Жанр: Фантастика
МОРСКАЯ ДОРОГА
... время молчали; Джен изучала смешные картинки с тем же
выражением агрессивной напряженности, с каким читала первую страницу.
- Ха! - один раз воскликнула она презрительно, но больше ни слова не
прибавила.
Ширли, поскольку на ней были очки "для дали", попыталась, сидя в своем
кресле, прочитать опус Энн Ландерс на последней странице, потому что Джен
держала газету
раскрытой, но никак не могла как следует поймать текст в фокус. Похоже было на
одну из тех ужасных поэм, которые народ вечно - во всяком случае, так утверждает
сама Энн
Ландерс - "умоляет" ее напечатать "еще раз" (и обычно вместо чего-нибудь куда
более интересного).
- В пятницу, - сказала Джен таким голосом, словно сидит за письменным
столом у себя в офисе в Калифорнии, а не в домике на опушке леса, когда за окном
сгущаются
сумерки и как раз начинают летать совы.
- Что?
Джен в упор смотрела на нее поверх сложенной на коленях газеты своими
ясными светло-карими глазами.
Ширли стало стыдно, что она невольно уснула; и она никак не могла
избавиться от этих сов, которые смотрели на нее глазами Джен.
- Я сказала, что вернусь в Салем в пятницу. Если ты, конечно, не захочешь,
чтобы я осталась подольше. Сенатор Бомбаст сказал, что я могу не выходить на
работу и всю
следующую неделю. Если же ты хочешь, чтобы я уехала пораньше, я могу уехать хоть
завтра. - Она продолжала смотреть на Ширли тем же взглядом хищной птицы.
- Нет, нет, что ты! - слабым голосом попыталась возразить Ширли. - Уезжай,
когда хочешь.
- Одного дня достаточно, чтобы нам с тобой утрясти все дела?
- О, конечно! Да все, собственно, готово. К тому же вы оба юристы, так
что...
- У мамы всегда все было в порядке, - сухо заметила Джен.
- Остались только некоторые мелочи...
- Какие?
- Если ты захочешь что-то взять...
- Все принадлежит тебе, Ширли.
- Ее драгоценности. И.., да! Этот ковер! И еще кое-что...
- Она оставила это тебе, - сказала Джен, и Ширли стало стыдно - не жадности
своей, а трусости.
- Тебе бы все-таки следовало взять кое-что из ее вещей, - сказала она. - Я
же не могу... - Ширли протянула к Джен руку. Тяжелое серебряное кольцо, которое
Барбара
когда-то купила ей в Нью-Мехико, съехало набок, болтаясь на ее худом, с
утолщенным суставом пальце; она поправила кольцо. - Я не могу носить ее вещи.
Вот это - да, могу.
- Ну так продай их.
- Только если ты не захочешь их взять. Мне не хотелось бы продавать ее
вещи.
Джен вздохнула и кивнула.
- Обувь? - спросила Ширли. - Ты ведь носишь восьмой?
Джен снова кивнула с мрачным видом.
- Хорошо, я посмотрю.
- Одежду?
- Хорошо. Я помогу тебе все это уложить.
- Зачем?
- Я отвезу все в женский приют в Портленде. Если, конечно, здесь нет
никого, кому ты могла бы все это отдать. Я передам их в благотворительные
органы. Все эти вещи,
безусловно, пригодятся.
"Ну что ж, прекрасно!" - подумала Ширли, видя перед собой янтарные глаза
Джен; теперь ее глаза напоминали скорее глаза ястреба, а не совы, и в них были
решимость и
бесстрашие дневного хищника.
- Хорошо, - сказала она вслух.
- Что-нибудь еще?
- Ну.., в общем, посмотри сама и возьми себе все, что захочешь. Просто я не
могла заниматься этим, пока Энгас был здесь. Мне казалось, что он сочтет
подобное занятие
бессердечным - этаким "разделом добычи", знаешь ли.
Джен беспокойно шевельнула своим угловатым плечиком.
