Жанр: Фантастика
Мика и альфред
...: одной твой халат впору, другой - велик, третьей - короток.
- Надо бы купить несколько халатов разных размеров, - рассмеялся Мика. - Вот
получим из "Молодой гвардии" гонорар за иллюстрации к Бабелю и пойдем с тобой на
закупы... А то, что баб много, Альфред, так это все из того же возрастного ряда. Это вовсе не
показатель молодой мощи, случайно задержавшейся в достаточно пожилом теле. Хотя видит
Бог, и ты тому свидетель, что я стараюсь держать себя в форме! А на самом деле это тоже в
какой-то мере судорожное цепляние за уходящее "мужчинство". Прости, что я повторяюсь, но
мне безумно нравится это слово!.. Все не хочется смиряться, сдавать позиции... Ах, Альфред,
Альфред... Какие раньше были длинные дни! Какие нескончаемые недели... А теперь все
спрессовано... Месяц - всего лишь одна двенадцатая часть молниеносно пролетающего года -
короткого до панического ужаса!..
- Ты пугаешь меня, Мика, - робко произнес Альфред из-под лампы. - Это мысли о
смерти.
- Да нет... Скорее, о безвозвратности. Прости меня. Ты хотел узнать, почему меня
вышибли из "Мухи"?
- Если не хочешь, можешь не рассказывать...
- Отчего же? Все было предельно просто. Настолько, что уже граничило с клиническим
идиотизмом. Моим идиотизмом.
Уже на третьем курсе Мика был лучшим... Абитуриенты и первокурсники бегали "на
Полякова", как психопатствующие балетоманы "на Уланову". В институте не было барышни,
которая отказала бы Мике.
Из Варшавской академии искусств в Ленинград прибыли четыре польских профессора -
отбирать лучшие работы для Всеевропейской выставки графики, живописи и скульптуры
студентов высших художественных учебных заведений стран социалистического лагеря.
Один польский профессор был похож на пожилого тощего ханыгу - в невиданных тогда
джинсах и какой-то лоснящейся от старости замшевой куртке. А три остальных профессора
Варшавской академии очень смахивали на выпендрежных и довольно нищеватых советских
стиляг, жестоко преследуемых комитетами комсомола - за серьгу в ухе, за платочек,
повязанный на шее с узелком сбоку, за брюки, ширинка которых не имела стыдливо-потайного
клапана, а застегивалась на открытые всему миру пуговицы.
Короче, польская профессура выглядела так, что ими не заинтересовались даже
фарцовщики с Невского.
Несмотря на столь непрезентабельный вид высокой польской делегации, имя каждого из
четверых было хорошо известно в художнических кругах, и за их плечами была не одна
персональная выставка в Париже, Лондоне, Праге, Загребе...
Все четверо сразу же положили глаз на Микины работы. Открыв для себя Мику в среде
тоскливого студенческого "соцреализма", они пригласили его к себе в "Европейскую"
гостиницу, вытащили из своих чемоданов пугающее количество бутылок знаменитого
"Яржембъяка" - рябиновой водки - и пятидесятиградусной "Выборовой", заказали из
ресторана ужин в номер одного из польских профессоров и закатили гомерическую пьянку!
А под утро грустно пели "Червоны маки на Монте-Касина", и старый профессор в
невиданных джинсах, мягко проглатывая букву "л", по-русски рассказывал Мике, как в начале
сорок пятого он в составе Первой армии Войска Польского, уже дважды раненный, брал
Колобжег...
Через несколько дней поляки уехали, четко определив список приглашаемых в Варшаву
для участия в выставке. Мику Полякова назвали "первым номером".
Кадровики Академии художеств, Института Репина и "Мухи" стали готовить выездные
документы. В те времена выезды за границы Советского Союза были редки и нежелательны, а
посему все документы "выезжающего" проверялись с чрезвычайной строгостью.
На чем Мика и попался! Особо бдительный отдел кадров "Мухи" на всякий случай еще
раз заглянул в личное дело студента третьего курса Полякова Михаила Сергеевича. Мало ли
что?.. Не в Сестрорецк человек едет, а ЗА РУБЕЖ! Понимать надо.
