Жанр: Фантастика
Мика и альфред
...ка.
Головная боль толчками уже пульсировала в его висках, в затылке, в переносице...
- Мы сдались, - сказал Лаврик, выпустил волосяную суму и с поднятыми руками
сделал шаг вперед.
Вот тут молодой товарищ с наганом вдруг испугался, и пыльную чердачную паутину
разорвали подряд два выстрела - один за другим.
Будто от удара бревном, Лаврик отлетел назад, прямо на Мику, в его широко
расставленные руки.
Но Мика не смог удержаться на ногах и, оберегая Лаврика от ушиба о кирпичный
дымоход, свалился вместе с ним на кучу тряпья, прикрывавшего дверцу в "новую жизнь
Буратино"...
- Только пошеве...
Наверное, молодой и очень инициативный товарищ из уголовного розыска города
Алма-Аты хотел сказать этим двум сопливым дурачкам: "Только пошевелитесь!", но не успел.
Один из них, пятнадцатилетний пацан, вдруг так глянул на него, что у молодого товарища
со стреляющим наганом МГНОВЕННО И НАВСЕГДА ОСТАНОВИЛОСЬ СЕРДЦЕ.
С широко открытыми, но уже бессмысленно-мертвыми глазами он медленно опустился на
колени, а потом мягко повалился на бок, так и не найдя в себе больше сил закрыть глаза - как
и полагается МЕРТВОМУ ЧЕЛОВЕКУ.
А Лаврик лежал на старом казахском чердачном тряпье, кровавая пена совсем немного
пузырилась у него на губах, а в груди клокотало и булькало...
Мика лежал рядом с ним, зажимал ладонями маленькие кровоточащие дырочки на груди у
Лаврика и в самом низу живота и слушал, как Лаврик с трудом, задыхаясь и глотая кровь,
заполняющую ему рот, растерянно и удивленно говорил:
- ...ну что же это?! За это же не стреляют... За такое же - не больше "пятеры"... Зачем
же стрелять, падлы?! Где же их ебучие законы, мать их... Стрелять-то зачем, Микочка?.. Мика...
В первый и последний раз в своей жизни Лаврик назвал его "Мика". И умер у него на
руках.
А по ступенькам лестницы, ведущей на пыльный чердак, с грохотом бежали на выстрелы
сержанты в гражданском и с милицейскими наганами укороченного образца...
"Зайчик... Мой педный зайчик!.." - где-то сказала Миля.
Вот бы удивился тот смелый, молодой и инициативный товарищ из уголовного розыска,
если бы с перепугу не взялся бы стрелять и остался бы сам в живых!.. Если бы не умер вот так
удивительно для своего крепкого тридцатилетнего организма.
Что было крайне удивительно даже патологоанатомам из республиканской
судмедэкспертизы, вынужденным в своем заключении написать, что "...смерть наступила в
результате мгновенного шокового прекращения сердечной деятельности"...
Так вот, если бы тот самый молодой и инициативный остался бы в живых, он ужасно
удивился бы, узнав, что пятнадцатилетний щенок, да еще из этих... ну как их?.. Короче, из
сраных эвакуированных интеллигентов, которого, как он считал, можно было соплей
перешибить, за два месяца пребывания в новом городском следственном изоляторе, в ходе
ведения дознания и нескончаемых допросов, не ответил ни на один вопрос и не подписал ни
одной странички!..
А однажды, когда его допрашивали сразу двое и один из следователей, доведенный
молчанием этого паршивца, хотел было дать ему хорошую затрещину, пацан поднял на него
глаза и ТАК ПОСМОТРЕЛ, что ретивому следователю показалось, будто его грузовик отбросил
на полном ходу! Он, бедняга следователь, так и влип в противоположную стену. Закричал,
забился в истерике, что-то бессвязное лепетал, хотя, как утверждал второй следователь, пацан
даже пальцем не пошевелил. Только посмотрел.
