Жанр: Фантастика
Мика и альфред
...ы, - явление уникальное. С невероятно широким диапазоном действия - от неотвратимо
разрушительного до... - Альфред стыдливо опустил глаза. - Мика, можно я выражусь
несколько высокопарно? Меня сейчас очень тянет на патетику...
- Валяй, валяй, Альфредик! - весело воскликнул Мика. - Что может быть прекраснее
искренней патетики?! Мы так отгорожены от всего своей защитной ироничностью, что порой
тошнить начинает!..
С каждой секундой Альфред нравился Мике все больше и больше.
Альфред это почувствовал и в смущении потерял предыдущую мысль:
- А о чем я говорил?.. Прости, пожалуйста.
- Ты говорил, что биоэнергетика может быть не только разру...
- Все, все!.. Вспомнил!.. Она может быть и БЕРЕЖНО СОЗИДАЮЩЕЙ. Ну как?
- Блеск!!! - искренне восхитился Мика. - Я, правда, не совсем понял, что ты имел в
виду, но...
- Как?! - поразился Альфред. - А мое появление на этом свете? Это же ты своей
гигантской биохреновиной СОЗИДАЛ меня!..
- Будем точнее: не СОЗИДАЛ, а СОЗДАЛ. И тоже не бог весть как самостоятельно.
Придумал тебя все-таки мой приятель-сценарист, я тебя только нарисовал, а уже ВОЗНИК ты
сам по себе и даже без моего участия откопал где-то мой старый шлемофон, который я лет сто и
сам не видел!..
Альфред саркастически хмыкнул и положил ногу на ногу. Насмешливо почесал свою
аккуратно подстриженную бородку и не без легкой издевательской нравоучительности
произнес:
- Мой дорогой и не очень образованный друг Мика. Знай - придумал меня не твой
приятель-сценарист, а один первобытный тип несколько тысяч лет тому назад! Пока он мотался
за мамонтом, чтобы было чем поужинать, я сидел у него в пещере и подкладывал дровишки в
огонь... Отсюда и название: "Домовой - хранитель очага". Ясно? И нарисовал меня первым не
ты, а он же - этот первобытный бандит! И не карандашом на бумаге, а обсидианом на скале.
После чего меня на столетия... Слышишь, Мика? На столетия объявили почему-то только
деревенским жителем, запихнули в туповатые нравоучительные сказки, занудливые предания,
нафаршированные тоскливым человеческим враньем, в несмешные похабные анекдоты и
матерные частушки. И только ты, Мика...
Тут Альфреда прервал длинный звонок у входной двери.
- Кто бы это? - удивился Мика и встал из-за стола. - Неужели сын осчастливил?
- Нет, - сказал Альфред. - Какой-то поддатый мужик.
- Господи! Ты и это можешь?! - поразился Мика.
Альфред скромно потупил голубые глазки, польщенно усмехнулся:
- Кто из нас "хранитель очага"? Иди открывай, Мика. Ему нужно всего три рубля.
- Спрячься, - посоветовал Мика Альфреду. - А то он увидит тебя и перекинется от
страха...
Настойчивый звонок дребезжал в коридоре.
- Иди, Мика, открывай. МЕНЯ НИКТО НИКОГДА, КРОМЕ ТЕБЯ, НЕ УВИДИТ. Даже
если я буду торчать у него под носом!
Мика прошел по коридору и открыл дверь. На пороге стоял "сильно взямший" сосед с
третьего этажа.
- Выручай, Михал Сергеич! - заорал он на весь дом. - Трехи, случаем, не найдется?..
А то совсем кранты, бля!.. До аванса...
С тех пор за всю свою последующую долгую и очень разнообразную жизнь Мика Поляков
никогда не расставался с Альфредом.
Даже потом, когда они переехали жить в другую страну, а позже вообще стали колесить
по всему свету, они были неразлучны.
