Жанр: Фантастика
МОРСКАЯ ДОРОГА
...бщем, мы с этим справились. Усилий, правда, понадобилось
немало, но
Ирма сумела перебороть это дрянное пристрастие! Однако переусердствовала. И
присоединилась к компании каких-то "зановорожденных", что здорово отдалило ее от
меня, но
теперь уже в другую сторону. Впрочем, в школе она считалась одной из самых
лучших учениц.
Как раз в эти годы и умерла моя мать. И меня даже вовремя не известили о
похоронах.
Когда мистер Кари ушел на пенсию и закрыл свою фирму, Ирма работала в
магазине, круглогодично торговавшем рождественскими товарами на Кэннон-бич, а
Джоуи служил в
береговой охране. Я согласилась на работу в "Вафельном домике" возле шоссе
главным образом потому, что это было так удобно, совсем рядом с нашим домом на
южной окраине
Портленда. На машине я могла добраться домой буквально за две минуты.
И вот я стала работать в ночную смену, о чем уже упоминала. А через пару
недель в эту смену вышла и Терина Эдамс.
Терина была очень спокойной женщиной, очень сдержанной. И очень гордой. Я
сперва даже считала ее высокомерной. Когда Янк, ночной повар, отпускал свои
обычные
шуточки, она даже не улыбалась. Я-то всегда улыбаюсь. Куда проще улыбнуться.
Всегда надо немного маслицем смазать, чтобы колесики лучше вертелись, а женская
улыбка как
раз и есть такое маслице. Мужчины всегда такой улыбки ожидают, а если не
дождутся, то, будучи не в силах понять, чего же им не хватает, становятся такими
противными,
злыми - обижаются, что их шутку не поняли. В общем, это как двигатель в машине -
вовремя смазал, и порядок. А Терина никого умасливать не собиралась. Даже мне
она
улыбалась редко. Хотя была очень воспитанная, вежливая. Только рот почти всегда
на замке, губы плотно сжаты. Ведет себя, как глухая. И еще она всегда казалась
мне какойто
странно тяжелой. Нет, слишком толстой она не была.
Она была довольно полной, но очень аккуратненькой, приятной. А вот взгляд у
нее был такой, словно у нее внутри сидит что-то страшно тяжелое, из-за чего у
нее и
походка была тяжелой, и голова тяжко клонилась на грудь. Ей, по-моему, даже веки
приподнять было трудно - вечно она себе под ноги смотрела. И казалось, что она
старается
ото всех отгородиться. Ну, если ей так хотелось, то для меня это было даже
лучше. Я любила такие тихие ночи, когда никто дурацких шуток не отпускал и
вообще понапрасну
не болтал.
Мне и в голову ничего насчет Терины не приходило, пока однажды, когда я
была в туалете (а он от кухни только тонкой перегородкой отделен), не услышала,
как Янк
говорит Берту: "А наше-то смоляное чучелко еще не явилось!"
И я подумала: ну и дура же ты, Эйли!
Терина была не только единственной чернокожей, работавшей сейчас в кафе, но
и единственной чернокожей, которая здесь когда-либо жила. В Орегоне белые,
черные,
"латиносы" и индейцы - все стараются держаться поближе друг к другу и отдельно
от других, а за пределами Портленда вообще можно подумать, что здесь, кроме
белых, никто
больше и не живет. И большая их часть - примерно такие же люди, как Янк. Так что
ничего удивительного, что Терина не желала никому улыбаться или кого-то
подмасливать
без особой необходимости. И вот выдался подходящий момент: я заметила, что она
пьет кофе в дальнем уголке, подошла и стала ее расспрашивать - есть ли у нее
семья и тому
подобное. Я, конечно, была немножко настырной, приставала к ней, но я старалась
раскачать эту глыбу, что была у нее внутри, и она начала понемногу подаваться.
Это было тяжело; все равно что толкать застрявшую машину. Но все-таки в
итоге и машину как-то выталкиваешь, верно?
