Жанр: Фантастика
Мика и альфред
...го комиссариата внутренних дел".
Бумага за подписью Героя Советского Союза В. В. Шмакова возымела охранное действие
и даже не была потеряна за последние несколько лет.
Поэтому старший лейтенант запаса Михаил Сергеевич Поляков взамен большой
отцовской квартиры за три дня получил маленькую и уютную квартирку на улице Ракова.
Между Театром музыкальной комедии и тыльным выходом из "Пассажа", почти напротив
Русского музея.
В квартирке были две смежно-изолированные комнатки - девять квадратных метров и
четырнадцать. Кухня, душ, туалет, телефон. Елочки точеные, что еще нужно?!
А выяснилось, что нужно еще очень многое.
С помощью двоих, тоже уволенных, - командира дивизиона торпедных катеров,
капитана третьего ранга, и подполковника-артиллериста - познакомились в райотделе
милиции, когда получали паспорта, - перевез из подвалов и с чердака своего бывшего
довоенного дама остатки чудом сохранившейся их семейной мебелишки красного дерева и пару
сотен папиных книжек. Как уцелели - один Бог знает...
Что-то прикупил, кое-как обставился, пригласил на новоселье своих
"грузчиков-помощников".
Пришел только один командир дивизиона - моряк. Позвонили матери бывшего
артиллериста. А там плач, вой!.. Сегодня утром повесился подполковник двадцати восьми лет
от роду.
Выпили за помин души артиллериста, да и разошлись...
Через пару дней как был в военной форме, так и поехал в Ленинградское управление ГВФ
наниматься в гражданские летчики. А там уже многочасовая очередь из "запасников". И все
галдят, трясут своими летными книжками, хвастаются типами машин, на которых летали,
налетом часов. А часы, проведенные тобой в воздухе, - показатель профессионализма и
надежности летуна.
Истребители, те вообще помалкивают. Какой у них может быть налет, если их машины
больше чем на пятьдесят минут не взлетали?.. Штурмовики - тоже. Все они на летном жаргоне
- "звери".
Мике в кадрах так и сказали:
- Нет и нет. И не проси! Иди себе по холодку. Нам пикировщики не нужны. Берем
только адэдэшников (авиация дальнего действия) и транспортников. Ни истребителей, ни
штурмовиков, ни пикировщиков. Нам легче девятиклассника заново обучить с нуля, чем вас,
"зверей", переучивать. Вы пареньки безответственные: чуть что - кувырк за борт, парашют
раскрыл, а машина - гори она синим пламенем... А мы без парашютов летаем. И нам в холку
пассажиры дышут. Нам не прыгать надо, а на полосу аэроплан сажать аккуратненько. Иди,
иди!..
- Но у меня же шестьсот семьдесят два часа налета! - возмутился Мика. - Вы хоть в
летную книжку-то загляните!
- Слушай, парень... Не смеши ты, ради Господа. У нас на "гражданке" и три тысячи
часов - налет-то средненький, а ты...
Ночью Мике приснился его Вечный Сон...
Будто сидят они с Папой, с Сергеем Аркадьевичем Поляковым, на берегу океана под
пальмой...
Но не высокой, как все остальные, а под низкой, развесистой и разлапистой - точно
такой же, как и пальма, стоящая между гардеробом и сортиром в ресторане "Кавказский" на
Невском, угол Плеханова...
За этой ресторанной пальмой видны белые-белые сверкающие домики, и из глубины
островка слышатся веселые, счастливые голоса... Кто-то даже "Голубку" напевает.
... И Мика страшно доволен, что Папа может увидеть его уже совсем взрослым, летчиком,
старшим лейтенантом...
То, что Мика уже никакой не летчик, то, что он уже вышиблен из армии, из авиации,
Мика об этом помнит, но Папу огорчать не хочет. Не говорит ему об этом...
Сидит Мика в полной военной форме - в гимнастерке с погонами, бриджах с голубым
кантиком, в сапожках хромовых начищенных, но почему-то в своем старом шлемофоне. И
колодка соединения связи ему все время в стакан норовит попасть!..