И обнаружили, что в аттестате, свидетельствующем об окончании Поляковым М. С.
средней школы в одна тысяча девятьсот сорок третьем году, некоторая неувязочка! Аттестат
скреплен "наркомпросовской" печатью города Тернополя Украинской ССР, который именно в
это время уже третий год был оккупирован немцами и ни одна школа в Тернополе не работала.
Мику срочно вызвали в деканат.
По случаю чрезвычайного происшествия начальник отдела кадров пригласил из Большого
Дома человека, надзирающего по линии "безопасности" за художественными учебными
заведениями, Микиного мастера, перепуганного до обморочного состояния, секретарей
парткома и комитета комсомола и кого-то из факультетского начальства.
Все было готово для торжественного судилища и разоблачения "втеревшегося в наши
здоровые творческие ряды..." и так далее.
Но праздник не состоялся. Как только Мика увидел на столе у декана свое личное дело и в
сторонке - свой липовый аттестат, он все понял.
- Поляков, где и когда вы заканчивали среднюю школу? - спросил начальник отдела
кадров института.
- Нигде и никогда, - коротко ответил Мика.
- То есть как это?! - искренне удивился декан.
- Очень просто, - улыбнулся ему Мика. - У меня на это не было времени.
- Я ничего не понимаю... - простонал вечно перепуганный Микин мастер. - Миша! Но
вы хоть учились в десятом классе?!
- Нет. Нет, дорогой Федор Осипович, - ответил Мика. - Мало того, я не учился ни в
девятом, ни даже в восьмом. Зато в двадцать один год я уже был командиром звена
пикирующих бомбардировщиков, а в двадцать три - заместителем командира эскадрильи.
Ясно?
- Откуда же у вас этот аттестат? - спросил Мику человек из "безопасности".
- Обводный канал, барахолка, пятьсот рублей. Есть еще вопросы?
- Еще вопросы вам, Поляков, наверное, зададут в другом месте, - улыбнулся начальник
отдела кадров и посмотрел на декана: - Будем отчислять?
- Естественно! - подхватил секретарь парткома и обратился к человеку из
"безопасности": - И разумеется, никакой Польши!
Толстая некрасивая девушка - секретарь комитета комсомола - испуганно прикрыла
ладошкой рот.
Человек из "безопасности" отвел глаза в сторону - дескать, ваш студент, ваша накладка,
ваши проблемы....
- Подождите, подождите... - растерянно пробормотал декан.
Ему всегда нравился этот Поляков. Нравились его работы, несшие в себе удивительный
сплав острой иронии и четко прослеживаемой драматургии...
И еще ему очень нравилось то, что ЕГО сегодняшний студент - бывший военный летчик.
В юности декан был воспитан на Осоавиахиме, на "спасении челюскинцев" и на "перелетах
через Северный полюс" и поэтому по сей день с тоской и завистью провожал глазами любой
пролетающий в небе самолет.
- Да подождите вы!.. Ну что же так - сплеча... - снова тихо проговорил декан. -
Давайте подумаем вместе...
Но он слишком долго и трудно шел к своему сегодняшнему положению, чтобы рисковать
будущим. И поэтому всем было ясно, что он никому не вцепится в глотку за этого Полякова.
Однако тут неожиданно вдруг взбунтовался, казалось бы, навсегда запуганный Микин
мастер - Федор Осипович, добрый и неталантливый художник благородной советской школы.
- Вы с ума сошли!.. - тоненько закричал он. - При чем тут этот паршивый аттестат?!
Если мы будем разбрасываться...
Он что-то кричал еще своим тоненьким голосом, но Мика уже ничего не слышал...
Как обычно в приступе ярости, за мгновение до совершения ЭТОГО, сдавило виски, по
всему телу прокатилась волна нестерпимого жара, возникла знакомая и страшная
пульсирующая боль в затылке...
Но рядом панически и лихорадочно билась удерживающая мысль: "Только не ЭТО!.. Я
все перепутал... Ни под каким видом!.. Это совсем не ТО! Это не КРАЙНИЙ СЛУЧАЙ!!! Все...