Терина никогда не любила болтать просто так, но ко мне она действительно
относилась очень хорошо. Я понимала, как тяжело ей произносить слова, и видела,
что она
носит в себе эту тяжесть, потому что положить ее некуда. Но я почти ничего так о
ней и не узнала. Ее сын, которому было двадцать лет, жил с нею вместе, и она
сказала, что
теперь уже может оставлять его по ночам, но если ему станет хуже, то ей придется
вообще бросить работу. Я все думала, как бы спросить, что с ним такое, но она
попросила
меня никому ничего не говорить здесь о ее сыне, потому что боится того, что с
ним могут сделать, и сказала, что мистер Бенаски просто уволит ее, если о нем
услышит. Так
что, видимо, я уже узнала более чем достаточно.
- Особенно этому Янку - ни слова! - сказала Терина. А я в ответ сказала,
что, даже если увижу, что у Янка вспыхнула борода, и то вряд ли скажу ему об
этом. Моя шутка
неожиданно заставила ее всегда плотно сжатые губы чуть дрогнуть в подобии
улыбки.
На самом деле, наблюдая за Териной, я тоже начала экономить "маслице",
приберегая его для тех случаев, когда мне самой захочется его использовать.
Возможно, такое
"маслице" всем им требуется, да только не все они его заслуживают, решила я. С
какой стати, например, тратить его на таких, как Янк?
Но чем ближе я узнавала Терину и чем больше она мне нравилась, тем сильнее
я стала ощущать в душе свою собственную тяжесть. Это было нечто совсем иное, чем
у нее.
Просто я все время неотступно думала о своей матери. Словно должна была
непременно найти разгадку к какой-то тайне, решить какой-то кроссворд, когда в
итоге можно
прочитать, скажем, некое слово, вот только мне никак не удавалось отгадать,
какие же слова нужно вписать в разные другие клеточки, чтобы это заветное слово
составить. Я
вообще-то люблю кроссворды и вечно разгадываю их, когда нахожу в газете или в
журнале. Особенно во время долгих ночных дежурств.
Этим я всегда старалась отвлечь себя от разных мыслей, потому что, о чем бы
я ни начинала думать, все кончалось мыслями о матери.
Если бы загадка была в ней самой, то скорее всего разгадка заключалась бы в
тех ее словах: "Ох, Эйли, только не отдавай их своему отцу!"
Но только она, конечно же, имела в виду не настоящего моего отца. Мой отец
погиб где-то на юге Тихого океана, когда мне было всего три года. Нет, она,
видимо,
говорила о своем втором муже и моем отчиме, Хэролде. Она всегда при мне называла
его "твой отец" и считала, что все, что он ни сделает, то и хорошо. Потому что,
если бы
это не было хорошо, он бы этого не сделал. Это был закон. Благодаря которому я и
научилась всегда считать именно так. Но где этому научилась она и почему она
этому
научилась? То, что она сказала "только не отдавай их", звучало так, словно она
отлично знала о его "забавах" со мной ("не бойся, детка, это ведь гак приятно");
но если
она это знала, то почему позволила ему тогда заполучить меня? Может быть, она
считала, что его "забавы" никак не могут мне повредить? Может быть. Ведь он
касался меня
только пальцами. Когда я пытаюсь вспомнить те годы, мне всегда кажется, что я
по-настоящему и не возражала против этих "забав", потому что если бы я
действительно не
хотела, то уж, наверное, как-нибудь вырвалась бы. Или же сказала бы матери. А
впрочем, я ведь пыталась сказать ей однажды! Именно поэтому я до сих пор и не
могу понять,
что она в действительности знала и что по этому поводу думала, потому что тогда
она, по сути дела, повторила мне все то же правило: "Твой отец любит тебя и
никогда не
сделает тебе больно". И это правда: мне ни разу не было больно. А он всегда
приговаривал: "Ну, разве тебе не приятно? Вот так? Разве не приятно?" - словно
напевал что-то
монотонно, и я не знала точно, приятно ли мне, но знала, что вроде бы должно
быть приятно. Она ведь должна была находить следы того, что я называла "кремом
для бритья", у
меня в постели, но что она по этому поводу думала? И я все ломала голову над
этим. Вряд ли она могла заподозрить, что я случайно описалась или что-то пролила
в постели.