- Смертью всегда следует заниматься женщинам, - сказала она. - И
гробовщиками должны были бы быть женщины. Так же, как женщины являются
повивальными бабками. У
мужчин слишком много гормонов и сложных отношений с другими мужчинами. Мне,
например, было противно, когда мужчины касались маминого тела! Даже в той малой
степени, в
какой им пришлось это делать. Я смогла вынести это только потому, что все они
были незнакомцами, которым просто заплатили за их работу. Но если бы это могли
сделать мы,
ты и я, то было бы куда лучше. И правильнее. Это соответствовало бы нашему
предназначению. Но только не Энгас! Вот уж это бы никуда не годилось! Нет, со
смертью должны
иметь дело женские руки.
Ширли ее слова застали врасплох. Она чувствовала, что, в общем, согласна с
Джен, это было состояние, которое Барбара называла "нутряным да". Но ей очень не
понравилось, как Джен сказала: "Мне было противно, когда мужчины касались
маминого тела!" Это прозвучало слишком поверхностно, слишком театрально.
Некоторые вещи,
безусловно, лучше не произносить вслух.
Например, о том, что гробовщиками должны быть женщины. Или, может быть, она
не права? Какая-то неясная сцена из Диккенса маячила у нее перед глазами: старые
женщины
возле трупа спорят из-за каких-то простыней... Скруджа, кажется? А может, из-за
его савана? Или из-за полога над кроватью, темного, морщинистого, похожего на
выветрившуюся горную породу, на пещеру, дающую ощущение убежища... Старухи
ссорятся, кричат, бессердечные, алчные...
- И еще одно, - сказала Джен, и Ширли внутренне сжалась, точно кролик перед
коршуном. - Мне было отвратительного, что было сказано в завещании.
- Ох, прости! Я думала...
- Нет, нет, то, что ты им рассказала, было хорошо и правильно. Но И. X.!
Что же они-то с этим сделали! Что за слова! "Оставшаяся жить"... "Оставшаяся
жить в сыне,
который ныне проживает в Портленде, в дочери, ныне живущей в Салеме, и в двух
своих внуках..." И. X.!
А дальше?
Ширли терялась в догадках, пытаясь понять, что же до такой степени
разозлило или оскорбило Джен.
- А как насчет тебя? - спросила Джен. - Почему там не сказано этого?
- Не сказано чего?
- Что она осталась жить в своей любовнице, Ширли Бауэр!
- Потому что я ей не любовница. И никогда ее любовницей не была!
Теперь Джен смотрела на нее, как сова днем - круглые глаза смотрят в упор,
но ничего перед собой не видят...
Ширли встала, чувствуя в себе какой-то чудовищный электрический разряд,
точно грозовая туча.
- Я не была ее любовницей! И она не была моей любовницей! Я ненавижу.., мы
ненавидели это.., глупое слово "любовница"! - проговорила она, точно в трансе. -
Это слово не
имеет отношения к любви. Оно означает только голый секс, интрижку, мимолетную
связь.
Это грязное, насмешливое, лицемерное и слащаво-сентиментальное слово! Я
никогда не была любовницей Барбары. И, будь добра, избавь меня от этого
определения!
Помолчав, Джен тихо, но все же игриво-вопросительным тоном промолвила:
- А как же тебя называть? Ее "другом"?
- И от дурацких эвфемизмов тоже меня, пожалуйста, избавь, - холодно, даже
несколько высокомерно сказала Ширли.
- Ну что ж... - Джен явно не находила слов, перебирая в уме привычные
штампы, точно карточки в каталоге. Ширли наблюдала за ней с горькой усмешкой.
- Вот видишь? - сказала она. - Нет таких слов, которые что-нибудь
действительно значили бы для нас!
Для меня и для Барбары. Для таких, как мы. Хотя мы и не можем выразить
словами, кто мы такие. Даже мужчины этого не могут. А что, разве там говорилось,
что Барбара
осталась жить в своем бывшем муже? Или в том человеке, с которым она жила до
того, как познакомилась с твоим отцом? Какой ярлык ты приклеишь ему?
У нас нет подходящих слов для обозначения многого из того, что мы делаем!