Все! Взял себя в руки. Вот так. Спокуха, Мика..."
Из затылка стала уходить боль, перестало сдавливать виски, и наконец Мика обрел
возможность судорожно передохнуть и хрипло сказать только одному своему педагогу:
- Федор Осипович, родненький... Плюньте, не нервничайте. Ну, как говорится, завалил я
ухо, когда покупал эту дурацкую ксиву - не посмотрел на печать. Сам виноват... Не
переживайте, дай Бог вам здоровья. И спасибо за все, Федор Осипович...
Повернулся ко всем остальным и сказал:
- А вы все, вместе со своим высшим учебным заведением, валите знаете куда?.. Не при
дамах будь сказано. В гробу я вас всех видел и в белых тапочках.
Бросил на стол декана свою зачетную книжку, в которой за три года обучения у него не
было ни одной посредственной отметки, и вышел из кабинета.
Вот так Мика Поляков навсегда получил реальную и достоверную возможность
утверждать, что у него незаконченное высшее образование...
Как только Мика демобилизовался, он сразу же попытался найти в Ленинграде Бориса
Вениаминовича Эргерта, который еще до войны сделал Мику "чемпионом Ленинграда по
гимнастике среди мальчиков".
Но оказалось, что Борис Вениаминович - заслуженный мастер спорта СССР, чемпион
Олимпийских игр по гимнастике 1912 года - умер от голода и одиночества еще в сорок
втором. Его высохший и окоченевший труп лишь спустя два месяца был обнаружен каким-то
ворьем. Взломали квартиру, ничего, кроме промерзших стен и трупа, не нашли и смылись,
оставив входную дверь открытой...
Тогда Мика разыскал вернувшегося из Алма-Аты в Ленинград Салима Ненмасова -
своего тренера эвакуационного периода и начал тренироваться у него в "Зените" - четыре раза
в неделю по три часа.
Еще на втором курсе Мика зачем-то скоропалительно женился, обрел сына от этого
непонятного ему самому брака, стал мастером спорта СССР по гимнастике, разошелся с женой,
через год похоронил ее - она утонула вместе со своим новым приятелем в Верхнем озере на
Вуоксе, - забросил к чертям собачьим спорт, в котором ему пророчили олимпийское будущее,
и целиком и полностью посвятил себя работе и сыну Сереге...
По десять-двенадцать часов в сутки Мика рисовал смешные и трогательные иллюстрации
для двух ленинградских детских журналов - для "Костра" и "Мурзилки", что-то делал для
детского альманаха "Веселые картинки", сотрудничал в "Боевом карандаше", был обласкан
"Детгизом", а позже и несколькими московскими издательствами. Даже оформлял в Детском
кукольном театре спектакль "Снежная королева". И наконец его карикатуры стал печатать
"Крокодил", куда молодому немосковскому художнику пробиться было практически
невозможно!
Как сказал ему превосходный рисовальщик Леонид Сойфертис, для советского художника
напечататься в "Крокодиле" - это все равно как для английского карикатуриста увидеть свой
рисунок на страницах "Панча". Дальше у твоих ног весь издательский мир! Для англичанина...
По совету того же Сойфертиса, которого Мика просто боготворил и почитал за Мастера,
теперь все свои картинки Михаил Сергеевич Поляков стал подписывать давним, почти забытым
детским домашним именем - МИКА.
Несмотря на чертову уйму работы, Мика умудрился переспать чуть ли не со всеми
манекенщицами ленинградского Дома моделей, перетрахал половину стюардесс Гражданского
воздушного флота и бесчисленное количество начинающих актрисуль "Ленконцерта"...
За это же время он сумел стать очень известным иллюстратором детских книжек со
звонкими выставками в Москве, Киеве и Варшаве, куда его все-таки выцарапали те же польские
профессора Академии искусств, с которыми Мика тогда так симпатично напился в
"Европейской" гостинице, а под утро даже пытался подпевать печальному польскому военному
реквиему "Червоны маки на Монте-Касино"...