Расставались совсем не надолго. Лишь в двух случаях: когда Мике нужно было
отлучиться из дому всего на несколько часов. Тогда над Альфредом нависал его
профессиональный долг "хранителя очага" и он был вынужден оставаться в квартире и
раздраженно ждать Микиного возвращения. Микиных отлучек, даже необходимых и деловых,
Альфред не переваривал и нервничал, когда Мика не возвращался в назначенное время.
Вторая причина расставания с Альфредом, и тоже максимум на ночь, носила чисто
интимный характер. Но тут уже дом покидал не Мика, а Альфред.
Спустя полгода после ухода любимой женщины (а это случилось за год до появления
Альфреда) в холостяцкой жизни Мики снова стали появляться приходящие барышни от
семнадцати до тридцати пяти лет из так называемого творческого окружения.
Несмотря на свои "за пятьдесят", Мика Поляков был красив, известен, свободен в тратах,
да еще к тому же сумел сохранить все стати, повадки и желания молодого, сильного мужика.
Плюс - ласковая ироничность и, самое привлекательное, этакое роскошное по тем временам
холостячество в большой и красивой квартире, служащей Мике и мастерской, и домом.
Каждая женщина, нырнувшая под Микино одеяло, - глупенькая или умненькая,
деловитая или бесшабашная - все равно испытывала "неясные грезы" о возможном
продолжении этой ночи на всю оставшуюся жизнь, и, естественно, уже под фамилией
Полякова.
Но Мика слишком давно и сильно любил ушедшую от него Женщину, слишком надеялся
на ее возвращение и поэтому, даже в шутку, никогда никому из барышень не давал повода даже
на секунду поверить в малейшую возможность такого союза. Он был нежен, щедр, внимателен
и всегда искренне благодарен. И только.
Уже после возникновения в доме Альфреда Мика дважды попробовал "принять" у себя
сначала одну очень известную московскую балерину из Большого театра, а во второй раз -
невероятной красоты продавщицу отдела канцелярских товаров из Гостиного Двора.
Оба раза были сплошным мучением! И балерине, и спустя неделю красотке-продавщице
всю ночь чудились в квартире какие-то "посторонние", что-то им мешало раскрепоститься,
чего-то они пугались. Короче, как сказал потом Мика одному своему приятелю: "Все было не в
кайф!.." И это при том, что Альфред был заперт на верхней полке платяного шкафа,
встроенного в коридорный ансамбль.
Да, честно говоря, и сам Мика чувствовал себя не в должной форме. Скорее всего
Альфред излучал тоже не слабенькое биоэнергетическое поле, которое так или иначе влияло и
на Микиных барышень, и на самого Мику.
Поэтому на третий раз, да и на все последующие разы Альфред отправлялся спать в
гараж. Гараж находился в полутора километрах от Микиного дома, и такое расстояние, по
мысли Мики, должно было оградить очередную гостью от нервных срывов, а Мике вернуть его
привычную, совсем слегка ослабленную возрастом, но высокотехничную и
квалифицированную сексуально-половую мощь.
Однако первый "гаражный" блин тоже получился комом. Мику посетила одна
молоденькая эрмитажная ученая дама. Мика отвез Альфреда в гараж, уложил его спать в
машине, но не поставил на ручной тормоз, а просто воткнул вторую передачу. Пожелал
Альфреду спокойной ночи, пообещал прийти за ним утром и запер гараж, забыв
автомобильный ключ в замке зажигания...
Оставшись в тоскливом одиночестве, ничего не смыслящий в технике Альфред зачем-то
повернул этот ключ в замке зажигания. Тут же сработал стартер, машина резко рванула вперед,
треснулась носом в железные запертые гаражные ворота, расколошматила себе левую фару,
искорежила переднюю облицовочную-решетку, согнула передний бампер и, что самое ужасное,
дико напугала Альфреда!..
От страха Альфред завопил что было мочи!!!
Но завопил как-то необъяснимо, БЕЗЗВУЧНО, по-своему, по-Домовому, на таких
звуковых и волновых частотах, которые мог услышать только Мика Поляков! Это несмотря на
то что между Микиным гаражом и его постелью с кандидаточкой искусствоведения лежало
расстояние в полтора километра.