Жена, муж, любовник, бывший, следующий, приемный, сводный - это все словапережитки,
слова,
доставшиеся нам от иной цивилизации и уже не имеющие к нынешним людям никакого
отношения. Все эти определения ничего не значат; значение имеют только имена
людей. Ты
можешь сказать, например, что "Барбара осталась жить в Ширли". И к этому уже
больше ничего не прибавишь.
Ширли быстро прошлась по небольшой гостиной, поправляя вещи на столе и на
полках; она все еще была полна электричества; молнии пронизывали ее насквозь,
кололи
кончики пальцев.
- Слово "дочь" может еще что-то значить, - сказала она, выдергивая увядшую
хризантему из букета, присланного миссис Инман. - Как и слова "сын", или "брат",
или
"сестра". Эти слова еще стоит произносить.
Иногда.
- Мама, - сказала Джен так мягко и неуверенно, что Ширли на мгновение
показалось, что Джен обращается к ней; потом она поняла и согласно кивнула,
подумав при этом, а
прибавит ли Джен еще и слово "отец", но Джен откашлялась и заговорила с прежней
горячностью:
- Я подумала сперва, что, по твоим словам, ты и мама не были.., и я решила:
ну, этого я им никогда не прощу!
- Почему же? - холодно осведомилась Ширли, вложив в эти слова остатки
былого возмущения. - Что плохого в дружбе?
- Да ладно! - пренебрежительно отмахнулась Джен. - Ты уже высказалась. А
как насчет меня? Неужели все попытки просветить меня оказались напрасными?
Ширли остановилась, посмотрела на нее и рассмеялась.
- Господи, до чего же ты сейчас на нее похожа!
Джен покачала головой:
- Нет. Вот Энгас на нее действительно похож.
- Хорошо, тогда скажи мне, - сказала Ширли, понимая, что она, возможно,
переходит границу дозволенного, но ей было все равно, - что о нас думает Энгас?
И вообще - обо
всей этой истории?
Но Джен вполне держала себя в руках. В конце концов она ведь
дипломированный юрист!
- Он видел, что мама счастлива, - медленно промолвила она, хотя и без
насилия над собой, не подбирая слов и ничего не выдумывая на ходу. - И что ты
очень мила и добра
по отношению к ней. И вполне достойна уважения. Что ты очень порядочный человек.
А это для него много значит!
- Для Барбары это тоже много значило.
- Он взял у меня мою Адриенн Рич "Адриенн Рич (р.1929) - американская
поэтесса, автор многочисленных сборников, лауреат нескольких литературных
премий; как и У Ле
Гуин (тоже родившаяся в 1929 г.), закончила университет Рэдклиф в 1951 г.". Но
вернул ее, не дочитав, и сказал, что эта книжка его тревожит. А ты его не
тревожила.
- Может быть, все-таки да? Немного?
Джен не стала этого отрицать. Подумав, она прибавила:
- Энгас, похоже, не испытывает необходимости все называть своими именами,
как это делаю я. Я бы очень хотела этого не делать, но.., делаю!
- От этого трудно отвыкнуть, - кивнула Ширли и вдруг почувствовала себя
настолько усталой, что просто упала, рухнула, шлепнулась в кресло; все молнии у
нее в крови
разом погасли; все уважение и приязнь, которые она испытывала к Джен, утонули в
какой-то внезапной непонятной усталости. - Ох, а на обед-то что мы будем есть? -
пробормотала она жалким тоном, и тоненькая Джен сказала (Ширли была просто
уверена, что она это скажет!):
- Я не хочу есть.
Она действительно никогда не хотела есть.
В половине восьмого, когда они выпили по стакану красного вина, Джен всетаки
приготовила им яичницу с беконом.