Маленький Серега повсюду разъезжал вместе с Микой. Все приглашавшие Мику на
выставку или переговоры, связанные с выездом из Ленинграда, знали, что Поляков обязательно
приедет вместе со своим маленьким сыном.
... А потом вдруг, совершенно неожиданно для самого себя и для всего своего
дамско-приятельского окружения, Мика на всю оставшуюся долгую жизнь полюбил одну
молодую и очень красивую женщину.
Она была моложе Мики на двенадцать лет. Ей было всего двадцать один...
Ни на секунду не сомневаясь в правильности принятого решения, она взвалила на свои
плечи путаную, не бог весть какую праведную и уж совсем не всегда обеспеченную (то густо,
то пусто...) жизнь талантливого, но более чем неустроенного вдовца-художника с пятилетним
ребенком.
Восемнадцать лет Она шла рядом с Микой сквозь все и порой вела себя гораздо более
мужественно, чем сам Мика...
Она растила "их" сына Серегу, вместе с Серегой "заканчивала" его школу, моталась к
нему в армию на Кольский полуостров, потом готовила его в институт, а когда Серега
повзрослел, забрала у Мики весь его гонорар за большой сборник карикатур, выпущенный
одним очень уважаемым нью-йоркским издательством, и купила неподалеку однокомнатную
квартиру для Сереги....
И наверное, продолжая любить Мику, уже изрядно разменявшего шестой десяток, ушла от
него, так и не дождавшись "своего" ребенка, о котором Она мечтала все эти восемнадцать лет.
- Знаешь, что меня больше всего поражает в этой истории? - спросил Альфред и, не
дождавшись Микиного ответа, продолжил: - То, что ты, обладающий сверхъестественной
биоэнергетикой, мозгами, поразительной интуицией - этим подарком природы, этой основной
функцией человеческой психики, как писал Карл Густав Юнг...
- Стоп!!! - в панике закричал Мика. - Стоп!.. Откуда тебе все это известно?!
- Ты это знаешь? - спросил Альфред. - Тебе это известно?
- Я-то знаю, но ты-то тут при чем?!
- Раз знаешь ты - знаю и я. Не все, но многое... Я могу не знать о твоем прошлом, ибо я
часть тебя сегодняшнего. Однако с момента собственного возникновения я постоянно
пользуюсь частью комплекса твоих знаний. Ты это можешь наконец уразуметь?
- Нет, не могу, - честно признался Мика. - Принеси мне немножко водки, пожалуйста.
- А закусить?
- Нет. Только водки.
- Тогда я разбавлю ее томатным соком. Иначе у тебя опять будет дикая изжога, -
твердо сказал Альфред.
- Разбавь, но не сильно.
- О-кей!
... Через минуту Мика уже прихлебывал водку с томатным соком.
- Как пропорция? Соблюдена? - спросил Альфред.
- Блеск! - благодарно ответил Мика.
- Так прежде чем я задам тебе главный вопрос, я должен повторить всю
комплиментарную часть, с которой я начал?
- Нет. Не нужно. Я догадываюсь, о чем ты хочешь меня спросить.
- Тем лучше.
- Ты хочешь сказать: "Мика! Так какого же черта ты лишил любимую Женщину
возможности родить ребенка?!" Так?..
- Да. Но это не образец твоей уникальности. Этот вопрос буквально висел в воздухе.
Просто никто не решался тебе его задать.
- Нет, почему же... Первые три года нашей жизни, особенно когда мы купили вот эту
большую квартиру, Она меня пару раз спрашивала.
- И что ты Ей отвечал?
- Что отвечают в таких случаях?.. Крутился как уж на сковородке. Лепетал что-то...
Дескать, при нашей нищете заводить второго ребенка неумно, что у меня нет постоянных
заработков. Кстати, тогда так оно и было. Поступления были периодическими. Хотя
бедственное положение я бессовестно преувеличивал. Трусил. Самым-самым пошлым
образом...
- А на самом деле?