После этого случая того следователя, которому показалось, что на него грузовик наехал,
пришлось в горбольницу определить, в нервное отделение, а второго просто отстранили от
этого дела. На другое перебросили. Мало ли тогда в Алма-Ате было грабежей, разбойных
нападений, ограблений магазинов, складов... А чуть ли не ежедневные уличные поножовщины,
драки на танцплощадках - с кастетами, обрезками водопроводных труб, кусками железных
цепей. Так что следователи были нарасхват.
После того допроса Мику дней на десять оставили в покое.
Только перевели из общей камеры в одиночную. То есть она была двухместная, но Мика
сидел там один. Вторые нары были подняты и наглухо пристегнуты к бетонной стенке большим
висячим замком.
Хотя Мике и в общей камере было неплохо. Все знали, что этот угрюмый и молчаливый
пацан - уркаган, каких свет не видел! Фантастический "гастролер", вор-скокарь по кличке
Мишка-художник. Знали, что ни один его "скок" не доказан, что его кровный корешок и
подельничек - легендарный Лаврик - был застрелен, когда их брали по наводке какой-то
сучары, и что за Лаврика Мишка-художник "положил" чуть ли не взвод мусоров!
Но вот как он это сделал, никому не известно: валяются дохлые менты вокруг, а живой и
невредимый Мишка-художник закрывает глаза своему мертвому корефану Лаврику...
Вот такие воровские и блатняковые горделиво-жалостливые сказки витали вокруг
Микиной личности в общей камере. Но уж когда в камеру пихнули двух залетных саратовских,
и они сразу объявили себя "в законе", и попытались "качнуть права", начав с самого младшего
- с Мишки-художника, вся камера им такой "укорот" сотворила, что они еще долго искали
себе место под нарами!
Кто-то из "ссучившихся" сявок шепнул надзирателю, тот доложил выше, и тогда тот
самый начальник без правой кисти (правда, ворье утверждало, что он и с левой стреляет как
бог!) и перевел Мику в одиночку. От греха подальше. Как говорится, от лишних трупов.
Потому что странная смерть его подчиненного в Талгаре на чердаке у планакеша еще два
месяца тому назад навела начальника на одну диковатую на первый взгляд мысль: а уж не
действительно ли его убил Мишка-художник?
Но как?! Каким образом? Бред какой-то...
Начальник хоть и был без правой кисти руки, но с головой. Не то что его молодой и
инициативный, но уже покойный товарищ. И был ужасно любопытным типом, как и положено,
наверное, быть начальнику уголовного розыска.
Он начал копать. В смысле - отматывать время назад. Как кинопленку. И достаточно
скоро наткнулся на странную смерть Генки Оноприенко и на "особо тяжелую форму мозгового
кровоизлияния" Маратика Семенова, двух молодых и здоровых артистов ЦОКСа, где когда-то
работал и подследственный Михаил Поляков.
Мало того, начальник выяснил, что смерть Г. Оноприенко и инсульт М. Семенова,
впоследствии приведший к кончине последнего от "необратимых поражений и изменений
головного мозга", произошли во время кражи, которую М. Семенов и Г. Оноприенко
совершили больше года тому назад в камере хранения общежития киностудии в помещении
бывшего кинотеатра "Алатау". Где когда-то проживал и М. Поляков.
Было выяснено, что все предыдущие кражи в гостинице "Дом Советов", а также
неоднократные кражи в вышеупомянутом общежитии совершались именно Г. Оноприенко и М.
Семеновым, а не подозревавшимся во всех этих кражах М. Поляковым.
И снова та же картинка маслом! Здоровенные бугаи вроде последнего трупа - молодого
и инициативного - погибают без малейших следов насильственной смерти. Мало того, от
причин, которые в большинстве случаев проявляются в пожилом возрасте с достаточно
изношенным организмом!..
Значит, на этих здоровяков было оказано какое-то постороннее стрессовое воздействие.
Так? Но какое, мать вашу в душу?! Кто-нибудь может мне ответить?!
От смертей в "Алатау" отматываем еще примерно на полгода...
Каскелен. Детский дом для трудновоспитуемых подростков, где по неясной причине
содержался вышеупомянутый М. Поляков.
Гибель двух почти взрослых "беспределыциков" в фургоне детдомовского грузовика!