Но она никогда ни о чем меня не спрашивала. Так что же она думала, когда
стирала мои простыни? Где она научилась думать то, что думала тогда?
Влияние отчима на меня стало понемногу сходить на нет, когда у меня
начались менструации и я стала быстро формироваться. Я очень сильно подросла.
Собственно, я
выросла практически за один год - с двенадцати до тринадцати лет. И вдруг стала
очень умной и хитрой - во всяком случае, для девчонки такого возраста. И было
похоже, что
я, взрослея, начинаю отпугивать Хэролда. Он уже не мог запросто приставать ко
мне со своими играми в "это же так приятно, детка", когда я стала почти с него
ростом. Я
думаю, что моя внезапная физическая взрослость, моя почти женская фигура
действительно его пугали, потому что он вдруг стал такой вежливый, даже какой-то
чопорный. И
все время приставал к матери, чтобы она заставила меня "одеваться прилично", не
носить шорты или короткие топы, когда в Чико стояла жара под сорок. Я за какойто
год
превратилась из девочки в крупную зрелую женщину, а он так и остался немолодым
уже мужчиной весьма небольшого роста. Кстати, в этом отношении он вполне
подходил моей
матери: ее хоть и нельзя было назвать маленькой, но она отличалась удивительной
хрупкостью. Оглядываясь назад, я думаю, что в целом они были не такой уж плохой
парой,
особенно если посмотреть вокруг. Но вот как быть с этим "Бадди" Баддом? С этим
Роналдом Баддом? Вот уж действительно немыслимая головоломка, и я просто не
знала, как к
ней подступиться.
Может, мать была чем-то больна, когда я в последний раз видела ее?
Считалось, что умерла она от пневмонии, но, вполне возможно, у нее давно был
рак, который ее и
высосал, превратив в какую-то узницу концлагеря, в согбенную высохшую палку. Не
болезни ли своей она так ужасно боялась? Но почему же тогда она в первую же
минуту
сказала мне слова, смысла которых я никак не могла понять: "Он меня так
скручивает!"
Я все думала: может, это он, "Бадди", что-то такое делает с ее душой, с ее
мыслями, а потом все говорят, что у этой женщины, мол, мозги набекрень?
Часа в три ночи мне понадобилось зайти в туалет.
Это была долгая холодная ноябрьская ночь. Дороги уже покрылись ледком, в
кафе после одиннадцати практически никто не заглядывал. Я вымыла руки и стала
поправлять
перед зеркалом свою форменную блузку, оглаживая ее, потому что она сидела не
очень хорошо и была скроена не по мне. И вдруг я снова вспомнила те слова
матери. И я их
ПОЧУВСТВОВАЛА! Я поняла их смысл! Я совершенно точно знала теперь, что именно
они означают, а означали они буквально то, что она и сказала. У меня просто
волосы встали
дыбом. Меня охватила дурнота, жар разлился по всему телу, бросился в лицо, и
меня чуть не вырвало. Потом это прошло, и я поспешила поскорее выйти из
проклятого туалета,
где пахло дезинфектантом "с ароматом сладкой вишни".
Когда я вышла в коридор, Терина как раз шла на кухню. Она взглянула на меня
мельком, и мне показалось, что на лице у нее возникло удивленное выражение, но
думала я в
этот момент совсем не о ней.
В кафе вошли двое парней, водителей седельного тягача; они только что
подъехали, и уж я постаралась устроить им самый радушный прием. Это были хорошие
ребята из
долины Сан-Хоакин, они к нам и раньше заезжали по дороге в Сиэтл и обратно, и я
прямо-таки изливала на них свое "маслице". Я испытывала немыслимую потребность в
общении,
мне хотелось смеяться, шутить, хотелось любить всех этих людей...
Я умудрилась продержать их в кафе целый час. Когда они ушли, Терина
предложила мне покурить, и мы направились к самому дальнему столику.