Сергей Аркадьевич, очень постаревший, осунувшийся, небритый, но тоже в летной
форме, которую Мика прекрасно помнит по всем Папиным фотографиям того времени: в
пилотке с царской кокардой, прекрасном французском комбинезоне, в черных лайковых
перчатках, а жесткий шлем с большими очками - "консервами" пристегнут к Папиному
поясу...
Они сидят в плетеных дачных скрипучих креслицах и лениво прихлебывают из граненых
стаканов разбавленный военторговским малиновым сиропом спирт, и только Мика хочет
сказать отцу, что это, дескать, спирт из самого последнего оружия - из ракеты А-4 и что это
его собственный остров, на котором они теперь с Папой будут жить вдвоем...
...как вдруг слышит, что Папа, оказывается, уже что-то давно говорит и говорит, как
всегда, негромко и чуточку иронично...
- ...а теперь представь себе - шестнадцатый год под Ригой, я иду на своем "блерио" на
высоте метров полтораста, а сверху и сзади на "ньюпоре" меня прикрывает князь Лерхе. Я тебе
про него рассказывал...
- Елки-палки, Папа! - вдруг нагло и бездарно изрекает Мика. - Ну чем он в то время
мог тебя прикрывать?! Луком и стрелами?
Мика слышит себя со стороны и приходит в ужас: как он смеет так разговаривать с
отцом?! Откуда это в нем такое щенячье превосходство?..
Сергей Аркадьевич встает, снимает с себя пилотку, засовывает ее за пояс, надевает на
голову шлем с очками, поворачивается к Мике и тихо и презрительно говорит:
- Дурак.
И уходит из-под разлапистой ресторанной пальмы в сторону океана, навстречу солнцу...
Мике хочется рвануться за отцом, умолять простить его за идиотскую шутку, обнять,
упросить вернуться назад под эту странную пыльную пальму...
...но что-то мешает ему подняться из плетеного креслица! Тогда он опускается на колени
и, как в детстве, на четвереньках начинает ползти за обиженным отцом... Как же он посмел?..
Как он мог - это же его отец!.. Ведь он всегда знал из Папиных же рассказов, что на "блерио"
и "ньюпорах" того времени уже стояли пулеметы "гочкис", синхронно стрелявшие через
винт!.. Как же он сумел так отвратительно сострить?.. Нету, нету ему прощения!
Мика срывает с головы дурацкий шлемофон, плачет, ползет на коленях по раскаленному
песку за отцом, кричит сквозь рыдания:
- Папочка!.. Прости меня, родной мой... Прости меня, Папочка... Господи!.. Что же мне
делать? Что же мне делать...
Но нещадно бьет в глаза солнце! И оскорбленный собственным сыном отец, Папа, Сергей
Аркадьевич Поляков, растворяется в этом душном ослепляющем солнечном мареве...
...и Мика понимает, что он его больше никогда, никогда не увидит...
И просыпается в слезах, с бешено и гулко колотящимся сердцем.
- Я хорошо знаю эти твои ОСТРОВНЫЕ сны, - тихо сказал Альфред. - С тех пор как
ты меня выдумал, этот теплый остров в океане снился тебе уже несколько раз.
- Этот остров снится мне с детства.
- Я так и понял.
- Альфред... Только честно! Как на духу... Ты смотришь все мои сны?
- Ну во-первых, я их не смотрю. Они мне являются сами. А во-вторых, могу тебя
успокоить, - не все. Только самые эмоциональные. Те, которые издавна гнездятся в твоем
подсознании...
- Представляю себе, что гнездится в моем подсознании!
- Не трусь, Мика. Случайные сны, навеянные тебе неудовлетворенными желаниями или
возникшие из произошедших накануне ничтожных сиюсекундных пустяков, я обычно не
смотрю, даже если они насильственно вторгаются в мой сон. Например, недавно тебе снились
такие жуткие, разнузданные и омерзительные видения, что, только заглянув в начало, я тут же
заставил себя проснуться! Чтобы не досматривать эту грязь до конца во всех подробностях...