Мика и услышал вопль Альфреда... Да так, что его будто взрывом сбросило с очень
симпатичной младшей научной сотрудницы историко-архивного сектора Государственного
Эрмитажа! Причем нужно признаться, что произошло это в самый неподходящий момент...
В мгновение ока Мика что-то напялил на себя и помчался в гараж.
... С тех пор, когда к Мике приходили на ночь барышни, Альфред дрых в гараже только на
заднем сиденье машины. Но и Мика уже не забывал вынимать ключ из замка зажигания.
А вот той кандидаточки наук Мика так больше никогда и не встречал. О чем искренне
сожалел. Потому что в постели эта кандидаточка с полным правом могла претендовать на
звание члена-корреспондента Академии самых прелестных наук в жизни всего человечества...
Несмотря на самоуверенное утверждение Альфреда, будто он теперь является частью
самого Мики Полякова, многого Альфред про Мику не знал.
Он подолгу и очень внимательно перебирал старые армейские Микины фотографии. С
восторгом обнаружил почти выцветшее фото, где молоденький двадцатитрехлетний старший
лейтенант Миша Поляков - командир звена пикирующих бомбардировщиков "Пе-2", в
мохнатых собачьих унтах, в теплом меховом комбинезоне, с висящим у колена летным
планшетом, с парашютом, небрежно перекинутым через плечо, стоит у своего самолета
ИМЕННО В ТОМ САМОМ ШЛЕМОФОНЕ, который Альфред в первый же день знакомства
все нахлобучивал себе на голову!
Он много и подолгу дотошно расспрашивал Мику про армию, про самолеты. Почему-то
он был очень увлечен армейской службой...
Мика даже подумал, что в этом маленьком, взрослом и никому, кроме него - Мики,
невидимом Существе с поразительными и поистине сказочными "нечеловеческими"
возможностями самым причудливым образом уживаются детско-мальчишеская тяга ко всему
военному с совершенно взрослой ответственностью за выполнение своего, предначертанного
ему свыше ДОЛГА - хранителя очага...
... Мика Поляков армию не любил. Хотя и отслужил в ней верой и правдой восемь с
половиной лет.
Может быть, если бы он не был военным летчиком и не служил в авиации, а посему не
принадлежал бы к негласно привилегированной армейской касте, он, наверное, сделал бы все
возможное, чтобы освободиться от погон значительно раньше. И любым способом!
Он закончил службу черт знает когда - в начале пятидесятых, а до сих пор ловит себя на
том, что любой командный тон, от кого бы он ни исходил, подавляет его. Вызывает гнусное
желание в чем-то оправдаться, чем-то доказать свою невиновность.
Мика частенько подумывал о тем, что, если бы он не служил в армии так долго, он был бы
во многом спокойнее и свободнее. Раскрепощеннее во всем: в творчестве, делах, в отношениях
с женщинами, с приятелями, ну и, конечно, с теми, кто говорит командным тоном и "имеет"
право ставить людям оценки за их поведение...
Он не знал, ощущают ли то же самое все, кто служил в армии, но готов был поручиться,
что все, кто не проходил армейской службы, этого, к счастью, никогда не испытывали.
Если, конечно, это не патологическое желание чувствовать себя "подчиненным". Где-то
Мика читал, что существует такая несимпатичная аномалийка. Кажется, она имеет какую-то
грязноватую болезненную основу...
И еще: Альфред никогда не расспрашивал Мику о том, что с ним было ДО армии! Ни про
эвакуацию, ни про покойного Лаврика, ни про тюрьму, ни про Школу Вишневецкого...
То ли Альфред вовсе ничего не ведал о том периоде Микиного существования - не было
ни одной фотографии того алма-атинского пестрого бытия, а Альфред всегда задавал вопросы,
держа в руках старые фото.
То ли Альфред все знал досконально из каких-то своих "потусторонних" источников. И
не спрашивал Мику про то горькое время в силу своей врожденной деликатности... Все
возможно.