- А на самом деле я панически боялся того, что родится малыш, который потребует
полного переключения внимания с Сережки на него. Маленький, ни в чем не повинный Серега
будет обделен лаской, заботой... При одной такой мысли мне становилось его безумно жалко!
Меня вообще постоянно преследовало какое-то неясное, разъедающее чувство вины перед
ним... Перед Серегой...
- За что, Мика?! За то, что теперь он у тебя не появляется и не звонит месяцами?! За то,
что он не был ни на одной твоей выставке? За то, что он ни разу не проявил элементарно
вежливого интереса к тому, что ты делаешь?..
- Это сейчас. А тогда, когда он был маленьким, я себя чувствовал виноватым за то, что
не любил его покойную мать... За то, что она утонула. Может быть, если бы я не ушел от нее,
она была бы жива... За тех неопрятных и вороватых старух нянек, которых я в спешке нанимал
для Сереги, чтобы высвободить себя для работы, для девок, для приятелей!.. Да за все вместе.
Принеси, пожалуйста, еще водки с соком...
- Хорошо. Но теперь уже с бутербродом!
- Я не хочу есть.
- Надо, Микочка, надо! У тебя повышенная кислотность. Ночью ты опять будешь лопать
соду.
- Ну ладно, ладно. А ты не мог бы немножко выпить со мной?
- Мика! Ты в своем уме?! Я же все-таки как-никак Домовой! Ты когда-нибудь видел,
чтобы Домовые пили водку?
- Я даже читал в одной сказке про пьяного Домового.
- Ты читал о сказочном Домовом. А я - реальный! Непьющий.
Альфред снова мгновенно смотался на кухню, приготовил пару бутербродов, разбавил
водку томатным соком и вернулся в кабинет со словами:
- Кушать подано!
- О Господи... - простонал Мика. - А это откуда у тебя?
- Из каких-то театральных мемуаров, - ответил Альфред и спросил: - Можно мне
задать тебе последний вопрос?
- Конечно, - сказал Мика и приподнял стакан с водкой и соком. - Будь здоров. Я
очень рад, что в свое время мне удалось тебя нарисовать...
- Я тоже этому рад, - стеснительно проговорил Альфред и осторожно спросил: - И ты
теперь совсем не знаешь, где Она?..
Мика залпом выпил всю водку, помолчал и тихо ответил:
- Кто-то пару лет назад видел Ее в Калифорнии, потом встречал в Греции, на Крите...
Ушел поезд, ушел, Альфредик.
- Зато теперь ты избавлен от чувства вины перед Сережей.
- Да... Для этого Серега сделал все собственными руками, - грустно согласился
Мика. - Но зато мне уже, наверное, никогда не избавиться от состояния отчаянности, от
ощущения совершенного предательства - я не дал Ей родить. Я лишил Ее материнства... И
чудовищно обокрал самого себя... Если бы Она тогда родила - "Он" был бы сейчас уже
взрослым и родным человеком. И несомненно талантливым! В чем угодно. Потому что этот
ребенок появился бы на свет с потрясающе сильной генетической закваской его удивительно
талантливой матери. А талант, Альфредик, - это редкость!.. Как и любая аномалия. Талант -
это всегда немножко "ненормально"... Но, за редкими исключениями, почти всегда прекрасно!
- Она тоже была художником? - негромко спросил Альфред.
- Нет, - легко ответил Мика и улыбнулся.
Но улыбнулся он не Альфреду, а фотографии своей любимой Женщины, стоявшей у него
на столе в скромной старинной рамочке из красного дерева.
На этой фотографии Ей было уже двадцать семь. В коротких шортах и спортивной
рубашечке с закатанными рукавами, обутая в баскетбольные кеды с толстыми вигоневыми
носками, в черных очках, с сигаретой в руке, она сидела на высоте в три километра над
Алма-Атой, на высокогорном плато Заилийского Алатау, совсем неподалеку от бывшего
расположения Микиной совершенно секретной Школы горноальпийских диверсантов.
А рядом с Ней, доверчиво привалившись к Ее боку, в смешной матерчатой шапочке с
козырьком валялся усталый одиннадцатилетний Серега. Сын...