- Ни черта не помню... - смутился Мика и попытался перейти в насмешливое
наступление: - Я и не знал, что ты так пуритански строг! Уж коль ты настаиваешь на том, что
ТЫ - часть МЕНЯ, то смею тебя заверить: мне несвойственно особо почтительное отношение
к такому понятию, как "мораль". В известных, конечно, пределах.
- А что такое "мораль"?
- Ух, ч-ч-черт... Это настолько широко и всеобъемлюще, что... Я не уверен, что сумею
это тебе толково объяснить. В данном случае я имел в виду такие понятия, как "любовь" и
"любовные отношения"...
- Что ты, Микочка!.. Я обожаю твои любовные сны! И я тебе безумно завидую, что ты
так прекрасно познал ЭТО!.. Ах, если бы мне тоже было доступно ТАКОЕ... Но, Мика, тот твой
сон, который я прервал в себе из-за естественной и элементарной брезгливости, был так далек
от какой бы то ни было любви, он был так грязен и механистичен...
- Уймись, Альфред. Я понимаю, что ты хочешь сказать. Но с возрастом красивые и
нежные любовно-эротические сны посещают людей все реже и реже. Чаще снится вот такая
половуха-абракадабра, которую тебе довелось подсмотреть... Подозреваю, что это активное
наступление старости. Так сказать, "продукт процесса уходящего мужчинства", как говорил
один мой грузинский друг-кинооператор.
- Возможно. Если судить по твоим снам, Микочка, ты ведь и сегодня живешь прошлым.
То ты во сне крутишь всякие сальто, то стоишь на руках вверх ногами на перилах Троицкого
моста посередине Невы...
- А ведь все это было в действительности, Альфред!..
- То я видел в твоих снах, в твоих кошмарах, как ты сажаешь самолет, забыв выпустить
шасси, то у тебя не раскрывается парашют, то ты в горах падаешь со скалы...
- Не было... Но я всегда этого безумно боялся.
- ...и мне приходится освобождать тебя от таких кошмаров. Я бужу тебя - желанием
попить воды, сходить в уборную...
- А разве ты не можешь меня не будить, а просто ИЗМЕНИТЬ мой сон?
- Окстись, Мика!.. У тебя до сих пор такая могучая биоэнергетика мозга, что я
приблизиться к ней не могу...
- Да что ты?! - искренне удивился Мика. - А я думал, что эта хреновина ослабляется
вместе с потенцией...
- С чем, с чем?..
- Ладно. Черт с ней... Проехали. Альфредик, ты не мог бы сгонять на кухню или в
ванную и сменить мне воду вот в этом стакане? А то я в ней уже даже кисть промыть не могу. А
акварель, будет тебе известно, как и любовь, требует нежности и прозрачности... Только
сполосни стакан хорошенько. А еще лучше - вымой его. Ладно?
- О-кей! - ответил Альфред и упорхнул вместе со стаканом.
С некоторых пор он без зазрения совести пользовался Микиной лексикой.
Мика оторвался от работы, с удивлением поглядел на портрет Альфреда, висящий над
Альфредовой кабинетной тахтой, и насмешливо подумал: "Пока это лучшее, что когда-либо
выходило из-под моего карандаша!"
- Ты действительно так думаешь? - польщенно спросил неожиданно появившийся в
кабинете Альфред с чистым стаканом свежей, прозрачной воды.
Мика слегка вздрогнул. Он все еще никак не мог привыкнуть к молниеносным
исчезновениям и появлениям Альфреда.
- Да, - сказал Мика. - Я тебе очень-очень рад, Альфред...
- Кстати! А почему тебя выперли из Мухинского училища? - вдруг спросил Альфред.
- Вот уж совсем некстати! - весело рассмеялся Мика. - Но это была поразительно
дурацкая история!..
Демобилизованный, вернее, "уволенный в запас" старший лейтенант М. Поляков прибыл
в Ленинград с большим фибровым чемоданом, купленным в Капустино-Ярском военторге.