Во время гибели этих двух негодяйцев в фургоне находились М. Поляков и малолетний В.
Катин.
Настоящая фамилия Валерия Катина неизвестна. Зарегистрирован по имени поварихи
детдома.
В. Катин под страшнейшим секретом потом намекал своим друзьям-малолеткам на то, что
четырнадцатилетний Мишка-художник при нем убил двух девятнадцатилетних, сильных,
вооруженных опасной бритвой и кастетом фактических "хозяев" Каскеленского детского дома
для т/в подростков...
Может, кто-нибудь подскажет - как это могло произойти?
Еще отматываем!..
Откуда этот Поляков поступил в Каскелен? Подняли старые документы - из
детприемника Алма-Атинского отделения железнодорожной милиции.
Как он туда попал? А хрен его знает!.. Разве всех упомнишь? Приехал откуда-то...
Откуда? Откуда, черт бы вас всех побрал!..
Слава Богу, разыскали запись протокола досмотра задержанного: "...у Полякова М. С.
изъята поддельная "Справка личности", якобы выданная ему Джамбульским райотделом ж/д
милиции взамен утраченного "Свидетельства о рождении"..."
Однолапый начальник не поленился, связался с Джамбульским райотделом по своей
селекторной связи. Там, в Джамбуле, главным теперь оказался тот самый пожилой, толстый
казах-милиционер, который подтвердил, что все документы у М. Полякова были подлинными.
Справку он сам выписывал, а продаттестат - его приятель, военный комендант ж/д станции
Джамбул.
И рассказал алма-атинскому начальнику УГРО, как М. Поляков ходил с ними по вагонам
на предмет опознания убийц сопровождающего его гражданина - не помнит фамилии, а архив
заперт. Сотрудница пошла ребенка кормить.
Так вот, во время обхода вагонов произошло следующее...
Вот те раз! Снова - труп!!! Труп бандита и убийцы без каких-либо признаков
насильственной смерти. Дескать, только он собирался выстрелить, бандит этот, как и
окочурился!..
Но кто же его убил?! Кто, я вас спрашиваю?! Тринадцатилетний ребенок? Ему еще тогда
тринадцать было! Вы в своем уме?!
Но почему же ВСЕ ЭТИ СМЕРТИ так похожи друг на друга? И во время каждой смерти
ТАМ ПРИСУТСТВОВАЛ М. ПОЛЯКОВ...
И вы хотите сказать мне, что это "случайное совпадение"?
Тогда начальник уголовного розыска поехал в нервную клинику к своему дружку детства
профессору Эйгинсону. Рассказал ему все без утайки и спросил:
- Вадик, скажи, такое может быть?
Профессор Вадик запер двери своего кабинета на ключ, из одного шкафа достал
стеклянную банку из-под маринованных огуриов, больше чем наполовину заполненную
спиртом, из другого шкафчика - прозрачный и тягучий раствор глюкозы в специальной
фармацевтической упаковке, в третьей посудине смешал спирт с глюкозой равными частями и
разлил в два граненых стакана. До краев.
Затем достал из кармана халата одну большую конфетину "Мишка на Севере", честно
разделил ее пополам, поднял свой стакан и сказал одну-единственную фразу:
- Видишь ли, Петюня, биомеханические, так же как и биоэнергетические, возможности
человека неограниченны...
- Ты - малолетка, - когда-то говорил ему Лаврик. - И пока тебе нет шестнадцати, ты
будешь числиться малолеткой. Даже если у тебя обнаружится мотовило больше, чем у ишака.
Одно слово - малолетка, и тебе могут только соли на хвост насыпать. Самое большее - опять
в Каскелен. И все! А мне лично "пятера" корячится, как "по предварительному сговору"...
- По какому еще "сговору"? - не понял тогда Мика.
- По "сговору" с тобой, чудик! - рассмеялся Лаврик. - Но учти, если когда-нибудь нас
и возьмут, ты хоть и малолетка - веди себя как взрослый: ни хера им не подписывай и
лишнего не трекай. Лучше вообще молчать в тряпочку. Там тоже сидят не пальцем деланные.