На следующий день, в четверг, они "разобрались" с драгоценностями Барбары,
с ее обувью и одеждой, а также с более крупными предметами, в число которых
входили ковер,
два резных стула, старая пишущая машинка, новый "ноутбук" и неподвижно застывший
"Вольво". Ширли уже когда-то "разбиралась" с имуществом своих родителей и знала,
какими
жалкими кажутся вещи умерших, как мало они значат без самих людей. Она понимала,
что примерно чувствует Джен, перебирая материны украшения - странные, старинные
и
неважно сохранившиеся серебряные вещицы, сделанные индейцами навахо, балтийский
янтарь, флорентийскую филигрань; она была уверена, что, пока Барбара их носила,
все эти
вещи были именно тем, за что себя выдают сейчас; и тогда они были такими
красивыми, такими желанными. А еще она вдруг подумала о тех ворах, о тех
осквернителях праха,
что роются в надежде на поживу в древних и неглубоких каменных кольцах, и сухая
земля ссыпается по вкопанным в нее гранитным глыбам, и солнечный свет падает на
скрещенные кости, на разбитые ожерелья из янтаря, на украшения из знаменитого
корнуольского олова - жалкие проволочные безделушки... Она подумала: а как же
чужаки
попадают в ту пустоту, в ту дыру?..
В пятницу днем Джен уехала, исполненная ярости и вся в слезах.
А Ширли в пятницу вечером наконец прошла по Кедровой улице, вышла на
Морскую дорогу и спустилась на пляж - это была ее первая прогулка без Барбары.
Но, конечно, далеко не первая - в одиночестве. Они довольно часто ходили
гулять поодиночке, порой сильно рассердившись друг на друга, но в основном из-за
того, что
кто-то один был занят, или кому-то было лень выходить из дому, или просто у
кого-то не было настроения идти гулять. И все же это была первая прогулка за
семь лет БЕЗ
БАРБАРЫ.
Обед она оставила на плите - нужно было только подогреть. Она выпила
немного красного вина из той бутылки, которую открыла еще Джен, но обедать
раздумала: решила
поесть после прогулки, потому что солнце теперь, в середине октября, садилось
где-то в половине седьмого, а закат пропускать не хотелось. Вино немного
поддержало ее, но
она истратила слишком много сил, чтобы заставить себя пойти на эту прогулку, и
теперь вся дрожала, мрачно бредя в полном одиночестве по дюнам. Тропинка,
начинавшаяся в
конце Кедровой улицы, была похожа на туннель: жесткая высокая трава, росшая на
дюнах, смыкалась над головой. А потом вдруг перед ней сразу открылось светлое
пространство - море, изгиб далекого берега, затянутого туманом, и длинные облака
в небе над горизонтом. Облака были такого цвета, какого она ни разу не видела во
время
той тысячи тысяч закатов, которыми любовалась всю свою жизнь: серовато-розоватые
с лиловым оттенком, просто сиреневые и еще какого-то неопределимого цвета, но
удивительно спокойного и прелестно сочетавшегося с бледно-зеленым небом и
сверкающей бесцветной водой...
Она прошла по песку до самой кромки воды, до набегавших на берег волн. Был
отлив. Длинные волны вяло взбирались вверх по мокрому песку и, откатываясь,
оставляли
широкую ребристую полосу влаги, которая словно вбирала в себя цвет неба и как бы
усиливала его, превращая в еще более чистый, темно-зеленый, на фоне которого
отчетливо
проступали сиреневые полосы.
Цвета эти были так прекрасны и неожиданны, что Ширли не могла отвести глаз,
а все стояла, утонув в мокром песке, и повсюду ее окружали эти дивные краски
воды и неба,
и ей хотелось насквозь пропитаться, насытиться этой красотой. Она жадно
поглощала ее, наслаждалась ею, испытывая такое страстное томление, что даже
подумала, что
подобную страсть можно было бы назвать нереальной, причудливой, опасно
вкрадчивой и словно отрицающей то, что горе - это некая пустота, которую нужно
заполнить любой
пищей, подвернувшейся под руку. "Они не знают, чем живет человек! - думала она.
- А я? Я ведь даже не знаю, кто такие эти "они"! Но на самом деле, она это
знала: они были
теми, кто дает всему на свете неверные, не правильные названия.
Она повернулась и пошла на юг; дивные краски по-прежнему играли вокруг нее
на мокром песке. Она и прошла-то всего с полмили и увидела, что Рек-Пойнт
высится, как
всегда серый, над движущейся морской водой, а все те дивные цвета как-то
незаметно исчезли.