Чемодан был набит папиными и мамиными документами и фотографиями. Там же, в
папке, бережно хранимой Микой все восемь лет своей армейской службы, была и статья
Константина Михайловича Симонова о гибели кинорежиссера Сергея Аркадьевича Полякова, и
папино "Брево" на пяти языках - его удостоверение шеф-пилота, и дедушкин паспорт, где на
одной странице было написано: "Вероисповедание - иудейское", а на другой странице -
"Высочайшей милостью Государя Императора доктору медицины, профессору А. Полякову
пожаловано звание "Потомственный дворянин"".
Там же рядом лежали любимые Микины американские унты, шлемофон, планшет,
фотографии собственные и сослуживцев - все, без чего жизнь себе никак не представлялась!
Лежала там и большая папка с набросками, акварельками, эскизами костюмов к "Дракону" и
рисунками давних лет...
Кроме этого, там же лежали честно заработанные летным трудом двадцать четыре тысячи
новых, только недавно обмененных и выпущенных в свет рублей. Вместе с деньгами,
завернутыми в старые теплые байковые "офицерские" кальсоны, лежал и пистолет "вальтер"
калибра семь шестьдесят пять. И цинковая коробка с патронами. Ровно тысяча штук.
Пистолет и патроны подарил Мике его заполярный командир полка Герой Советского
Союза Вась-Вась Шмаков в день расставания после приказа о расформировании полка.
Так что Мика прибыл в Ленинград человеком не бедным и мог по тем временам позволить
себе многое. Недельку после оформления всех гражданских документов и получения квартиры
он покуролесил с разными поблядушками из знаменитого "Сада отдыха" на Невском, в
ансамбле Аничкиного дворца, почти напротив Елисеевского магазина.
Там под недреманным оком всевидящих и опытных "мамок" по дорожкам прогуливались
юные проституточки, уготованные для пожилых, упиханных деньгами "цеховиков", каждый из
которых нес на себе печать неистребимой провинциальной восточноеврейской фанаберии
"богатого человека"...
Но Мика "снимал" и уводил из-под носа любого самого "упакованного" завсегдатая
"Сада отдыха" самых красивых девчонок, и те задаром мчались в маленькую Микину
квартирку, как писал О'Генри, "впереди собственного визга".
Однако как только Мике в Ленинградском ГВФ дали от ворот поворот, Мика понял -
нужно учиться. Учиться и, наверное, работать тоже.
Но для того чтобы куда-нибудь поступить учиться, необходимо было иметь документ о
законченном среднем образовании. А так как Мика никогда в жизни не учился даже в восьмом
классе средней школы, то проблему своего образования он решил весьма примитивным и
доступным способом.
Он смотался на Обводный канал, где тогда бушевала гигантская барахолка, и за пятьсот
новых послереформенных рублей купил там себе чистенький аттестат зрелости - документ об
окончании десяти классов. Аттестат - с ясной и четкой печатью и даже с чьей-то подписью.
Оставалось только вписать дату выдачи аттестата, свою фамилию и свое имя, а потом против
уже напечатанных предметов проставить самому себе оценки, которые тебе бог на душу
положит...
Мика рассчитал, когда бы это он мог закончить в Алма-Ате школу. Выходило, как раз
тогда, когда он заканчивал совсем другое учебное заведение - горноальпийское диверсионное,
где тригонометрией и не пахло!
К аттестату Мика прикупил себе на барахолке (опять-таки за пятьсот рублей!) совершенно
новый, украденный из магазина, прекрасный пиджак в клеточку. Уж так Мике понравилась эта
клеточка!..
Ну а с аттестатом затея была практически беспроигрышная. Демобилизованных из армии,
а тем более спортсменов, принимали в то время в любое высшее учебное заведение без
вступительных экзаменов.
Опытные демобилизованные пареньки, с которыми Мика трепался и в военкомате, и в
милиции, утверждали, что главное - продержаться только первый курс. Два семестра.
А потом уже никогда не вышибут! Им, говорили знающие ребята, это просто невыгодно и
опасно по партийной линии. Дескать, не смогли помочь товарищу, который за вас кровь
проливал!.. Да и комсомол никогда не позволит вышибить демобилизованного!
Вот с комсомолом Мика решил завязать раз и навсегда. Учетная карточка еще в Кап-Яре
была выдана ему на руки в наглухо запечатанном конверте, и в месте склейки конверт был пять
раз проштемпелеван. Четыре печати по углам и одна в самой середине...