Попадаются такие ушлые, что поймать тебя на слове им ничего не стоит! Они на это
будьте-нате как натасканы... Одно неосторожное словечко, и... Не захочешь, а вломишь. И
потянулась ниточка. Нас, как подельников, конечное дело, по разным камерам бросят... Так ты
в камере ни с кем не корешись. За полпайки заложат. Там "ссучившихся" как вшей на нищем. И
блатных не слушай - "Я на Колыме сидел!..", "Я в Коми лес валил!..", "Я на Беломоре
чалился...", "Я на рудниках срок мотал...". Не слушай. Половина врут как нанятые, а вторая
половина - долбоебы безмозглые. Чем хвалиться-то? Тем, что влетел, как мудак? Ты гордись
тем, что на канале не чалился, в Коми лес не валил и на рудниках срок не мотал. А когда тебя
берут только по подозрению и против тебя у них ни хрена нету, одни их фантазии, то они ждут,
что ты сам расколешься. "Привод" называется. Это ты уже проходил. Будешь умненьким -
будешь на воле... Хотя всякое случается. Мы с тобой еще от нашей "клиентуры" в выигрыше. У
нас такая "клиентура"... Как бы сказать? Стыдливая, что ли... Мы "обнесем" его хатку, а он
заяву писать стесняется. Потому как он сам вор - не нам чета!
... Обыск у Лильки Хохловой, видимо, ничего не дал. А то следаки уже давно бы стали
трясти Мику. "Где взял?! Где взял?!"
Это еще в общей камере один жучила базарный, которого отловили недели на две позже
Мики, нашептал ему про все это. И как мусора Лилькин дом и весь сад перепахали, и пустышку
отсосали! И про то, как один безрукий милицейский "бугор" разрешил Лильке самой
похоронить Лаврика...
Она его и похоронила в своем собственном перекопанном саду, под самой большой
яблонькой.
Когда жильцы из соседних многоквартирных четырех - и пятиэтажек узнали, что внутри
их квартальчика, почти в самом центре города, чуть ли не под их окнами - могила, случился
жуткий скандал!
Квартальный прибежал как ошпаренный, всякие в штатском понаехали, народ из
окрестных домов к Лилькиному садику повалил, как на демонстрацию. Одни кричат за Лильку,
другие против!..
А Лилька вышла к ним из своего домика с бидоном керосина, встала на могилку Лаврика,
вылила из бидона весь керосин на себя, чиркнула спичкой и сказала, что, если сейчас же их с
Лавриком не оставят в покое на ее собственной земле, она из себя костер устроит. Кому
холодно, тот даже сможет маленько погреться у этого костерка...
И тут же все замяли. По указанию "свыше".
- Как говорится, перебздели, - сказал тот штымп.
У Мики сердце разрывалось от этого шепота. Комок слез застрял в глотке. Но Мика
сделал вид, что не понимает, о чем речь. Только сумел сказать сдавленным голосом, глядя в
сторону:
- Интересная баечка. Только она мне ни к чему. Ты адресочком-то не ошибся, а,
парень?..
А почти четверть века спустя Михаил Сергеевич Поляков прилетел в Алма-Ату и не
нашел там ни Лильки Хохловой, ни ее домика с садиком, ни могилки Лаврика, ни яблоньки над
ней...
Все было снесено и заасфальтировано. Из асфальта в небо торчали высокие красивые
многоэтажные дома, выстроенные по последнему слову антисейсмической техники.
Михаил Сергеевич постоял, попытался вызвать в своей памяти разные живые картинки
прошлого, связанные именно с этим местом, но у него ни черта не получилось! Асфальт мешал.
Туповато-горделивые домища, раскаленные солнцем стада автомобилей у подъездов - все
мешало...
Расплавляло память, разрушало ее, превращало в какой-то мусор обрывочных
воспоминаний, не трогающих ни душу, ни сердце...
Обычный примитивный анкетный мусор событий совершенно не складывался в цельную
картину прошлого - такого горького, дорогого и неповторимого, безжалостно закатанного в
толстый слой асфальта и раздавленного высоченными антисейсмическими домами. Михаил
Сергеевич еще немного потоптался там, да и побрел в свою гостиницу...
