Жанр: Фантастика
МОРСКАЯ ДОРОГА
... реальной действительности, словно маленький
мотылек.
- Городской ребенок, - сказала мама, когда мы впервые приехали в Клэтсэнд.
- Никогда даже платьице не испачкает. Словно и земли-то не касается!
- Я знаю, мам, что я-то была порядочной грязнулей, - заметила я.
- Так ты же не была городским ребенком, - возразила она. - В тех краях, где
ты родилась, и до соседнего дома было миль тридцать.
- Значит, я грязнуля от рождения! - сказала я, но моя шутка ее не
рассмешила. Мама всегда держится достойно. Вот и теперь она даже не улыбнулась.
Она выглядит
усталой. До этого года она никогда не выглядела усталой. Я знаю, она довольна,
что я сменила ее на посту заведующей почтой. Я бы очень хотела, чтобы она снова
занялась
строительством на Бретон-Хэд на нашей Земельной Собственное!!!, она ведь всегда
этого хотела Я предложила ей прогуляться туда, расчистить родник, но она
прогулку
отложила. А мне бы так хотелось ее хоть немного приободрись! Если она не станет
заниматься строительством, то пусть бы лучше жила с нами, но она слишком
независимая,
Эти ее комнатушки над бакалейной лайкой кажутся мне теперь такими тесными,
темными Такими же темными, как ее жизнь.
Я чувствую эту тьму, эту беспросветность, когда я с нею рядом. Но все же я
знаю: она мною гордится. И это та основа на которой я стою, которая не дает мне
упасть
Всплески фейерверка - словно хризантемы, распускающиеся и опадающие в темноте. Я
все время вижу перед собой этот фейерверк на ночном берегу и волны, сверкающие
разноцветными искрами. Я вижу Брюва, скачущею галопом в закатный час на своем
молоденьком жеребце вдоль самой кромки воды куда-то вдаль, вдаль...
- Ну что ж, теперь, пожалуй, пора и тост произнести, - говорит Уилл
Хэмблтон, вставая в конце длинного стола, за которым расселись участники
пикника. - За новою
владельца отеля "Экспозишн"!
Чтобы уж никаких сомнений не осталось в том, кто в Клэтсэнде является
"великим белым вождем"! Я никогда не понимала, как это маме удается гак легко с
ним ладить.
Она, разумеется, не спустит ему ни одной глупости, и он это прекрасно знает, помоему.
Но когда он начинает теснить меня своей бочкообразной грудью, и его
жирная рожа
нависает надо мной, и я слышу ею голос типичною краснобая, я теряю терпение. И
еще меня донимает вечное воркование его жены, этой дуры Дави! И я терпеть не
могу его
противных, наглых, крикливых сыновей и эту маленькую воображалу Ванту!
С дочерью Хэмблтоны ведут себя совершенно иначе, чем с сыновьями: они
превозносят ее за то, что она стала именно такой, каких они обычно презирают!
Этаким маленьким
нарядным попугаем Ванита - хорошенькая девочка, но господи! Это кривлянье, эти
поклоны и реверансу, эти кружевные гофрированные манжетки!
Кошмар! И еще она вечно сама лезет на стул, чтобы прочитать какое-нибудь
идиотское патриотическое стихотворение! Например, "Флаг моей страны", как
сейчас.
Как только она открыла рот, я быстро, украдкой посмотрела на маму.
Как-то раз я настигла рыжую хулиганку Дороти в тот момент, когда она за
рододендронами изображала Ваниту перед Лили. Она так сладко лепетала и
шепелявила "фваг
моей фтваны", что я не выдержала и долго смеялась, но потом мне все-таки
пришлось сказать, чтобы она прекратила передразнивать эту девчонку.
Уилл Хэмблтон очень не любит, когда смеются над ним или над кем-то из
членов его семьи. И весьма строго следит в этом отношении за Бо и Мэри. Помоему,
он и на
пикник-то их пригласил только потому, что мы с Мэри подруги. Я, впрочем, тоже
сильно его раздражаю.