Почему, выдавая комсомольцу Полякову его собственную учетную карточку, нужно было
ее запечатывать, как совершенно секретный документ, Мика так и не понял. А посему
спокойненько, не вскрывая конверта, разорвал его на мелкие кусочки вместе с учетной
карточкой и мстительно спустил все обрывки в уборную, одним махом став "беспартийным" и
лишив себя возможности посетить райком комсомола. Легенда родилась с поразительной
легкостью: "Комсомол я перерос и выбыл по возрасту, а для партии, виноват-с, не созрел..."
Но комсомольский билет, выданный в алма-атинском следственном изоляторе, с
фотографией из уголовного дела Мика сохранил как реликвию. Как памятник государственной
фальши и беспредельного цинизма.
Деньги Мика спрятал в старое "вольтеровское" папино кресло, а пистолет и коробку с
патронами - в самый низ платяного шкафа.
Правда, на третий или на четвертый день Микиных гулянок с девочками из "Сада
отдыха", часов в шесть утра, в Микиной квартире раздался звонок у входной двери. Один,
другой, третий...
Мика, вымотанный активно-половой ночью, еле продрал глаза. В одних трусах пошел
открывать дверь.
На пороге стояли двое. Оба предъявили свои милицейские удостоверения, а один из них
сказал:
- Гражданин Поляков?
- Да...
- Документы.
- Проходите, чего на лестнице стоять...
Проверили документы, по-свойски перешли на ты. Один недавно был выгнан из армии
тем же приказом, что и Мика.
- Ты оружие-то сдай, Поляков. На хрен оно тебе сдалось?
- Нет у меня никакого оружия, ребята. Свой табельный "тэтэшник" я при увольнении
сдал, а больше...
- Не верти вола за хвост, - сказал один. - А то мы не знаем? Меньше в "Сад отдыха", в
этот бордель, шляйся, тогда столько врать не придется. Завтра сам принесешь в двадцать
восьмое отделение - угол Ракова и Садовой. В комнату номер семь. Сдашь мне прямо в руки, а
я все официально оформлю. Не принесешь - возьмем санкцию на обыск и загремишь за
незаконное хранение. Понял? Привет. И учти, у меня обед с тринадцати до четырнадцати.
Ясно? Будь!..
Мика закрыл за ними дверь, разбудил юную хорошенькую блондиночку, дрыхнувшую в
его постели, и спросил:
- Тебя как зовут?
- Киса...
- Ты зачем в милицию стучишь?
- Я не стучу... Я им раза два "динаму крутанула", так они меня за это втроем "на хор"
пропустили и выгнали. А стучит им Луизка-Кролик, которая у тебя позавчера ночевала...
- Ладно, - сказал Мика. - Вот тебе пара червончиков, одевайся и мотай отсюда.
Только быстро!
Киса моментально оделась, подмазалась, хорошенькая - ну просто спасу нет! Чего на ней
злость срывать?.. Тем более вон и "естество" себя оказывает...
- А ну-ка, коленно-локтевое положение принять! - скомандовал Мика.
Киса поняла, что ее простили за эту сучку Луизку-Кролика, которая мало того, что ментам
на Мишку стукнула, но и всему "Саду отдыха" растрепалась, что видела у Мишки-летчика
пистолет. На радостях Киса тут же, не раздеваясь, задрала юбчонку и встала в ту позу, которую
требовала зычная команда кадрового офицера.
С замечательным утренним наслаждением Мика самозабвенно справил свое мужское
дело, принял душ и, вытираясь, вышел в кухню.
Киса, уже в шляпке-"менингитке", осторожно слизывала кремовую розочку с
недоеденного вчера тортика из Елисеевского.
- Мишенька... Можно я этот тортик с собой заберу?
- О чем ты спрашиваешь?! Бери и катись...
... Поздно вечером Мика сунул свой "вальтер" и коробку с патронами в бумажный мешок
из-под картофеля, все это запихнул в сетчатую сумку-авоську и этакой фланирующей
походочкой, не торопясь, побрел по улице Ракова к Екатерининскому каналу.