... Но тогда, в то время, пока пятнадцатилетнего Мику Полякова еще не перевели из
общей камеры в одиночную и ему необходимо было постоянно следить за собой, сдерживаться
и делать вид, что его ничто не касается, внутри Мики все буквально в клочья рвалось от тоски,
одиночества и беспомощности.
Это уже потом, после того как любопытный начальник угро выслушал не очень внятную
лекцию своего дружка профессора Вадика Эйгинсона о "неограниченных возможностях
человека" и на всякий случай распорядился перевести М. Полякова в одиночку, Мика,
оставшись наедине с самим собой, наконец-то смог дать себе волю.
И зубами скрипел во сне, как говорили надзиратели, "аж в коридоре было слышно!..", и в
подушку наплакался, и первую тройку суток ни к утренней пайке, ни к вечерней даже не
притронулся.
Ну не знал тот однолапый начальник, что ему делать с этим Мишкой-художником! Суду
не подлежит по малолетству, ни одна кража не доказана, его захват на чердаке у старого
"планакеша" в Талгаре квалифицируется лишь как "попытка совершения кражи..." - не
больше. А что еще? А ни хрена...
Обвинить его в шести убийствах? Но ведь все - от постового до генпрокурора - тебя же
на смех поднимут! Какие убийства?! Все вышеупомянутые скончались от причин совершенно
естественных, можем даже трупы проэксгумировать и повторить экспертизы!
А начнешь ссылаться на разные "аномальные явления", станешь блеять о "высшей
нервной деятельности", заикнешься о "неограниченных биоэнергетических возможностях
человека", и тебя самого в психушку упекут...
Тем более что если уж и посчитать те шесть смертей убийствами, совершенными М.
Поляковым, так нужно признать, что в пяти случаях пацан действовал "в пределах
необходимой самообороны" и лишь в одном случае, с артистами - "с целью мщения".
Начальник, как мог, затягивал следствие - то якобы доказательств недостаточно, то не
все потерпевшие выяснены, то суммы похищенного не сходятся с показаниями потерпевших -
причем, все наоборот, в пользу подозреваемого!..
Например, сержанты в штатском привезли из Талгара два трупа - молодого и
инициативного товарища-оперативника и застреленного им же Лаврика, а также арестованного
М. Полякова и в качестве вещественных доказательств попытки совершения кражи привезли
триста сорок тысяч рублей, принадлежащих старому планакешу...
А когда того вызвали в Алма-Ату как потерпевшего, старик расплакался при виде
денежной груды и сказал:
- Ой-бояй!.. Не мои деньги!.. Откуда бедный человек столько денег взял?! У меня на
чердаке всего три тысяч было... На свои похороны копил...
Начальник знал, что старик купил чуть ли не всех хозяев Талгара, но ничего не сказал.
Вернул старику три тысячи под расписку, а остальные сдал в доход государства.
Однажды начальник сам пришел в одиночку к подследственному. Принес ему в камеру
его же планшет с листами бумаги для рисования, с уже заточенными карандашами, но без
скальпеля. Зато с пачкой папирос "Дели". Собственный тридцатник выложил. Сам не курил.
- Рисуй, - сказал начальник. - Чего зря задницу просиживать?
- Спасибо, - ответил Мика. - Отправьте меня на фронт. Все равно же судить не будете
- малолетка. Закон...
- Ну, это как сказать, - усмехнулся начальник. - Закон что дышло, куда повернул -
туда и вышло. Кури, кури, не стесняйся!
- Поговорите в военкомате. Пусть меня на фронт отправят, - повторил Мика. - Вы, я
смотрю, уже побывали там...
- Нет, - честно сказал начальник. - Не был я ни на каком фронте.
- А это?.. - Мика показал на правую искалеченную руку начальника.
- Это мне одни бандюки лет десять тому назад отрубили. А ты сам в военкомат не
торкался?
- Один раз. Еще в прошлом году.
- Ну и что?
- Взяли за шкирку и... того.
- Их тоже понять можно.