Я без конца езжу в Портленд на поезде. Я долго жила в Сан-Франциско. Мой
муж, Лаф, был управляющим крупного отеля. И я наверняка знаю что-то такое, чего
он, Уилл
Хэмблтон, не знает, о чем он даже понятия не имеет! А вдруг у меня еще и какиенибудь
опасные идеи есть? Все это заставляет Уилла нервничать.
Ну, во всяком случае, я прекрасно знаю, например, как повел бы себя Уилл,
если б я ему хоть слово сказала или какой-нибудь знак подала. Он может, правда,
и без этого
обойтись: ему, чтобы начать ко мне приставать, слова не нужны. У него и сейчас
это на физиономии написано; тут уж ошибиться невозможно. Это ведь все равно что
запах.
Когда ты для мужчины превратилась в идефикс, когда он, увидев тебя, буквально
делает стойку, можно не сомневаться, что он тебя ВОЖДЕЛЕЕТ; ты знаешь это также
точно, как
то, например, что сегодня теплый день. Но когда я представляю себе обнаженное
тело Уилла... Мне кажется, оно похоже на огромную глыбу ноздреватого сыра. Б-рр...
А когда
я представляю себе нашу с ним интимную встречу - за ланчем? или в спальне с
опущенными шторами? - меня начинает просто тошнить. А потом он, разумеется,
отправился бы
домой, к своей дуре Дави. Как и Лаф пришел бы домой ко мне от своей любовницы.
А причина всему этому - нет, не любовь и не страсть; эти слова - всего лишь
извинительные эвфемизмы, которыми мужчины успешно пользуются также, как флагами
или
громкими речами; нет, дело не в любви: просто он хочет взять надо мной верх,
обрести надо мной власть. Он же обрел какую-то власть над мамой - хотя и только
благодаря
своим деньгам; впрочем, эта власть никогда не давала ему удовлетворения. Она его
партнер, но партнер независимый! Она его совершенно не боится. А вот если бы ему
удалось завести шашни со мной, он обрел бы власть над нами обеими. Во всяком
случае, некое преимущество в этом противостоянии явно получил бы. К тому же ему
было бы
приятно лишний разок обмануть эту дуреху Дави. Ну что ж, Уилл, виноград был бы
отличный, если б только тебе удалось до него добраться! А так он, как говорится,
хоть и
хорош, да больно зелен!
Я мечтаю порой о любви, но в здешних местах нет ни "одного мужчины, на
которого я взглянула бы дважды.
Я и сама не знаю, чего хочу; да и хочу ли я вообще чего-нибудь? Разве что,
получше узнать кое-кого, проникнуть в их души. Я ведь никого тут толком не знаю.
И никогда
не знала. Кроме Мэри, конечно; она милая, старинная, добрая моя подруга; мы с
ней всю жизнь вместе, всегда всем делимся, и все же нашим отношениям, по-моему,
чего-то не
хватает. Иногда мне кажется, что внутри меня есть какой-то заповедный край, куда
я сама пойти не могу. Лаф мог бы туда пойти, но он от меня отвернулся. И другие
люди
тоже носят в себе эту неведомую для них страну, я это знаю, но я не знаю, как
отыскать путь туда.
Лорина Уэйслер - женщина, которая заставляет меня думать, что мне известна
только та ее личина, которую она надевает на себя, как платье. На пикнике Дави
Хэмблтон
рассказывала о каком-то новом способе вязания крючком, которому ее научила Некая
Миссис Из Портленда; она долго вещала, что для этого требуется особый крошечный
крючок
в форме буквы "Т" и так далее, и Лорина в итоге заметила: "Вот уж поистине
найдет дьявол гнусную забаву для рук бездельника!" Она сказала это так тихо, что
ни Дави, ни
Мэри ее не расслышали, только я. Я быстро на нее посмотрела, но она сидела
безмятежная, как золотая рыбка в аквариуме Нет, в Лорине тоже есть неведомые
страны! И
настоящая тайна Вот так живешь всю жизнь, встречаешься на каждом углу с
соседкой, разговариваешь с ней, да так никогда и не узнаешь ее до конца! Просто
вдруг словно
звезда упадет с небес, словно вспыхнет последняя искра фейерверка, и опять
наступает темнота Но искра-то была! И светилась - пусть хотя бы одно мгновение
душа, что
способна всю эту неведомую страну осветить! Но в свете той искры я успела
разглядеть лишь огромные волны, набегающие на берег.