Вышел на набережную, облокотился о чугунную литую решетку, словно нечаянно свесил
авоську за перила, убедился, что вокруг нет ни одной живой души, и...
...аккуратненько вытряхнул из авоськи бумажный пакет вместе с пистолетом и патронами
в черную, дурно пахнущую воду канала. Тяжелый пакет булькнул и исчез.
Наверное, нужно было просто разжать руку и "уронить" пакет вместе с авоськой, но в
последнюю секунду Мика пожалел недавно купленную в "Пассаже" эту сетчатую сумку. И
слава Господи!..
Потому что уже в следующую секунду почувствовал, как что-то острое уперлось ему в
бок, и услышал, как кто-то, дыша ему в затылок добротным похмельным перегаром, не без
юмора негромко проговорил:
- Ну-ка, ну-ка, фрайерок, чего у тебя там в карманчиках? Покажи-ка дяде! И не рыпайся,
а то тебя потом сто докторов по чертежам не соберут. И курточку свою кожаную потихоньку
сблочивай. Понял? Только не обделайся. Штанишки, говорю, не испачкай...
... Как же звали того инструктора по рукопашному бою в диверсионной школе, который
обучал пацанов разным каверзным штукам? Мика помнил, что звали его Иван, а вот отчество
- не то Митрофанович, не то Прокофьевич?.. Очень был толковый мужичок. Убийца
экстра-класса.
Мика осторожно и медленно повернулся. Высокий небритый, вполне пристойно одетый
человек лет сорока весело смотрел Мике в глаза.
Теперь конец его финского ножа упирался Мике прямо в живот. Американская бежевая
кожаная летная куртка на белом меху, которую Мика перед самым увольнением выторговал у
одного кап-ярского жулика-интенданта, явно рисковала быть испорченной.
- Ножик-то отодвинь, - сказал Мика небритому. - Тебе носить эту куртку или мне -
портить-то ее ни к чему...
"Нет. Это не КРАЙНИЙ случай", - подумал Мика и силой воли подавил в себе все, что
обычно предшествовало УБИЙСТВУ.
- А ты, я смотрю, ухарь... - одобрительно, с оттенком уважения проговорил небритый и
действительно отодвинул руку с ножом от Микиного живота сантиметров на десять - чтобы
не прорезать ненароком бежевую кожу такой хорошей американской куртки.
Этого было совершенно достаточно, чтобы Мика молниеносно набросил двумя руками на
финский нож свою авоську и крутанул ее так, что даже услышал хруст рвущихся связок в локте
у небритого! И тут же со всего размаху еще и саданул ему ногой в пах...
Небритый взвыл, завизжал, скрючился и упал на каменные плиты у чугунных перил.
Поджимая колени к груди, он катался по мокрому узкому тротуару и выл собачьим воем.
Мика вытряхнул из авоськи финку, ногой отбросил ее в сторону, наклонился к небритому
и тихо проговорил:
- А теперь посмотрим, что у тебя в кармане, тварь подзаборная. А чтоб ты не очень
мучился, мы тебе общий наркоз пропишем...
И ногой пережал небритому сонную артерию, как учил его Иван... Ну как его?..
Митрофанович, что ли... Или все-таки Прокофьевич?..
Небритый тут же отключился. Мика обшарил его - оружия у того больше не было
никакого. Какие-то адреса, телефоны на клочках бумажек. И справка об освобождении из мест
заключения.
Мика все это распихал обратно по карманам небритого, привел его в чувство, безжалостно
растерев уши до сизого цвета, выбросил финку в воду и сказал ему:
- Мостик видишь?
- Ви... Ви-вижу... - захлебываясь от боли в локте и промежности, еле выговорил
небритый.
- Вот перейдешь мостик, и слева будет больница Софьи Перовской. Скажи, что у тебя
разорваны связки правого локтевого сустава и наверняка отек твоих вонючих яиц. Понял? Там
тебе помогут. Скажи, что ты гулял, а на тебя напали пять неизвестных... Помочь подняться?
- Не, не!.. Я сам... Сам... - испуганно пролепетал небритый. - Прости меня, корефан!..