- Нет. Нельзя.
Начальника все время подмывало задать пацану один, самый важный вопрос. Но он
понимал, что если пацан ответит на него утвердительно, то он, начальник, и сам долго не
проживет. Этот вопрос может стать для него же, начальника, смертельным приговором.
И все же... И все же... И все же! Он был настолько любопытен, и этот пацан ему так
нравился, что начальнику показалось, будто если он сейчас его об ЭТОМ спросит, пацан
почувствует его симпатию к себе и оставит его в живых...
Начальник сидел на Микиных нарах, а Мика по-блатняцки пристроился на корточках,
привалившись к противоположной стене камеры, и с наслаждением курил, аккуратно стряхивая
пепел в ладошку.
- Ты, говорят, все время физкультурой занимаешься? - спросил начальник, не решаясь
перейти к самому главному вопросу. - Стойки делаешь на руках, отжимаешься... Верно?
- Прогулок у подследственных нет - нужно форму поддерживать. Но вы же не об этом
хотели меня спросить.
- М-да... Верно... Не для протокола, как говорится. Скажи мне, Миша... КАК ТЫ УБИЛ
ШЕСТЬ ЧЕЛОВЕК?
Мика помолчал, глубоко затянулся, посмотрел прямо в глаза начальнику и поправил его:
- СЕМЬ. Был еще один гаденыш в Ленинграде до войны. В школе.
Начальник мгновенно вспотел. Он ждал всего, чего угодно, но только не такого
откровенного признания... И все равно ведь не доказать. Не доказать никогда!
- Конечно, - улыбнулся ему Мика. - Не докажете. Никто не поверит.
Начальник охнул, перевел дух, еле выговорил:
- Что-то у нас с тобой, Михаил, какая-то ненаучная фантастика получается!.. Какой-то
Жуль-Верн, понимаешь... Ты что, и мысли умеешь читать?!
- Нет, - сказал Мика. - Я просто представил себе, что вы можете подумать.
- А ты не боишься, что весь этот разговор наш сейчас записывается?.. Ну, сам знаешь
как... Ты же в звукоцехе работал, да?
- Нет, не записывается, гражданин начальник. Я бы это почувствовал.
- Как?!
- Не знаю. Действительно не знаю. Просто почувствовал бы.
Как бы в подтверждение своей обостренной восприимчивости Мика неожиданно для себя
увидел, что начальник уголовного розыска, которому десять лет тому назад бандиты отрубили
кисть правой руки, излишне напряжен и пугается его, Микиных, откровений.
Вот Мика и решил снять с начальника это напряжение.
- И пожалуйста, гражданин начальник...
- Говори нормально - Петр Алексеевич.
- И пожалуйста, Петр Алексеевич, не бойтесь меня. Я теперь ЭТО делаю только в
САМЫЙ ПОСЛЕДНИЙ МОМЕНТ, КОГДА УЖЕ НЕТ ДРУГОГО ВЫХОДА...
- Спасибо, Миша, - искренне поблагодарил его начальник Петр Алексеевич. -
Кто-нибудь из близких знает, где ты?
На мгновение Мика представил себе реакцию папы, когда тот все про него узнает, и,
оберегая спокойствие Сергея Аркадьевича, быстро сказал:
- У меня никого нет.
Это была единственная фраза Мики, в которую Петр Алексеевич еще два дня тому назад
ни за что не поверил бы...
Он встал с Микиных нар и спросил без видимого интереса:
- Ты поэта Симонова Константина Михайловича знаешь?
- "Жди меня, и я вернусь, только очень жди..."?
- Да. - Начальник Петр Алексеевич вынул из внутреннего кармана пиджака много раз
сложенную газету и протянул ее Мике. - На-ко вот, Михаил. Почитай газетку. Тут товарищ
Симонов описал очень грустную и, как мне кажется, важную для тебя историю...
В этой газете очерк Константина Симонова был проиллюстрирован двумя фотографиями,
одна из которых была превосходно знакома Мике с самого его раннего детства.