ВИРДЖИНИЯ, 1968
Прошлым летом как то к вечеру, на следующий день после похорон бабушки к
нам на Бретон-Хэд поднялся Эдвард Хэмблтон. Раньше он всегда звонил, прежде чем
прийти, но
на этот раз звонить не стал. Я закапывала кофейную гущу в цветочную клумбу, как
это всегда делала бабушка, и увидела, как он поднимается по подъездной дорожке,
освещенной лучами заката, долгого летнего, бледно-золотого заката, краски
которого постепенно сгущались и становились оранжевыми, рыжевато-ржавыми и
наконец темнокрасными
Джей спала. Во время похорон она совсем притихла, смотрела во все глаза
и явно немного боялась. Когда мы вернулись домой, она заявила, что потеряла
своего
игрушечного львенка Лео и расплакалась уверяя меня, что мы оставили его на к
кладбище. А когда я отыскала львенка под столом, куда она его и посадила, она
почему-то
очень рассердилась, и у нее случилась форменная истерика. Так что даже пришлось
девочку наказать и на некоторое время запереть в ее комнате, хотя мне этого
вовсе не
хотелось, мне хотелось обнять ее и поплакать с нею вместе. Наконец она перестала
бушевать, притихла, и я вошла к ней, обняла, и мы смогли наконец покачаться
немного,
крепко обнявшись, и горестно помолчать. Она уснула у меня на руках так что я
укладывала ее в постель уже спящую. Львенок Лео устроился с одной стороны от
нее, а наш
старый кот Пушистик - с другой. Пушистику тоже нужно было общение, он скучал по
бабушке Итак, Эдвард пришел на Бретон-Хэд пешком, один, и мы довольно до по
стояли с ним
в саду, освещенные пламенем заката и слушая море.
- Я очень любил твою бабушку, сказал он. - И твою мать тоже.
Мне показалось, что ему хочется еще что-то сказать мне, но помогать ему,
подталкивать его у меня не было ни малейшего желания. Душа моя была исполнена
печали,
одиночества и великолепия этого заката. Если хочет; пусть говорит, я послушаю,
но переводчиком его мыслей быть не желаю и провожатой по своей стране тоже. Помоему
мужчинам полезно учиться говорить на языке нашей страны и не заставлять нас
говорить за них.
Эдвард еще немного помолчал и вдруг вымолвил:
- Я и тебя люблю.
Гигантский костер пылавший на западном краю неба, окрашивал его лицо в
красновато-коричневые, мрачные тона. Я чуть-чуть пошевелилась, и он наверное,
подумал, что я
сейчас что то скажу и поднял руку. Я часто видела, как он вот так поднимает
руку, разговаривая с бабушкой он, когда ему нужно сделать паузу, чтобы подыскать
нужное
слово или поймать ускользнувшую мысль:
- Когда ты в конце 40-х училась в колледже, то всегда приезжая домой на
рождество и на летние каникулы.
Ты подрабатывала официанткой в старой харчевне "Чаудер хаус" И к нам в
магазин приходила за покупками для материю - Он улыбнулся, и улыбка у него была
такой доброй
широкой, и такой заразительной, что и я невольно тоже улыбнулась. - Ты была моей
отрадой. - Сказал он. - Пойми меня правильно у нас с Мэй все было хорошо.
Всегда. Знаешь
когда я пришел из армии и обнаружил, что у меня уже есть жена и ребенок, это
показалось мне просто чудом. Это было удивительно замечательно! А потом у нас
еще и Тим
родился. И в магазине мне нравилось работать, мне вообще этот бизнес нравится. И
мне ничего другого нужно не было, я и так все имел. Но ты была моей отрадой.
Он снова поднял руку, как бы прося меня помолчать, хотя я и так не имела ни
малейшею намерения говорить.