Мало ли, если существует вот такой Альфред, значит, есть и другой - НЕПОЗНАННЫЙ
МИР, откуда и пришел Альфред к Мике?!
... И время от времени, сидя за работой, Мика рассказывал Альфреду, примостившемуся
на старой кабинетной тахте, разные забавные армейские истории, участником или свидетелем
которых он был. И тогда в Микиных глазах вдруг явственно проступали забытые времена и
события, он сам увлекался этими воспоминаниями и радовался искренней и очень
непосредственной реакции Альфреда.
Всплывали затерянные в десятилетиях прошедшей жизни подробности, события с такого
невероятно далекого расстояния высвечивались совсем иным светом, приукрашивались в
мягкие, ироничные, пастельно-примирительные тона, которых тогда не было и в помине...
Вспомнил Мика Поляков, как весной сорок четвертого провожали его в Ташкентское
военно-авиационное училище два человека - профессор Эйгинсон Вадим Евгеньевич и его
друг, начальник всего уголовного розыска, однорукий Петр Алексеевич.
Вспомнил Мика, как, никого и ничего не стесняясь, профессор Вадик Эйгинсон, стоя у
теплушки на станции Алма-Ата-вторая товарная, целовал его в макушку и тайком от друга
Петюни, от Петра Алексеевича, запихивал Мике в карман пузырек с "эйгинсоновкой" - спирт
пополам с глюкозой - и шептал:
- На дорожку тебе, сынок...
Теперь-то Михаил Сергеевич Поляков понимал - видел все однорукий начальник
уголовного розыска. Просто промолчал. Протянул Мике объемистый пакет и сказал:
- Держи, Мика-Михаил. Постарайся сохранить это. Спрячь. Тут все фотографии твоего
отца... И мамины. Документы разные... И статья товарища Симонова. И рисунки кое-какие
твои. Все, что ты меня тогда просил. Помнишь?
- Спасибо, Петр Алексеевич, - еле выговорил Мика. - За все спасибо...
Проглотил комок, шмыгнул носом и добавил:
- И вам, Вадим Евгеньевич.
А когда вдоль эшелона понеслось "По вагонам!", быстро сказал начальнику уголовного
розыска:
- Петр Алексеевич! Там, в Каскелене, в детдоме для трудновоспитуемых, пацан есть -
Валерка Катин... Совсем еще малолетка... Пропадет он там, Петр Алексеевич! А пацанчик
классный!.. Катин Валерик... Не забудете?..
Первая неделя - карантин в щитовом бараке с двухъярусными железными койками.
Соломенный матрас без простыни, ветхое, прозрачное одеяло без пододеяльника, подушка
ватная без наволочки.
В первый же день карантина Мику снова остригли наголо. Как в последней
следственно-тюремной отсидке после смерти Лаврика.
Школа Вишневецкого, наоборот, поощряла разные фасонистые прически. Там расческа
даже входила в обязательный комплект амуниции. Да кому теперь про это скажешь?..
Здесь же сначала всех остригли под "ноль", а потом пропустили через настоящую,
строгую летную медицинскую комиссию. И нещадно отсеивали.
- И куда это военкоматы смотрят?! Присылают, понимаешь, доходяг, дистрофиков,
трипперитиков, от которых за версту планом несет, и хотят, чтобы мы из них летчиков
делали!.. - возмущался начальник медслужбы авиашколы подполковник Хачикян. - Да еще с
фронтов черт знает кого прислали!!!
Война шла к завершению тяжелой поступью, на ходу давя и чужих, и своих, и, чтобы хоть
как-то сберечь молодняк для последующего восстановления страны, первого мая сорок
четвертого года был издан указ: "...снять с фронтов Великой Отечественной войны
военнослужащих рядового и сержантского состава 1926 - 1927 годов рождения и имеющих
образование не ниже семи классов средней школы, направить на продолжение военной службы
на учебу в офицерские школы и училища различных родов войск. Не имеющих
вышеуказанного образования направить для дальнейшего прохождения воинской службы в
подразделения тылового назначения".
