больше, чем стена дома, и там есть Венера, выходящая из пены морской, и
вокруг нее вьются ветра и цветы. И все такое большое, и так много людей! Их так
много,
слишком много, и я просто не могу угнаться за мамой и Вирджинией. Они хотят
посмотреть все на свете: и каких-то микроскопических животных, и гигантского
коня, и
спуститься в шахту. Они хотели посмотреть аттракцион "Диковинки Рипли", но когда
один человек там выпустил струю дыма из дыры во лбу, мама сказала: "фу!" и
отвернулась,
и Вирджиния тоже была рада уйти. Но затем она все-таки захотела посмотреть на
женщину, перерезанную пополам зеркалами. Как только у них на все это сил
хватает? Как они
отваживаются с голь решительно ходить по улицам? Машины ведь так и свистят
мимо!.. Откуда они знают, на какой автобус или трамвай садиться? И где
остановка? И как они
отличают нашу гостиницу от прочих огромных зданий, которые как две капли воды
похожи друг на друга? Я, например, спокойно прошла мимо нашей гостиницы и
собиралась идти
дальше, когда они засмеялись и окликнули меня. Почему у них хватает храбрости
чувствовать себя, как дома, в этом странном мире, полном незнакомцев?
ВИРДЖИНИЯ
Я никогда в жизни не забуду красоту и великолепие Всемирной ярмарки. Я
знаю, что это великолепие связано с тем городом, где я непременно буду жить, и я
всю свою
жизнь готова отдать за это!
Самое лучшее - это, конечно, Конь. Мы пешком возвращались к остановке
автобуса, который должен был отвезти нас назад в Сан-Франциско; мы целый день
провели на
Острове Сокровищ и очень устали; и до чего там было холодно! Дул холодный ветер
и нес туман, но я вдруг увидела вывеску: "Самая большая лошадь в мире!". И я
спросила,
нельзя ли нам посмотреть. Бабушка никогда не говорит "нет", только на гребную
экскурсию меня не отпустила. Так что мы вошли в эту дверь. Сперва, правда, тот
человек
сказал нам, что у него уже закрыто, но тут бабушка заглянула внутрь и говорит:
"Господи, какая красота!" И она сразу очень этому человеку понравилась, и он нас
впустил -
одних, больше там никого не было. Он взял деньги и стал рассказывать о своем
Коне.
Он назывался "першерон" и был очень красивый, серый в яблоках - такое бывает
иногда небо над океаном. А голова у него - с меня! И когда Конь повернулся и
посмотрел на
нас своими огромными темными глазищами с длинными черными ресницами, у меня
просто сердце замерло от ужаса и восторга. Он был великолепен! Но так терпеливо
стоял в
своем стойле на сухой соломенной подстилке! Рядом с ним хозяин, очень крупный
мужчина, выглядел, как маленький мальчик. А потом я робко спросила, можно ли мне
до Коня
дотронуться. И его хозяин сказал: "Конечно, детка!" - и я осторожно коснулась
блестящего, серого в яблоках плеча, Конь повернул ко мне голову, и я погладила
его по
широкой мягкой морде и почувствовала его теплое дыхание. А мужчина приподнял
одну из передних ног Коня и показал нам, какое у него огромное копыто. За
копытом росла
жесткая курчавая шерсть, которая называется "щетка", а само копыто было размером
с деревянное блюдо для хлеба, и на нем были огромные подковы, прибитые гвоздями.
И
хозяин Коня спросил: "Не желает ли маленькая леди прокатиться верхом?". И мама
сказала: "Ах, нет, нет!" - но бабушка спросила у меня: "Ну что, хочешь на нем
покататься,
Вирджиния?" И я даже ответить ей сразу не смогла: мне казалось, что сердце у
меня раздулось, заполнило всю грудь и готово выпрыгнуть наружу. Хозяин Коня
помог мне
перебраться через ограду стойла, а потом подсадил меня, даже чуть подтолкнул, и
я уселась верхом на Самую Большую Лошадь в Мире. Спина у Коня была шириной с
кровать, и
ноги мои смешно торчали в разные стороны.. И он был очень теплый! Я потрогала
его гриву, заплетенную в косички - много-много косичек, закрученных тугими,
почти белыми
узлами, свисали с его великолепной серой шеи. И он так смирно стоял... Только мы
никуда не могли с ним поехать, потому что он был в своем стойле привязан. "Когда
вы его
выводите?" - спросила бабушка, и мужчина ответил: "Обычно очень рано, до того,
как откроется ярмарка. Проведу его в поводу по ближним улицам вверх-вниз, вот и
все". - "На
это наверное стоит посмотреть!" - сказала бабушка, и я представила себе эту
картину, огромный Конь осторожно и неторопливо, горделиво выгибая шею, выступает
ранним
утром по улице и в тишине, как гром, как землетрясение, впечатывает в мостовую
свои тяжелые подковы...