- Ты уехала на Восток, вышла замуж, развелась, защитила диссертацию - я на
долгие годы потерял тебя из виду. Но я иногда ходил в магазин Дороти и видел
твою мать за
кассой; она была похожа на дикого американского кролика, дающего сдачу
покупателям. А иногда я беседовал с Джейн после заседания Городского совета. И
это тоже была
отрада для меня. Не удовольствие, не удовлетворение какого-то желания, а именно
отрада, чистая радость. Все, что я имел - Мэй, Стоуни, Тима, - я мог сколько
угодно
удерживать в своих мыслях, в своих руках. Все это было мое. И это было счастье.
А с вами, женщинами семейства Херн, я ничего не удерживал. Да и не мог удержать.
Я мог
только предоставить вам полную свободу. И это была истинная радость для меня.
Оба его сына воевали сейчас во Вьетнаме. И я отвернулась от него со стыдом
и печалью.
- С моей семьей у меня кровная, телесная связь, - сказал он. - С моими
родителями, братьями, сестрой, женой. С моими сыновьями. Но с вами у меня всегда
была связь
духовная. Вы были семьей моей души!
Он стоял и смотрел вдаль, в красные небеса. Ветер переменился. Он теперь
дул с суши, неся запахи леса и ночи.
- Ты дочь моего брата, - сказал он.
- Я знаю, - сказала я, потому что не была уверена, что ему известно, что я
это знаю.
- Для них это ничего не значит, - сказал он. - Ни для него, ни для других
членов нашей семьи... Ничего, кроме молчания и лжи. А для меня это тогда
означало, что все,
что у меня когда-либо было, я должен отдать.
Отдать, отпустить все, даже самую малость, какую мне удалось удержать. И
теперь я тоже только и делаю, что отдаю, отпускаю на волю. Мне нечего хранить,
удерживать
при себе. Мне ничего не нужно, кроме одной истины. А истина в том, что ты моя
отрада. Вот единственная настоящая истина моей жизни!
Он посмотрел на далекий край небес над морем, расцвеченный закатными
красками, потом снова на меня и улыбнулся.
- В общем, я хотел поблагодарить тебя, - сказал он.
И тут я протянула к нему руки, но он не взял их в свои. Он ко мне даже не
прикоснулся. А отвернулся и пошел вокруг дома к подъездной дорожке. И я увидела,
как он идет
по дороге в город, а в небе бледнели и гасли последние лучи заката, и вечер
постепенно серел, переходя в сумерки.
Я верила тому, что он говорил. Я верила в его истинную любовь, в то, что
была его отрадой. Но мне хотелось плакать - о нем самом, о его напрасно
растраченной любви.
Эдвард был моей первой любовью - мне тогда было лет тринадцатьчетырнадцать.
Я знала, кем он мне приходится, но какое это имело значение? Он
был такой добрый,
худой, красивый. Потом он пошел в армию, женился на Мэй Бекберг. Я была
влюбленной девочкой, я совсем потеряла тогда голову. Я долго хранила окурок
сигареты, который он
оставил у нас в пепельнице, когда пришел проститься с мамой. Я носила этот
окурок в медальоне на шее и никогда не снимала этот медальон. Я обожала Мэй и
его ребенка. Я
считала их почти святыми. Чистая романтическая любовь: любишь того, кого никогда
не сможешь даже коснуться.
А была ли та любовь, за которую он благодарил меня, его чистая отрада, чемто
более прочным, чем.., невесомый пузырек воздуха, почти что не материальный,
готовый
лопнуть от первого же прикосновения?
И все же я не знаю: бывает ли что-либо сильнее? Он обнимал своих сыновей
так же, как я обнимала Джей в ту ночь и сегодня вечером - крепко-крепко,
прижимая к самому
сердцу, чтобы она была в полной безопасности, пока не придет к ней благодатный
сон. Мы думаем, что, обнимая их крепко, можем удержать при себе. Но они
просыпаются и
убегают от нас. Его сыновья ушли теперь туда, где только смерть может их
коснуться, где все их дела связаны только со смертью.
Если они погибнут, то, мне кажется, он последует за ними. Не касаясь их,
просто следуя за ними в царство смерти. И Мэй, эта сильная женщина, останется
одна.