Шестнадцатилетний Мика Поляков, рожденный весной двадцать седьмого года,
безоговорочно попадал под действие этого указа...
Все прошедшие медкомиссию подвергались "строжайшим" экзаменам - математике и
собеседованию. В математике нужно было отличить площадь круга от длины окружности и
правильно изобразить их математическое выражение.
Тут на помощь призывникам и уже повоевавшим ребятам приходили старослужащие,
даже летающие курсанты, и нашептывали правильные ответы. Тогда в отличие от сегодняшней
армии покровительство "старичков" молоденьким салажатам было модным и обязательным.
На собеседовании ты мог заикаться и невразумительно блеять по любому поводу, но на
вопрос "Почему ты захотел стать летчиком?" должен был ответить без запинки и максимально
убедительно. Тут в ход шло все - от довоенных лозунгов "Все в Добролет!" до перечисления
знаменитых имен Чкалова, Громова, Леваневского, Чухновского и, конечно, Гастелло!
Успешно прошедших медкомиссию и сдавших экзамены зачисляли на первый курс.
Переодевали в х/б б/у, то есть в хлопчатобумажное обмундирование, бывшее в употреблении.
Выдавали чиненые сапоги, пилотки, ношенные не одним поколением "курсачей", а также
простыни, пододеяльники и наволочки.
До торжественного принятия присяги - месяц строевой подготовки на школьном плацу,
долбежка уставов в Ленинской комнате, а также изучение наиболее грозного стрелкового
оружия Красно-Советской армии - неувядаемой пятизарядной трехлинейной винтовки
Мосина образца 1891/30 годов...
За двое суток до принятия присяги - выдача новенького обмундирования, подгонка,
подворотнички, надраивание пуговиц до солнечного блеска оксидолом или обычным зубным
порошком, новенькие сапожки взамен чиненых-перечиненых, повторение присяги наизусть...
И наконец построение всего личного состава школы - старых курсантов всех
эскадрилий, новичков, всего инструкторского летно-подъемного состава, преподавательского,
командного - всех до единого, за исключением тех, кто в наряде и в карауле на своих постах.
Мика участвовал в этом ритуальном спектакле уже во второй раз. Но об этом никто
никогда не должен был узнать! Впервые Мика принял присягу на третий день пребывания в
Школе Вишневецкого - слегка измененную Народным комиссариатом внутренних дел под
свое понимание клятвы на верность и не в такой торжественной обстановке, как это
происходило здесь.
Там ты просто подходил к столу и молча подписывал ту присягу, как приговор самому
себе. Здесь было совсем другое настроение...
... Первые три месяца не вылезали из караула. Завидовали строю курсантов, следующих в
УДО - учебно-летный отдел на занятия, завидовали едущим на аэродром, на полеты,
"курсачам" в драных выцветших комбинезонах и древних брезентовых шлемофонах. Кожаные
полагались только офицерскому составу, летчикам-инструкторам.
Привыкали к незнакомым сокращенным названиям...
Все в армии, а особенно в авиации, называлось сокращенно - как СССР. Наверное,
революционные преобразования Государства Российского начала двадцатых годов породили
эту аномально-уродливую тягу к ужасающей лапидарности.
Появился новый, краткий, туповато-выразительный русский язык: ОВС - отдел вещевого
снабжения, ПФС - продовольственно-фуражирное снабжение. Мика всегда удивлялся - на
кой хрен в авиации "фуражирное" снабжение?! А еще миленькие всякие словечки вроде КЭЧ
- коммунально-эксплуатационная часть; ВПП - взлетно-посадочная полоса; УБТ -
универсальный Березина турельный... Это пулемет. ШКАС - тоже пулемет: Шпитальный
Комарицкий авиационный скорострельный... А ГСМ - горюче-смазочные материалы... ВИШ
- винт изменяемого шага...
С начала времен военного коммунизма аббревиатуры-уродцы покрыли всю территорию
гигантской страны. Они выплеснулись из армейских границ и потекли по самым мирным
руслам, затопляя на своем пути нормальный человеческий язык разными жэками, роно,
рабисами, обкомами, наркомпросами, ВКП(б), жрабами и ГУЛАГами...