Ширли еще минутку постояла, глядя назад, на север.
Из-за Бретон-Хэд волной поднимался туман и цеплялся за верхушки темных
холмов над светившимся огоньками городом. На пляже не было ни души. Пока в
небесах играли те
краски, вспомнила Ширли, по берегу гуляла молодая пара с собакой. Но теперь их
не было: ушли. Свет в небе все быстрее меркнул, песок лежал перед ней, точно
неясная
пелена. Ширли выпрямилась, точно вырастая из этого песка и твердо зная, что она
- просто некая форма, особым образом изогнутая и пустая внутри, а потому
способная
принять в себя ветер.
А ветер между тем действительно продувал ее насквозь.
И ноги у нее в мокрых носках и башмаках совершенно замерзли, и она была
страшно голодна.
Кроссворды
Посвящается Кейт Кребер
Я не очень-то поддерживаю отношения со всякими там духами, привидениями и
т, п., хотя некоторым это ужасно нравится. Такие люди буквально переполнены
всякими
историями о домах с привидениями, о мертвецах, которые то и дело возвращаются с
того света. Когда я еще училась в начальной школе и жила на самой окраине
города, то в
нашем его конце было одно такое "страшное" место, мимо которого дети, набравшись
смелости, пробегали вечером поодиночке, а на следующий день хвастались: "А я
видел (или
видела) этого индейца!" Считалось, что именно там появляется призрак одного
индейца, убитого давным-давно, и этот индеец просто приходит туда и стоит в тени
под
деревьями.
В общем, в темноте можно и не такое увидеть, если очень хочется, а они
хотели. Я вообще не понимаю, с чего это люди испытывают такой восторг, если
увидят привидение;
они рассказывают об этом так, словно оказались умнее всех на свете. Наш Ирландец
в этом отношении всех побивает. Он такой впечатлительный человек, этот мистер
Кари, и
вечно с необычайным воодушевлением рассказывает о дарованной ему способности
видеть то, чего не видят другие, а потом вдруг вспоминает, как бы невзначай, что
его дед
был родом из Ирландии. Он бы непременно рассказал вам, как у его матери, когда
она уже жила в Орегоне, проявился дар предвидения, и она предсказала
автомобильную
катастрофу, в которую вскоре попал ее брат. Сидя за обеденным столом, она
воскликнула: "Ах, Джону грозит большая беда!" И действительно, этот Джон въехал
на своем
автомобиле в какую-то канаву и чуть не погиб.
Почему он въехал в канаву, в истории не упоминалось.
Возможно, он увидел эльфа, хотя вряд ли в Огайо встречаются эльфы. Я просто
терпеть не могу, когда такую чушь рассказывают. Не уверена, что в нашем мире
имеются
подобные таинственные "сущности" или же что что-то может происходить не по
законам природы, а каким-то иным, "волшебным" способом. Я верю в то, что есть
такие вещи, сути
которых мы пока не понимаем, но называть это, например, "привидениями" означает,
что мы так никогда ничего и не поймем. Самое лучшее - это никак подобные явления
не
называть, никак их не классифицировать, не давать им никаких имен, а просто
слушать. Я научилась этому у Терины Эдамс.
Я познакомилась с ней, когда работала официанткой в "Вафельном домике" на
обочине хайвея. Работала я в ночную смену, которая начиналась около двенадцати.
Поскольку тогда детей моих со мной еще не было, мне было куда проще, чем
замужним женщинам, которым приходилось оставлять детей или мужа на ночь одних.
Ну и, кроме того, мне было просто интересно попробовать, хорошо ли работать
ночью. И сперва мне это даже нравилось. Работа была легкая. Порой в кафе часами
не было
ни одного посетителя, потом вдруг появлялся какой-нибудь водитель грузовика или
супружеская пара, решившая ехать всю ночь, но все это были люди тихие и
неразговорчивые. И только когда начинал заниматься день, кафе постепенно
оживлялось; моя смена кончалась в семь, и к этому времени там уже было полно
завтракающих. Мне
очень нравилось, что я могу любоваться восходами солнца, однако то, что спать
приходилось днем, при свете, начинало меня как-то беспокоить. Во всяком случае,
пока я
работала по ночам, меня постоянно тревожили мысли о матери.