- Кто эта женщина, Эйли? - спросила Терина.
- Какая женщина? - удивилась я.
Она посмотрела на меня, с трудом приподняв тяжелые веки и густые ресницы.
Терина была настолько темнокожей, что глаза у нее были даже чуть светлее, чем
кожа.
- Поменьше тебя ростом, с меня примерно. Волосы седые и растут вроде как
пучками. В домашнем платье, голубом с белым. И ужасно худая. Руки как палки и
словно
синяками покрыты. Знаешь, как при лейкемии бывает. Я ее однажды уже видела с
тобой. Раньше. А сегодня увидела ее вместо тебя. Когда она выходила из женской
уборной.
Сперва я увидела ее, а потом посмотрела еще разок повнимательнее и увидела, что
это ты.
- Это моя мама, - сказала я.
- Я, в общем, так и подумала, - сказала она. И, помолчав, спросила:
- Она жива?
Я покачала головой.
Терина больше ничего не спросила. Я сказала:
- Я все последнее время только о ней и думала. Точно в себе ее носила.
- Да, приходится это делать, - откликнулась Терина, потом прибавила:
- Чтобы услышать.
- Вот именно! - с горячностью подхватила я. - Я пытаюсь услышать то, чего
тогда не услышала.
Терина кивнула, и больше мы с ней не сказали ни слова.
В тот день, когда я после ночной смены проснулась в полдень, то, еще не
совсем придя в себя после сна и словно подчиняясь чьему-то приказу, сразу же
пошла к телефону
и позвонила в Клэтсэнд, в магазин, где моя дочь начала работать с прошлого лета.
Трубку сняла хозяйка и сразу позвала Ирму.
- Привет, это мама, - сказала я, понятия не имея, что же мне говорить
дальше.
- Ой, мама, привет! А я как раз о тебе думала! - воскликнула она, и я сразу
же поняла, что мне нужно сказать ей.
- Знаешь, мне хотелось бы с тобой повидаться, - сказала я. - А может быть,
и переехать куда-нибудь поближе к тебе, в какой-нибудь городок у вас на
побережье.
Осточертело мне тут одной!
- В Клэтсэнде на Мейн-стрит висит сразу три объявления насчет того, что
требуются официантки, - сказала она. - И знаешь, мам, платят тут вполне ничего.
И тут я поняла, что она поостыла в своей любви к Иисусу, как-то
договорилась с ним, что ли. Мне сразу полегчало, и я сказала:
- Ну что ж! Я, пожалуй, на следующей неделе и приеду. В среду скорее всего.
Может, подыщешь мне комнату в мотеле, пока я не устроюсь?
- Зачем? У меня же свободный диван есть, - удивилась она.
- Ирма, ты мою мать совсем не помнишь? - спросила я.
Она засмеялась и сказала:
- Нет! А что, я должна ее помнить?
- Нет, - сказала я, - но я расскажу тебе о ней. Когда приеду.
Но я так ничего и не рассказала. Похоже, в этом уже не было необходимости.
Тексты
Сообщения приходили, думала Джоанна, то слишком поздно, то слишком рано, а
потому никто и не мог разгадать зашифрованный в них смысл или хотя бы выучить
язык, на
котором они были написаны. И все же они приходили все чаще и чаще и были такими
настоятельными, так непреодолимо влекли к себе, заставляя непременно прочитать
их, что
она в конце концов даже предпринимала попытки на какое-то время от них сбежать.
На январь, например, она сняла маленький домик без телефона в приморском городке
Клэтсэнде, где не было электронной почты. Она несколько раз жила там и летом, но
зимой, она надеялась, будет еще спокойнее. Порой за целый день она не будет ни
слышать,
ни произносить ни единого слова! И действительно: Джоанна не покупала газет, не
включала телевизора, и однажды утром, решив, что пора хоть по радио послушать
какие-то
новости, поймала программу на финском из Астории. Но послания все равно
приходили. Слова были повсюду.