- Пусть тебя собачка Жучка прощает. Я смотрю, тебя ничему в лагере не научили, сявка
бесхвостая...
Мика повернулся и пошел домой.
Шел и почему-то думал, что, если бы Лаврик был жив и все это видел, он очень бы
похвалил Мику. "Молоток!" - сказал бы Лаврик.
А того инструктора по убийству голыми руками звали Иван Поликарпович - это Мика
теперь совершенно точно вспомнил.
... На следующий день Мике позвонили из милиции.
- Здорово! - сказали на том конце провода. - Ждать заставляешь. Двадцать восьмое
отделение милиции беспокоит...
- Ребята, мне к вам прийти не с чем, - сказал Мика. - Разве что с пузырем коньяка.
- Сплавил?
Мика промолчал.
- Ну хоть не на помойку выкинул? А то мало ли кто подберет...
- Нет, - твердо ответил Мика.
- Значит, утопил, - убежденно проговорил милиционер. - И где? В Фонтанке? В
Мойке?..
- Так я тебе и сказал, - ответил ему Мика.
Милиционер рассмеялся. Слышно было, как кто-то там еще развеселился. Наверное,
слушал по отводной трубке.
- Ладно, Поляков, - сказали там, в милиции. - Готовь пузыря, как-нибудь заглянем. А
будешь пастись в "Саду отдыха" - трепак тебе обеспечен... Будь!
- Странно... - задумчиво проговорил Альфред. - О чем бы я тебя ни спросил, ты
каждый раз сбиваешься на рассказ о событиях второстепенных, практически ничего не
значащих, но в то же время подчеркивающих роскошные возможности твоего тогдашнего
возраста. И тех животно-физических навыков, которые были привиты тебе обстоятельствами
того времени.
Мика грустно улыбнулся:
- Чему же ты удивляешься, Альфред?.. Разве тебе не интересно, из чего складывается
человек? Его характер?.. Мировоззрение?.. И пожалуйста, не забывай, что ты разговариваешь с
пожилым, быстро стареющим человеком... Неужто ты, чуткая душа, не можешь понять, что все
мои воспоминания о прошлом - всего лишь элементарная, неконтролируемая и
бессознательная защитная реакция от бурного и неотвратимого старения?! Желание, хотя бы в
рассказах тебе, мысленно вернуться в то время, когда все казалось возможным...
Альфред заботливо поправил чуть покосившийся собственный портрет над тахтой, мягко
перелетел к Мике на стол и уселся прямо под трехколенной металлической рабочей настольной
лампой.
- Не помешаю? - вежливо осведомился Альфред.
- Нет, нет, пожалуйста. Я закончил работу. Пусть сохнет. Потом сделаю кое-какие
прорисовочки. Я вижу - тебе хочется мне возразить...
- Честно говоря, да, - греясь под лампой, сказал Альфред. - Я далек от того, чтобы
упрекать тебя в кокетстве, но насчет "бурного старения", Мика, ты малость погорячился... То
количество разных молоденьких девиц, из-за которых мне приходится ночевать в гараже, те
охи, вздохи и вскрики, которые доносятся из твоей постели, а я прекрасно слышу их, лежа на
заднем сиденье нашей машины, свидетельствуют о совершенно противоположном!..
- Альфред - солнце мое!.; Чистое и непорочное создание, незамутненное примитивным
дамским фальшаком! Все эти охи и вздохи - не более чем маленький театрик одной
молоденькой актриски для одного, старенького зрителя, считающего себя "участником
процесса"!.. Своими взвизгами не вовремя и вскриками невпопад она безумно хочет выдать мне
поддельный сертификат Настоящего секс-гиганта, чтобы мне причудилось, что она - лучшая
из всех женщин, которые у меня когда-либо были... Иногда за этим стоит исконное женское
тщеславие, чаще - достаточно прозрачная расчетливость.
- А это невероятное количество твоих постельных партнерш?! Кстати, мне они все
кажутся одинаковыми. Может быть, потому, что утром я их всех вижу в твоем махровом
халате. Разница только в размере
...Поділитися у соцмережах