На этой фотографии, в очень элегантном летном комбинезоне с меховым воротником,
стоял молодой и красивый Сергей Аркадьевич Поляков с залихватской курительной трубкой в
зубах. На голове у него был высокий жесткий авиационный шлем со специальными очками -
"консервами". Сергею Аркадьевичу на этом фото было ровно двадцать четыре года. Ровно
потому, что в газете под фотографией, была точно определена дата: "Год 1916. Первая мировая
война. Шеф-пилот двора его императорского величества, кавалер трех Георгиевских крестов,
вольноопределяющийся Сергей Поляков".
Мика всегда знал эту фотографию. Она висела у отца в кабинете, в окружении
фотографий других летчиков того времени, снимавшихся на фоне своих "ньюпоров" и
"блерио".
Все эти дореволюционные фото были когда-то подарены Микиному отцу с гордыми и
мужественными посвящениями вроде: "На память и добрые воспоминания о лучших днях в
38-м корпусном авиационном отряде - доброму, лихому товарищу Сереже Полякову от
подпоручика М. Плетнякова. Деревня Замошье, ноябрь 1915 г.".
Или: "На добрую, долгую память дорогому бесстрашному Сержу Полякову от летчика
XII-го Истребительного Авиационного отряда князя Владислава Лерхе. Рига, 9 августа 1916
года. Действ. армия".
Все эти подписи были с ятями и латинскими i - просто палочка с точечкой сверху...
Вторую фотографию в газете Мика видел впервые. Снимок был сделан, наверное,
впопыхах, с не очень близкого расстояния и уж совсем не для газеты, а просто так.
Худощавый, осунувшийся пожилой майор Поляков держал в руках хроникальную
киносъемочную камеру "Аймо", стоял у пикирующего бомбардировщика "Пе-2" с
молоденькими летунами, и у ног Сергея Аркадьевича валялся его парашют.
На этом снимке Сергею Аркадьевичу чуть больше пятидесяти. Он вдвое старше каждого
из тех, с кем разговаривал тогда, когда их кто-то сфотографировал...
А под фото - подпись: "Осень 1943 года. 22-я Воздушная армия. Кинорежиссер-оператор
Сергей Аркадьевич Поляков с экипажем самолета перед вылетом на свое последнее боевое
задание".
... Звеном, тремя машинами, с высоты в две с половиной тысячи метров они свалились в
почти отвесном пике на немецкую мотострелковую колонну...
Из пикирования выходили в горизонтальный полет прямо у немцев над головами! И снова
- в набор высоты...
Сергей Аркадьевич снимал из кабины стрелка-радиста...
Ему очень нужны были кадры атаки!..
Он уже несколько месяцев был прикомандирован к пикировщикам 22-й Воздушной
армии, и ему оставалось доснять совсем немного планов для того, чтобы потом приехать в
Алма-Ату и спокойно сесть монтировать большой документальный фильм о фронтовых
летчиках этой войны...
Кажется, так писал Симонов.
Он даже написал о том, что в начале войны Сергей Аркадьевич Поляков потерял жену,
скончавшуюся у него на руках в Свердловске.
Потом без вести пропал его сын - поразительно талантливый мальчик, рисунками
которого восхищались известные и признанные художники...
У бывшего русского летчика, героя Первой мировой войны, у человека глубоко
интеллигентного, свободно владевшего тремя европейскими языками, пришедшего в советский
кинематограф на заре его возникновения и ставшего кинорежиссером, эта война отняла все -
дом, жену, сына...
У него не оставалось ничего, кроме его профессии, писал Симонов... Он, режиссер, ушел
на фронт своей второй войны, взял в руки камеру и стал снимать самый главный фильм своей
жизни.
А теперь советский кинематограф понес невосполнимую утрату, писал Симонов, - погиб
Сергей Аркадьевич Поляков...
Погиб как настоящий летчик, как истинный авиатор - в воздухе.
"Ночь, улица, фонарь, аптека..."
Может быть, потому, что камера, нары, тусклый контрольный свет, ночь сквозь решетку в
окошечке под самым потолком...
В голову лезут какие-то ни чёрта не значащие пустяки, осколочки...
...вот папа несет т
...Поділитися у соцмережах