Их письменное обличье особой проблемы не составляло. Она помнила, как
увидела самое первое платье с письменностью - платье из набивного ситца с
настоящими
печатными буквами, которые использовались как элемент орнамента - зеленые или
белые слова, переплетались с ветками гибискуса, выглядывали из-за чемоданов;
названия
"Ривьера", "Капри", "Париж" в виде абстрактных пятен были разбросаны по всему
платью, иногда уходя в плечевой шов или в подгиб подола, иногда написанные
правильно, а
иногда и вверх ногами. Тогда это было, как сказала продавщица, "очень необычное"
платье. Теперь же практически на любой майке был какой-нибудь политический
лозунг, или
высказывание (порой довольно длинное) какого-нибудь давно умершего физика, или
как минимум название того города, в котором эта майка была сделана. Со всем этим
Джоанна
давно смирилась, она даже носила такие вещи. Но слишком многое стало каким-то
чересчур очевидным.
Уже давно она заметила, что пена, оставленная войнами на песке после
шторма, застывает порой такими странными волнистыми линиями, которые выглядят
как чей-то
торопливый почерк, причем линии имеют определенные промежутки, словно между
словами. Но лишь прожив в полном одиночестве недели две и множество раз пройдя
по пляжу до
Рек-Пойнт и обратно, она поняла, что может прочесть написанное. В тот день
погода была необычайно мягкая, ветер почти стих, и совсем не обязательно было
шагать
решительным шагом, чтобы не замерзнуть; напротив, можно было неторопливо брести
вдоль этих линий, образованных застывшей морской пеной, почти у самой кромки
воды, где
в мокром песке отражались небеса. Время от времени по-зимнему тихая океанская
волна набегала на берег, гоня перед собой чаек и заставляя Джоанну подняться
повыше, на
более сухой участок пляжа; затем, когда волна отступала, и она, и чайки
спускались обратно. На просторном берегу не было ни души. Песок выглядел
удивительно твердым и
ровным и напоминал тяжелую пачку бледно-коричневой оберточной бумаги, и Джоанна
обратила внимание, что недавно набежавшая волна оставила на нем некую сложную
надпись,
сделанную застывающей уже пеной. Странные белые извивы и петли, точки и черточки
выглядели удивительно похоже на надпись, сделанную мелом на школьной доске, и
Джоанна
остановилась, как всегда невольно останавливалась и летом, чтобы прочесть то,
что кто-то написал на песке. Летом чаще всего это были надписи типа "Джейсон
Карен" или двойные инициалы, заключенные в "сердечко"; а однажды - это была
довольно загадочная надпись, а потому и запомнилась: три пары инициалов и даты
1973 -
1984; такая надпись была только одна, и говорила она явно о некоем обещании, но
не данном, а нарушенном. Что это за одиннадцать лет? Продолжительность брака?
Или
жизни ребенка? Надпись, конечно, уже исчезла, когда Джоанна снова пришла на то
место после прилива. И тогда она подумала еще, что, может быть, тот человек, что
это
написал, и ХОТЕЛ, чтобы море стерло написанные им цифры и буквы? Но сейчас само
море, которое стирает все следы и все надписи, сделанные людьми, написало пеной
какие-то
слова на коричневом песке. И если она сумеет их прочесть, то ей, возможно,
откроется некая премудрость, которая, впрочем, вполне может оказаться более
глубокой и
горькой, чем способен воспринять человек. Хочу ли я узнать, что пишет море? -
подумала Джоанна, уже невольно читая написанный пеной текст.
Это была скорее некая клинопись, чем буквы алфавита, но надпись была
сделана вполне разборчиво, и она, бредя вдоль этой надписи, читала: "Yes, esse
hes hetu
tokye to ossusess ekyes. Seham hute'u". (Когда она позже записала это на бумаге,
то использовала апостроф для обозначения паузы или щелчка языком, точно в
восклицании типа "Оп-па!".) Потом она снова перечитала написанное морем,
вернувшись для этого на несколько метров назад, надпись осталась той же самой,
так что она
пошла дальше, потом снова вернулась и так несколько раз, чтобы как следует все
запомнить. Вскоре, когда пузырьки пены стали лопаться, надпись начала
съеживаться,
подсыхать, меняя свой смысл; теперь она читалась так: "Yes, e hes etu kye to
ossusess kye, ham te u". Она чувствовала, что это незначительное отличие, просто
из первоначального текста выпало несколько символов. Она хорошо его запомнила.