Возвращаясь домой на микроавтобусе, я все думала об этом Коне. Когда я
приеду домой, то непременно напишу о нем стихотворение. Я вновь представляю себе
все то, что
я видела, и то, чего я так и не увидала: гуляющего по улице огромного Коня - в
утреннем тумане, в полной тишине у подножия Башни Солнца. И я постараюсь вложить
в это
стихотворение весь тот восторг, который испытала, увидев это великолепное
животное. Ибо для того я и родилась на свет: быть терпеливой служанкой всего
прекрасного.
ДЖЕЙН, 1918
Я закрываю глаза и вижу фейерверки. Распускаются огненные цветы - точно
яркие хризантемы над темным берегом. А-ах! - вздыхают все. Возможно, фейерверки
- это
единственная в мире вещь, способная вызвать у меня абсолютное удовлетворение.
Сегодня весь день перед отелем реяли флаги и знамена, звучали громкие речи.
Наши храбрые ребята! Наши славные победы! В общем, гунны во время очередного
набега.
Я закрываю глаза и вижу Брюва, бегущего по пляжу, ему годика три-четыре, и
он бежит впереди Мэри и меня. По субботам мама доверяла нам присматривать за
ним, она в
этот день в магазине не работала, так что у нее получался как бы выходной. Вы,
девочки, глаз с него не спускайте, не то он улетит от вас по пляжу, как пушинка
чертополоха! Да, ему тогда было три или четыре годика. Но мы о нем не
беспокоились, он боялся заходить в воду.
Каждый раз, проходя мимо городской платной конюшни, я вспоминаю, как Брюв
верхом на том красивом молоденьком гнедом жеребце выезжал на берег моря в то
предпоследнее лето. Каждый раз передо мной одна и та же картина.
Хэмблтоны, устроив пикник у себя во дворе, оплели жатой бумагой, красивой,
белой и синей, всю ограду и на каждое дерево в саду привязал флаг. Уилли Уэйслер
все
твердил, что надеется успеть записаться добровольцем, поскольку война вряд ли
скоро кончится.
- Даже если мне только шестнадцать, я все равно уже достаточно большой,
чтобы убивать фрицев, правда, мам?
- Угу, достаточно большой дурак! - резко сказала его мать.
И она тоже права. При всех говорить о том, что ему хочется "убивать
фрицев", когда у него такая фамилия, когда его предки немцами были! Но мне всетаки
было очень
неприятно, что мать Уилли назвала его дураком при мне и при маме. Женщины вечно
подобным образом разговаривают со своими сыновьями, словно презирая их за то,
что
мальчики выросли и стали настоящими мужчинами, хотя, собственно, матери обычно к
этому и стремятся. А мужчины этим гордятся. Уилл Хэмблтон увел Дики куда-то за
дом
прямо во время пикника, чтобы выпороть его за какую-то очередную мерзость,
убедившись сперва, что всем известно, насколько отвратителен его сын и его
абсолютно
необходимо выпороть. Он также постарался, чтобы Дики понял, что все о его
проступке знают. По-моему, чистейшее бахвальство.
Даже Мэри то и дело дает понять всем, какой Кол негодяй, тогда как бедный
малыш всего-навсего играет, как щеночек. Его и нужно-то всего-навсего приласкать
да доброе
слово сказать, но как раз этого Мэри и Бо ни за что не сделают. Считают, что так
нужно. А на самом деле настоящая хулиганка в этой семье - Дороти. И я очень
рада, что она
дружит с Лили. Лили чересчур мечтательная, рассеянная, живет какой-то своей
внутренней жизнью, проплывая мимо
...Поділитися у соцмережах