Раньше я о ней практически не думала. Мне было семнадцать, когда я уехала в
Лос-Анджелес и вышла замуж. Но когда умер мой отчим, я действительно несколько
раз
ездила домой, в Чико, чтобы мои детишки могли повидаться с бабушкой. В те годы
мать казалась мне какой-то странно встревоженной и одновременно безжизненной, и
мне
самой пришлось разбираться с ее налогами и собственностью, потому что она это
сделать была не в состоянии, хотя и моим действиям тоже не очень-то доверяла.
Но, господи,
с каким удовольствием она играла с малышами! Особенно ее радовал Джоуи.
Ирма была слишком крупной и почти лысой, во младенчестве она была
практически дурнушкой, и мама к ней не особенно привязалась. В общем, потом мама
продала свой дом
и вышла замуж за этого пятидесятника.
Он, разумеется, "любил" меня так же, как и я его, и я опять перестала
ездить в Чико. Я много лет не была там, но моя мать ни разу не пожелала сама
приехать и повидать
своих внуков. Мы с ней и по телефону-то почти не разговаривали. Я посылала ей
открытки - ко дню рождения и к Рождеству. Я развелась, потом вышла замуж за
Тома, развелась
с Томом, а потом мой первый муж, отец моих детей, вдруг потребовал, чтобы ему
передали опеку над ними. Он мог позволить себе любых адвокатов, так что детей он
получил. В
то время я стала особенно сильно пить. Собственно, я пристрастилась к алкоголю
еще с Томом, и у меня уже тогда возникло предчувствие, что от Тома-то я
избавиться смогу,
а от алкоголизма - нет. Однажды ночью я сильно напилась и, видимо, решила
поехать навестить мать. Когда я более или менее протрезвела, то проехала уже
двести миль к
северу по шоссе 1-5 и решила ехать дальше, так что в итоге добралась до Чико.
День уже клонился к вечеру; мне пришлось искать в телефонной книге мамин адрес,
потому что
название улицы я забыла, но потом выяснилось, что я не могу вспомнить и ее новую
фамилию, точнее, фамилию ее теперешнего мужа. Я открыла в "желтых страницах"
раздел
"Церкви" и принялась искать там объявления пятидесятников, в которых могло бы
попасться имя их здешнего проповедника, и вот тут-то я и вспомнила, что фамилия
его - Бадд.
Роналд Бадд, "Бадди" Бадд. В общем, я нашла их адрес, это было совсем недалеко
от того места, где я жила раньше, когда еще жив был мой отчим.
Дверь мне открыла мать. Но не сразу: некоторое время она смотрела на меня
сквозь вторую дверку, затянутую сеткой от москитов, а уж потом открыла и ее. Она
совсем
поседела, и волосы у нее выглядели так, словно она их не только не укладывала,
но и вообще не расчесывала. И она вся была покрыта какими-то большими темными
пятнами.
Стояла жара, и на матери было платье без рукавов, и я сразу заметила, что у нее
все руки в таких пятнах. Весила она от силы фунтов девяносто, как мне
показалось. И в
глазах у нее плескался ужас.
Это было так страшно, что я, даже не поздоровавшись, сразу спросила: "Мама,
что случилось?" - словно мы виделись только вчера, а не семь лет назад. И она
обняла меня
так, словно тонула, а я была ее спасителем. Она ничего не говорила, только
шептала мое имя и все крепче прижималась ко мне. Потом послышался голос этого
пятидесятника:
"Кто это там?" - и мать еще сильнее прильнула ко мне. И прошептала едва слышно:
"Ох, Эйли, Эйли, как он меня СКРУЧИВАЕТ!" - и посмотрела на меня, словно
насмерть
перепуганное животное.
Заслышав его шаги, она тут же выпустила меня из своих объятий, попятилась и
даже как будто присела, повернувшись к нему и пролепетав:
- Это моя дочь, Роналд.