Это всегда безумно раздражало Мику Полякова, хотя в армии он и сам пользовался этим
языком, даже находя в нем некоторые преимущества в той или иной скоротечной обстановке.
... Летать начали только на втором курсе, в конце января сорок пятого года.
А до этого учебно-летный отдел - классы моторов, теории полета, воздушной навигации,
связи, метео, тренировки на "батчлерах" - в самолетных кабинах, установленных в классе. С
имитацией рулежек, взлетов, наборов высоты, полетов, заходов на посадку визуально, по
радиополукомпасу, вслепую - по командам с земли...
И еще туча предметов - от вооружения и химсостава взрывчатых веществ до гидравлики
и картографии...
Ну и конечно, тренировочные парашютные прыжки! Нужно ведь обучить будущих
летчиков пользоваться таким спасательным средством, как парашют. После недельной
тренировки на земле на первый ознакомительный прыжок молодых курсантов сопровождал сам
начальник ПДС - парашютно-десантной службы авиашколы капитан Лозинский Владимир
Ильич, названный так своими правоверными местечковыми родителями в честь Великого
Вождя Пролетарской Революции.
Вот на этом-то первом прыжке в Чирчике с Микой произошел совершенно
непредвиденный случай! Как говорится, Мика чуть-чуть не прокололся...
Звено - десять курсантов, в том числе и. Мика Поляков, - стоит на летном поле у
двухмоторного нелепого самолетика "Ща-2", про который в авиации говорили: "Нос - "Ли-2",
хвост - "Пе-2", моторы - "У-2", сам - "Ща-2", а скорость - едва-едва..."
Перед каждым курсантом на земле лежит парашют. Два инструктора-сверхсрочника и сам
легендарный капитан Лозинский (тысяча сто личных прыжков с любых высот из всех
ситуаций) внимательно наблюдают за курсантами: будет ли в воздухе хоть один "отказник"?
Переглянулись все трое - кажется, ни у кого истерики не предвидится. Хотя и пацанов
понять можно - страшно прыгать, страшно... Но тут вроде бы все ребята крепенькие, пока
никого колошмат не бьет.
- Надеть парашюты! - командует сам капитан Лозинский. По привычке, выработанной
еще в Школе Вишневецкого, Мика мгновенно поднял парашют, совершенно профессионально
набросил на себя подвесную систему, молниеносно застегнул сначала нижние карабины
"седалищно-паховых" ремней, а потом сразу - "грудной". И тут же подтянул через
специальные пряжки всю систему, в секунду подогнав ее как можно плотнее.
Остальные девять курсантов еще разбирались в ремнях и карабинах подвесных систем
своих парашютов, а Мика уже стоял, готовый к посадке в самолет.
Очень удивленно переглянулись старшины-инструкторы парашютной службы и
вопросительно посмотрели на своего шефа Владимира Ильича Лозинского.
Тот подмигнул им и негромко скомандовал:
- Курсант Поляков, ко мне!
Мика подбежал к Лозинскому, вытянулся, замер. Начальник ПДС капитан Лозинский,
наплевав на все уставы Советской армии, тихо, так чтобы никто не слышал, спросил у курсанта
Полякова:
- Это где же ты так насобачился, сукин кот?
Мике стало не по себе. Однако тут же ответил:
- В школе до войны в парашютном кружке занимался, товарищ капитан.
- А до войны таких подвесных систем не было, - тихо сказал ему Лозинский. - И
потом, насколько мне известно, ты учился в художественной школе?
- Так точно, товарищ капитан!
- Ну-ну... - усмехнулся Лозинский. - Хорошо тебя учили в твоей художественной
школе.
- И где же это ты действительно так насобачился, а, Мика? - очень заинтересованно
спросил Альфред спустя тридцать шесть лет после разговора неосторожного курсанта Полякова
с умным начальником ПДС капитаном Лозинским перед якобы "первым" ознакомительным
прыжком с парашютом. - Насколько я понял из твоего рассказа, парашютный начальник не
поверил ни одному слову...