Мика сфотографировал их еще тогда, когда они шли наверх, к леднику Туюк-Су.
- Нет! - повторил Мика, не отрывая глаз от этой фотографии. - Она не была
художником. Она была просто поразительно талантливым человеком... Ты не мог бы принести
мне еще немного водки, Альфред?
В самый разгар перестройки, в конце восьмидесятых, когда общая масса уже
государственно-обворованных потребителей восторженно-информационных всхлипов о
неотвратимо приближающемся светлом, радостном и зажиточном будущем все еще доверяла
невнятным и многословным обещаниям говорливого Микиного тезки, округло и
безостановочно болтающего с милым южнорусским выговором и привычно-неверными
ударениями, Союз художников совместно с Союзом писателей того же СССР пригласил Мику в
Москву на международную смычку работников бичующего смеха - фельетонистов,
писателей-сатириков, иллюстраторов, тяготеющих к ироническому взгляду на мир, и
карикатуристов - этих откровенных смельчаков и бретеров, этих "рыцарей плаща, шпаги и
поднятого забрала" с карандашом наперевес.
"Вино лилось рекой, сосед поил соседа..." - как когда-то писал присутствовавший тут же
С.В. Михалков.
В связи с небывалым в Стране Советов потрясающе революционным свершением -
изгнанием госпожи цензуры из всех видов искусства - деятели советского хохота были сильно
растеряны и от этого пили вмертвую. Осторожные и малопьющие иностранцы старались не
отставать - халява, плиз!
Мика, который уже месяц страдал от болей в позвоночнике и желудке, а его вечернее
состояние облегчала только рвота, не пил и сидел на строжайшей Альфредовой диете - кашки,
протертые супы, слабый чай под названием "писи бабушки Хеси".
Поэтому, находясь в состоянии постоянно вынужденной трезвости, Мика моментально
выделил из всей алкогольно-братающейся компахи человек в полтораста из двадцати стран
мира одного толстенького непьющего человека примерно Микиного возраста...
Этот толстенький перехватил Микин взгляд, приветливо улыбнулся и тут же подошел к
Мике и Альфреду. Альфреда он, естественно, не увидел, а Мике протянул руку и уверенно
сказал:
- Вы - МИКА, да? Мне вас показали еще вчера, на торжественном открытии, но мы
сидели в разных концах зала и... Ради Бога, простите! Я - литератор Леонхард Тауб из
Мюнхена. У меня есть пара ваших сборников, изданных у нас в Германии, в "Ойленшпигель
ферлаг", и еще один, напечатанный в Цюрихе... Или я что-то путаю?
- Нет-нет, все правильно. Меня действительно когда-то издавали в Швейцарии.
"Герхард-Шталлинг ферлаг". Но это было так давно...
- Я покупал ваши книжки лет восемь тому назад.
- Примерно тогда они и были изданы... Послушайте, вы так здорово треплетесь
по-русски! Откуда такое знание нашего могучего?
- Как говорят немцы, "ланге гешихте". Длинная история. Как-нибудь потом, за рюмкой.
Хорошо?
- Мне показалось, что вы не пьете...
- Сердце барахлит. Но это временно. Вы, я вижу, тоже не употребляете?
- Тоже временно. Желудок.
Тауб рассмеялся:
- Хорошенькая компашка! Кстати, вы можете называть меня просто Лева.
- В таком случае я - Миша.
- Я так и думал! - обрадовался толстенький Лева Тауб. - МИКА... Михаил... Миша! А
фамилия ваша - Поляков, да?
- Точно, - подтвердил Мика.
- Слушайте, Миша! Неужели вам не хочется выпить хотя бы рюмочку коньяку?! Ну не
помрем же мы от этого! - сказал Тауб.
- Мечтаю! - ответил Мика и почувствовал, как Альфред негодующе ущипнул его за
ногу.
В гостиницу "Россия", где размещались все участники этого международного
бесцензурного форума здорового смеха и едкой иронии, Мика Поляков, Лева Тауб и
невидимый Альфред вернулись за полночь.