Вода, содержавшаяся в пене, впиталась в песок, и теперь написанные морем знаки
превратились в подобие тончайших кружев, в едва ли читаемые точки и черточки.
Скорее это действительно напоминало изящное рукоделие, и Джоанне даже пришла в
голову
мысль о том, что надо попробовать прочесть что-нибудь, написанное кружевами (или
кроше?).
Придя домой, она сразу же записала "пенный" текст, и теперь уже не нужно
было все время повторять его про себя, чтобы не забыть, а потом бросила взгляд
на сделанную
машиной "квакерскую" кружевную скатерть, которой был накрыт маленький круглый
обеденный столик. Эту надпись прочесть оказалось нетрудно, однако она, как и
следовало
ожидать, была довольно скучной. Джоанна прочитала первую строчку сразу за
кромкой, где говорилось: "pith wot pith wot pith wot"
(что означало примерно "суть ясна") и так без конца, возобновляясь через
каждые тридцать стежков вместе с рисунком каймы.
А вот кружевной воротничок, который она купила в комиссионном магазине в
Портленде - это, конечно, совсем другое дело. Воротничок был ручной работы, и
надпись на
нем была сделана от руки. Почерк был мелкий и очень ровный. Точно "спенсерова
строфа", которую она изучала пятьдесят лет назад на первом курсе.
Надпись была вся в завитушках, однако читалась на удивление легко. "Моя
душа должна уйти" - вот что было написано на кайме и повторялось много раз: "Моя
душа должна
уйти, моя душа должна уйти, моя душа должна уйти", а хрупкая паутина кружев
внутри основного рисунка гласила: "сестра, сестра, сестра, зажги свет".
Но она не поняла, что именно должна сделать и как ей сделать это.
Семейство Херн
Посвящается Элизабет Джонстон Бак
ФАННИ, 1899
Я сказала, что у нас с ней одинаковые имена. А она ответила, что раньше у
нее было другое имя. Я спросила какое, но она ни за что не захотела его назвать
и сказала:
"Теперь я просто Индейская Фанни". А еще она рассказала, что это место
называется Клэтсэнд и раньше здесь была деревня - там, повыше, где ручей
протекает. Вторая деревня
была еще выше - у родника, на Бретон-Хэд. И две деревни были на другом конце
пляжа, примерно там, где Рек-Пойнт, и еще одна у Элтар-Рок. Там повсюду жили ее
соплеменники.
"Они все были из нашего племени", - сказала она. И все они умерли - от оспы, от
чахотки, от венерических болезней. Умирали целыми деревнями. Все ее дети,
например, умерли
от оспы. Она говорила, что из всех жителей пяти деревень в живых остались только
пять женщин.
Четыре стали продавать себя, чтобы не умереть с голоду, а она оказалась
слишком стара для этого. И эти четыре женщины тоже вскоре заразились и умерли.
"Но я-то
ничем не заразилась, я никогда не болела". Глаза у нее, как у черепахи. За два
четвертака я купила у нее маленькую корзиночку. Прелестная вещица! Всех своих
детей она
успела родить еще до того, как в этих местах поселились белые, и все ее дети
умерли в один год.
И все ее соплеменники тоже умерли.
ВИРДЖИНИЯ, 1979
Сегодня, ближе к вечеру я хотела как следует прогуляться, дойти до РекПойнт.
Мне нужно было размяться, потому что весь день я писала. Я надела свой
желтый плащ и
вышла на улицу. Дул холодный зимний ветер.