Возможно, она всегда была одна. Он-то думает, что, крепко обнимая ее,
удерживает ее при себе, но разве мы что-нибудь можем удерживать при себе
достаточно долго?
ЛИЛИ, 1965
Когда была очень, очень маленькой мама носила меня вниз, чтобы я
посмотрела, как красиво горят свечи на рождественской елке в вестибюле отеля - в
этом отеле мы жили
еще до того, как я стала себя помнить. Но елку я помню - точнее, вдруг вспомнила
теперь, словно в книжке перевернули страницу и я увидела знакомую картинку. Я
возле
елки, и повсюду - вокруг меня и надо мной - огромные тенистые мрачные ветви,
сверкающие от "золотого дождя", а в густой их тени таятся круглые шары, словно
большие и
маленькие миры, их очень много, красные, серебряные, синие, зеленые... И свечи
горят. И язычки пламени без конца повторяются, отражаясь в этих цветных шарахпланетах,
и
вокруг каждого язычка пламени какая-то сияющая дымка...
Меня, должно быть, просто посадили под елкой. Наверное, я еще даже ходить
не умела. Я сидела среди ветвей, окутанная ароматом хвои и сладким свечным
запахом, и
смотрела, как цветные миры кружатся надо мной в своей сияющей дымке в тени
ветвей. Возле моего лица висел очень большой посеребренный стеклянный шар, и в
нем
отражались все остальные украшения, и сам он тоже отражался в них, и в этом шаре
я видела все огоньки свечей, и дрожащие канители, и темное оперение ветвей. И
там еще
были глаза - два совершенно круглых глаза. Но эти глаза я иногда видела, а
иногда нет. И я думала, что там внутри, сидит какой-то зверек и смотрит на меня
оттуда; а
иногда мне казалось, что сам этот серебряный стеклянный шар живой и смотрит на
меня собственными глазами. Я все дерево считала живым. Полным жизни. Точно
огромная
Вселенная, включающая в себя множество миров. И похоже, я всю свою жизнь видела
эту елку, глубокий и широкий мир темных ветвей, вечно окружающих меня,
вздымающихся надо
мной...
- Видишь ангела на верхней ветке?
Это спросил меня какой-то мужчина. Это был мужской голос.
А мне хотелось только смотреть в глубину этой темно-зеленой чащи, видеть
эти светящиеся миры, эту иную Вселенную, эти глаза, что смотрели на меня из
серебряного
шара И я заплакала, когда тот мужчина поднял меня на руки и снова спросил
"Видишь ангела, Лили?"
ФАННИ, 1898
Мы ждали отлива, чтобы перебраться вброд через Рыбный Ручей Когда лошади
вошли в воду, огромная птица пронеслась вдруг у нас над головой между черными
деревьями и
дальше, по течению ручья Я громко вскрикнула "Что это!" Птица показалась мне
больше человека А кучер сказал "Это большая синяя цапля Я ее всегда высматриваю,
когда этот
ручей пересекаю".
А о городке и говорить-то, собственно, нечего Истинный край света - как
меня и предупреждала Генриэтта Куп Там, правда, есть магазин, где я буду
работать; он
принадлежит мистеру Алеку Макдауэллу и его сыну, мистеру Сэнди Макдауэллу. Еще
там есть один действительно красивый особняк, принадлежащий семейству Норсман из
Астории Только Норсманы здесь редко бывают, как мне сказали Есть, разумеется,
кузница и платная конюшня, где можно нанять лошадей, она принадлежит мистеру
Келли Весьма
жалкого вида ферма виднеется на той стороне ручья А на этой - четырнадцать домов
среди свежих пней Улицы, впрочем, проложены хорошо, прямые и широкие, зато грязь
на них
глубиной в два фута.