Пьяненькие Мика и Лева были безумно довольны друг другом. Альфред пребывал в
состоянии беззвучной ярости...
Лева завтра рано утром вылетал в Прагу - проведать родных, он был родом из Праги и
оттуда же много-много лет назад ушел пешком в Мюнхен, как только услышал лязг гусеничных
траков советских танков на старинной каменной брусчатке пражских улиц...
Художник Поляков и литератор Леонхард Тауб распрощались, договорившись о том, что
следующую книжку Тауба будет непременно иллюстрировать только МИКА! Он же сочинит
для нее и обложку. А как только Лева-Леонхард вернется из Праги в Мюнхен, так сразу же
оформит для Мики официальный вызов в Германию месяца на три. Он снимет ему недорогую
квартирку, где Мика сможет спокойно жить и работать. Лева даже подсчитал, что аванса,
полученного Микой за работу, хватит и на квартиру, и на безбедное существование.
... В номере Альфред устроил дикую склоку!
Он вопил, что Мика своими руками сводит на нет все его усилия! На кой черт нужна
щадящая диета, если после жидкой кашки, которую Альфред контрабандно умудряется варить
для Мики в гостиничном номере, он будет напиваться коньяком и закусывать черт знает чем!..
Мике было и в самом деле нехорошо...
Прошел тот симпатичный нервный всплеск от встречи с обаятельным Левой Таубом -
старым чешским евреем, живущим в Мюнхене, пишущим по-немецки и свободно болтающим
на шести языках, будто все они для него родные...
Сейчас, скорчившись в кресле от боли, Мика понимал всю правоту Альфреда. Мутило, и
безотчетный страх вползал в часто бьющееся сердце. Две таблетки анальгина не возымели ни
малейшего действия.
Мика с трудом встал из кресла и, шатаясь от слабости и боли, пошел в туалет. Там его
бурно вырвало чем-то коричневым. Он совсем перепугался и позвал Альфреда. Такой рвоты у
него еще не было.
Альфред заглянул в горшок, спустил воду и приказал Мике немедленно лечь в постель.
- Что это, как по-твоему? - слабым голосом спросил Мика.
- Кровь. Скисшая кровь... Завтра же возвращаемся домой.
Он помог Мике раздеться, уложил его в постель, что-то пошептал над ним и достаточно
легко заставил Мику заснуть.
Это был один из самых простейших трюков Альфреда.
Альфред вообще был совершенно обычным, рядовым, интеллигентным Домовым. Он
обладал некоторыми НЕЧЕЛОВЕЧЕСКИМИ возможностями, которые были в арсенале любого,
даже примитивно-деревенского Домового: он умел проходить сквозь стены; умел быть
невидимым; мог усыпить человека; обладал способностью мгновенного перемещения в
пространстве и владел еще несколькими несложными фокусами Потустороннего Мира.
Помимо всего, но это уже благодаря его создателю - художнику Михаилу Полякову, -
Альфред был наделен той степенью образованности, культуры и вкуса, которая давала ему
возможность проявить себя намного шире и полнее, чем это мог бы сделать обычный Домовой.
Альфред читал, писал и разговаривал на всех языках. Когда Мика об этом узнал, он со
своим слабеньким знанием английского пришел в неописуемый восторг!
Спустя много лет он рассказал одному своему знакомому писателю (естественно,
безотносительно к Альфреду!..) о Некоем Существе, наделенном великим даром владеть
любым языком планеты.
Писатель похвалил "выдумку" художника, намотал себе все это на свой писательский ус
и, сочиняя книжку о ленинградском дворовом Коте-эмигранте, приписал своему Коту ту же
самую блистательную языковую способность, не имеющую границ.
Правда, кажется, тот Кот умел только болтать. А Альфред в отличие от того сочиненного
хамоватого Кота умел еще и читать, и писать!..
Владел Альфред и удивительной способностью имитировать всяческие звуки и голоса -
человека, собаки, пулеметной очереди, взрыва, одиночного выстрела, шума льющейся
...Поділитися у соцмережах