... Незадолго до возникновения Альфреда - сначала на бумаге, а потом и вот на этой
тахте, под собственным портретом, уже окантованным и повешенным в кабинете по
тщеславному настоянию Альфреда, - Михаил Сергеевич Поляков, заслуженный деятель
искусств, лауреат Государственной премии, член Союза художников СССР, пил коньяк со
своим старым приятелем - полковником Комитета государственной безопасности.
Познакомились они еще в те времена, когда полковник не был никаким полковником, а
после окончания факультета журналистики Ленинградского университета сразу же стал вторым
секретарем одного из райкомов комсомола по работе с творческой молодежью. Тогда он был
худеньким, стройненьким, ходил в белом эстонском плащике с пояском и "тирольской" шляпке
с перышком и короткими полями.
Недоучившегося в "Мухе" Мику Полякова этот второй секретарь райкома и пригласил к
какому-то празднику нарисовать десять "дружеских" шаржей на ведущих работников райкома.
Мике тогда, помнится, очень понравилась эта вольтерьянская идея второго секретаря!
Мало того, райком даже выплатил Мике какой-то гонорар, который они вместе с этим вторым
секретарем счастливо пропили в "Восточном буфете" гостиницы "Европейская". Там было все
вкусно и очень недорого...
Через полгода секретарь райкома комсомола уехал в Москву, в Высшую школу КГБ, и
вернулся в Ленинград спустя пару лет уже лейтенантом этой могучей организации.
Потом лейтенант стал старшим лейтенантом, и это событие было разгульно отмечено в
том же "Восточном буфете".
А вот капитаном будущий полковник никогда не был. За какие-то особые заслуги в борьбе
с инакомыслием ему сразу же присвоили звание майора, вспомнили о его гуманитарном
образовании и назначили куратором от КГБ двух творческих союзов - Союза художников и
Союза архитекторов.
Наверное, члены этих двух союзов так рьяно стучали друг на друга, так взапуски
закладывали собственных коллег - за право на лишнюю выставку, за внеочередную поездку
(желательно в капстрану), - что майор быстро стал подполковником...
Он пополнел, удвоил греховные возлияния (уж больно у него худо было в доме...) и после
длительного перерыва снова задружился с Микой Поляковым.
И однажды, за бутылкой и яичницей с колбасой и луком, на Микиной кухне сказал, что
уже давно знает о его Школе Вишневецкого. В чем Мика и не сомневался...
Недаром у подполковника начиная еще с его лейтенантских времен ни разу не возникала
даже мысль попросить М. С. Полякова о "специфических" услугах. Он никогда не пытался
узнать, что М.С. Поляков думает о шаткой и нестойкой художественной среде
непредсказуемых творцов. А ведь в то время были и "бульдозерные" выставки в Москве, и
"квартирные" в Ленинграде, и за рубеж картинки уходили, уезжали, улетали, уплывали...
Прошло еще несколько лет, и полнеющий подполковник стал толстым полковником с
персональной черной "Волгой".
С Микой они теперь встречались редко, но с неизменным приятельством. Наверное,
толстый полковник очень ценил в Мике то, что за все эти годы М. С. Поляков ни разу не
обратился к нему ни с одной просьбой, ни разу не задал ни одного "жгучего" вопроса. Разве
что, когда неожиданно созванивались, Мика мог сказать в трубку:
- Степка! Привези бутылочку коньячку. У меня денег ни черта!
И надо отдать должное полковнику Степке - он всегда привозил на своей черной
"Волге" вместо одной две бутылки коньяка и невиданные в те времена "обкомовские"
консервы, рыбку холодного копчения, финский сервелат....
Выкладывал все на кухонный стол, стаскивал галстук, сбрасывал пиджак, наливал по
"разминочной" и, подняв рюмку чуть дрожащими пальцами, говорил:
...Поділитися у соцмережах