Мистер Сэнди Макдауэлл специально для меня приготовил дом Приготовил - с
точки зрения мужчины, конечно В домике две комнаты, стоит он отдельно от
остальных, чуть
южнее, под огромными черными елями близ песчаных дюн Улицы городка с деревянными
тротуарами до этого места не доходят, но песчаная проезжая дорога проходит прямо
перед моими окнами Мистер Макдауэлл называет ее Морской дорогой и утверждает,
что они собираются построить вдоль этой дороги деревянный тротуар, когда
прорубят другую
дорогу до Бретон-Хэд, которая будет проходить к северу от городка. Почту сюда
доставляют из других, более южных прибрежных городков, пока по берегу может
проехать
почтовая карета. Однако зимой это невозможно из-за слишком высоких приливов.
Мистер Макдауэлл все извинялся передо мной за дом. Это, собственно, просто
жалкая
маленькая хижина. И довольно темная, надо сказать. Очаг, правда, в порядке, и
сколько угодно дров (которые мне еще нужно порубить); дрова аккуратно сложены
возле дома. А
вот крыша явно никуда не годится. Мистер Макдауэлл выразил надежду, что я не
буду чувствовать себя здесь слишком одиноко. Он сказал, что это пока что
единственный
свободный дом в городе, но потом они непременно постараются устроить мне
квартирку на верхнем этаже своего дома, прямо над магазином, входить туда будет
нужно с
черного входа. Он мне раз десять повторил, что я, мол, не из робких. А он
сказал, что так и подумал.
Он говорит, что здесь нет никаких индейцев, и уже лет десять никто из
охотников не смог подстрелить ни одного когуара или пумы. Довольно далеко
отсюда, за РекПоинт,
живет, правда, одна старая индейская женщина. Теперь я уже дважды видела
ее. А сегодня утром я встала, чтобы растопить плиту, пока дети еще спят,
увидела, что
дождь прекратился, и вышла на порог, да так и застыла: в лучах рассвета мимо
моего дома к югу шли лоси, двигаясь гуськом по впадине меж дюн. Они шли один за
другим,
высокие, чем-то похожие на очень больших лошадей; у некоторых были ветвистые
рога, похожие на молодые деревца! Я сосчитала их: тридцать девять. И каждый,
проходя мимо,
посмотрел на меня своими темными ясными глазами.
ВИРДЖИНИЯ, 1975
Всегда существовала некая официальная история; на ее материале делают
доклады, она хранится в архивах - в общем, это История с большой буквы. А есть
другая история,
порождение легенд и преданий, дитя, родившееся вне брака, вырвавшееся из уст,
запечатанных печатью, выбравшееся на свободу между напряженно стиснутыми
бедрами.
Извиваясь, что было сил проталкиваясь наружу, она в итоге встает на ножки и
убегает, плача и громко крича: свободу! свободу! Пока эту маленькую историю не
изнасилует бог, не запрет ее в архивы и не превратит в солидную Историю. Но это
произойдет не раньше, чем у маленькой истории родится ребенок, и тогда все
начнется
сначала.
Одна из таких историй рассказывает о том, как горюющая мать искала свою
пропавшую дочь на земле и в морях, и, пока она ее искала и горевала, не проросло
ни одно
зерно в полях, не распустился ни один цветок. Но как только она ее нашла, сразу
наступила весна. Зацвели и дали семена дикие травы, запели птицы, западный ветер
принес
мелкий частый дождик.
Но ее юная дочь уже больше не была девушкой, ибо утратила свою невинность и
стала женой повелителя Подземного царства; каждый год на полгода она была
обязана
возвращаться к своему супругу под землю, в Царство мертвых, оставляя мать в мире
живых, мире света. И, пока дочь мертва и мать оплакивает ее, у нас стоят осень и
зима.
Эта история правдива. Это легенда - настоящая История.
Но у маленькой истории всегда рождается новое дитя, и каждое новорожденное
дитя имеет свою историю и желает ее рассказать. Историю неофициальную,
неподтвержденную.