Он тут же оказался между нами. Это был довольно привлекательный мужчина,
такой респектабельный, гладкий, седовласый, розовощекий; вот только пахнул он
как-то
странно. Я сразу вспомнила этот запах. От него почему-то всегда пахло лаком для
ногтей, точно от законсервированного экспоната в банке.
Он пригласил меня в гостиную, мы уселись и немного поговорили. В основном,
правда, говорил он. Он расспрашивал меня о детях. А у матери при этом был такой
вид,
словно она вообще не понимала, о каких детях идет речь. Я сказала, что детей у
меня отобрал их отец. И тогда мать вдруг воскликнула;
- Ох, Эйли, только не отдавай их своему отцу!
- Да нет, мама, - сказала я, - это же ИХ отец, а не мой!
Она смутилась и даже вроде бы рассмеялась. А потом пошла на кухню и
принесла нам чаю со льдом. Я у них пробыла, наверное, с час. Пятидесятник все
говорил о какой-то
программе, которую они собираются осуществить у себя в церкви.
Остановилась я, разумеется, не у них, а в мотеле возле шоссе. А они,
собственно, даже не поинтересовались, где я собираюсь остановиться и куда поеду
потом.
Сперва, когда они ничего у меня не спросили, я решила сказать, что еду в
Орегон, где мне предложили работу, и просто решила по пути заглянуть к ним. Но
они так
ничего и не спросили.
Я переночевала в мотеле и на следующий день по шоссе 1-5 поехала обратно. А
что, собственно, мне оставалось делать? Где-то возле Юджина у меня возникли
неполадки с
бензопроводом, и, пока мою машину ремонтировали, я читала всякие объявления и
список предлагаемых на автозаправочной станции услуг. Там же имелся
вегетарианский
ресторан, где требовалась "опытная официантка". И ею оказалась я.
Хозяева были очень милые и молодые. Через месяц они дали мне неделю
отпуска, чтобы я съездила в Лос-Анджелес и забрала свои вещи. Весь второй год
там я проработала
на кухне и научилась неплохо готовить всякие вегетарианские кушанья. У них не
имелось разрешения на продажу алкогольных напитков, так что я ни разу не пила с
тех пор,
как приехала сюда из Чико по шоссе 1-5; и потом тоже, когда переехала сюда, на
побережье, - так что теперь уж три года прошло, как я совсем не пью. И лишь
недавно я
опять стала порой выпивать за обедом стаканчик красного вина, когда мне этого
хотелось. В общем, двух лет в Юджине мне оказалось достаточно, чтобы от этой
проклятой
привычки избавиться. Я переехала на север, в Портленд, и получила работу повара
в Продуктовой компании мистера Кари, в том отделе, где делали пирожки с начинкой
из
орехов-пекан, и одновременно начала собирать целое войско адвокатов, чтобы
отсудить хоть какие-то права на собственных детей. Оказалось, что от меня всего
и
требовалось-то, обратиться в суд, поскольку новая жена моего первого мужа его
детей-подростков терпеть не могла, я тут же получила их обратно. Я позаботилась
о том,
чтобы оба сразу пошли в школу, и до окончания средней школы они жили со мной.
Сперва это было нелегко. Все-таки до сих пор они жили не в такой халупе; у
их отца был настоящий хороший дом. К тому же им пришлось расстаться со всеми
своими
друзьями из Лос-Анджелеса, а Джоуи особенно страдал, потому что там он активно
занимался серфингом. Но как только я смогла купить ему горные лыжи и прочее
снаряжение,
он стал ходить на Маунт-Худ, и ему сразу полегчало. Ирма оказалась более
стойкой. Но и более неприступной. Она успела научиться кое-каким отвратительным
штукам и
намеревалась все их испробовать на мне. Больше всего я боялась наркотиков,
потому что чувствовала, что я этого не понимаю, однако, "к счастью", она в свои
тринадцать лет
решила пристраститься к алкоголю, ну а я, можно сказать, в этих Делах была
настоящим экспертом. В о
...Поділитися у соцмережах