Все отдыхающие наконец-то разъехались, и на пляже не было ни души. Штормами
на берег вынесло огромное количество плавника и всякого мусора - прямо настоящий
крепостной вал получился от Бретон-Хэд до Рек-Пойнт. И чего только не было в
этой длинной куче выброшенного морем хлама: водоросли, плавник, сорванные с
деревьев и
сплетенные в колючие клубки ветки, перья морских птиц, куски белого, розового,
голубого и оранжевого пластика, которые издали я приняла было за обломки
ракушек,
плотные "зерна" и отвратительные комки стиральных порошков, обрывки лесок,
пластиковые пробки, комки черного смолистого масла - видимо, какая-то протечка,
о которой,
разумеется, все стараются молчать, или же просто какой-то танкер свои баки
опорожнил. Все это выброшено морем на песок и покрыто желтоватой пеной, которая
обычно
остается на берегу после шторма.
Из тучи, нависшей надо мной, точно темная крыша, посыпался дождь, застучал
по клеенчатому капюшону, который я накинула на голову, и этот громкий шум дождя,
принесенного южным ветром, совершенно меня оглушил. Дождь был такой сильный, что
я не могла поднять глаз и смотрела только себе под ноги - на мелкую воду,
простыней
расстилавшуюся по мокрому коричневому песку; порывы ветра морщили эту
"простыню", оставляя на ее поверхности ямки, похожие на следы кошачьих лап, и
миллионы дождевых
капель молотили по ней, вливались в нее сверху, становились ею...
Я подняла голову, открыла рот и стала пить дождь. А он все усиливался и
усиливался, струи были мощными и густыми, как прекрасные волосы, как пшеничное
поле, и
казалось, между струями просто нет места воздуху.
Если бы я свернула налево, к востоку, то могла бы, наверное, немного
поднять лицо, смотреть вверх и видеть, как приходит дождь - не только как бы
волнами, что я часто
вижу из окон своего дома, но такими огромными белыми столбами, отделенными друг
от друга пространством и похожими на очень высоких женщин в белых одеяниях, на
величественных духов, спешащих быстрой чередой к северу и гонимых вдоль берега
безжалостным ветром, но все же движущихся с достоинством, торжественно, точно
некая
священная процессия огромных и мрачных существ.
Вдруг налетел такой мощный порыв ветра, что мне пришлось остановиться и
замереть, чтобы переждать его; потом налетел второй порыв, еще сильнее, и все
стало стихать.
Ветер почти улегся. Брызнули последние капли дождя, и туча миновала. Наступила
тишина, лишь шелестели, как всегда, набегавшие на берег волны. Бледная синезеленая
пелена, сверкая, окутала море. Посмотрев в сторону дюн, я увидела, что над
берегом все еще висят темные тучи, а высокие белые фигуры, эти Женщины Дождя,
спешат куда-то
вверх по темным утесам на севере и исчезают, превращаясь сперва в завитки и
полоски белого тумана меж черных деревьев, а потом растворяясь в воздухе совсем.
И все -
исчезли.
Когда я уже снова подходила к Бретон-Хэд, в бледно-голубом небе светилась
над горизонтом ровная розовая полоса, отражаясь в почти зеркальной воде
небольших лагун,
образовавшихся в устье ручья. Четкая линия прибоя, ранее отмеченная валом из
мусора и плавника, была нарушена и размыта дождем. В лужицах воды, отражавших
спокойные
тона небес, стояли сотни чаек, молчаливых, готовых по первому же сигналу
подняться ввысь на своих мощных крыльях и улететь далеко в море, и там, когда
наступит ночь,
спокойно уснуть, качаясь на волнах.
ФАННИ, 1919
Это инфлюэнца. Я знаю, где заразилась. В Портленде в театре. Люди кашляли,
кашляли, кашляли, и было холодно, и пахло маслом для волос и пылью. Джейн
хотела, чтобы
Лили посмотрела эти движущиеся картинки, кино. Вечно она таскает ребенка в
город. И девочка становится все более капризной и кашляет. А эти движущиеся
картинки, кстати,
ее совершенн
...Поділитися у соцмережах