Вернувшись в Подземное царство, дочь не теряла времени даром - она
полвечности правила им, как истинная королева. Она навела там порядок в архивах,
расставив на
полках все книги законов, и разобрала все папки в канцелярии. Пожив со своим
супругом назначенных полгода, она всегда заранее ощущала приближение ее
очередного визита
к матери. Она догадывалась об этом по поведению корней, проросших в глубь земли
сквозь низкие каменные своды Подземного мира; это были стержневые корни огромных
деревьев: дубов, буков, каштанов, секвой, ибо только самые мощные, самые длинные
корни способны пробраться так далеко в глубины земные; и вот на этих могучих
корнях
появлялись крошечные юные корешочки, похожие на тонкие завивающиеся волоски,
которые росли, набираясь сил, и стремились выбраться из влажной, темной, твердой
земли
наверх, пробиться сквозь скалистые своды, которые там заменяют свод небесный.
Стоило ей это увидеть, и она понимала, что деревья испытывают нужду в ее
появлении в
Верхнем мире и в приходе весны, принести которую может только она.
Итак, она пошла к своему супругу, Судье. Она явилась в зал суда и встала
перед ним как истина. Безропотные толпы мертвых, эти тени жизни, ждущие его
суда,
расступились перед нею, и она прошла сквозь них, как зеленый росток проходит
сквозь слой опавшей и полусгнившей листвы под конец зимы, как поток паводковых
вод ломает
старый ноздреватый лед. Она остановилась перед золотым троном Судьи среди
серебряных колонн на инкрустированном самоцветами полу и спокойно изложила свое
требование:
"Господин мой, согласно условиям нашего договора, мне пора возвращаться наверх".
Он не мог отрицать этого, хотя ему очень хотелось ее удержать. Одна лишь
Справедливость что-то значит для него, повелителя Царства мертвых, ибо
милосердия он лишен.
Его прекрасное темное лицо стало печальным.
Он сурово смотрел на нее, и глаза его были похожи на серебряные монеты; но
он ничего не сказал ей, лишь один раз склонил голову в знак согласия.
Она тут же повернулась и пошла прочь. Легко поднималась она по долгим
переходам и лестницам, ведущим наверх. Пес залаял, и старый лодочник нахмурился,
когда они
увидели, что она снова стоит одна на берегу темной реки, но она лишь рассмеялась
и смело ступила в лодку Перевозчика, чтобы поскорее оказаться на другом берегу,
где ее
уже ждало огромное множество живых существ. Легко выпрыгнула она из лодки и
побежала вверх по светлеющим тропкам, и наконец, миновав последнюю лощину, вышла
навстречу
солнцу.
Перед ней раскинулись бурые поля, насквозь промокшие после долго лежавшего
и только что растаявшего снега и обильных дождей. Ее ступни, которые в Подземном
царстве
всегда были такими чистыми, тут же почернели от грязи. А волосы, такие пушистые
и аккуратно причесанные, разметал ветер и намочил весенний дождь. Но она только
смеялась и вприпрыжку, как козочка, бежала домой, к матери.
И вот показался ее дом. Сад был неприбран, исхлестанный зимними ветрами.
"Ничего, я о тебе позабочусь!" - шепнула она ему. Дверь дома оказалась
распахнутой настежь.
"Они меня ждали и, должно быть, вышли навстречу!" - воскликнула она. Однако очаг
был холоден, тарелки со стола убраны, и в комнатах никого не было. "Наверное, я
слишком
опоздала, решила она. - Но почему же они просто не подождали меня здесь?"
Она разожгла в очаге огонь. Принесла и поставила на стол хлеб, сыр и
красное вино. А когда спустился темный вечер, зажгла все лампы, чтобы светящиеся
окна дома были
видны издалека, чтобы ее мать и бабушка, плетясь по дороге под дождем, сразу все
поняли, увидев в доме яркий свет, и обрадовались: "Посмотри-ка! Она дома!"
Но они не приходили. Миновала ночь; день проходил за днем. Она прибрала
дом; привела в порядок сад и старательно ухаживала за ним; посадила огород.
Зазеленели поля,
деревья покрылись листвой, вдоль садовых дорожек расцвели первые цветы: бледножелтые
нарциссы, примулы, колокольчики, маргаритки. Но ее мать и бабушка так и
не пришли.
Где же они? Что так задержало их в пути? Она пустилась по полям на поиски и
довольно скоро нашла обеих...
Я не хочу рассказывать эту историю. Не хочу рассказывать о том, как девочка
видит, что ее б
Поділитися у соцмережах
