Жанр: Фантастика
Мика и альфред
...наличняк" и "рыжье". То есть деньги и золото. И никаких шмоток!
Хотя там были и чернобурки первоклассные, и каракульча отборная, и бархатно-парчовое
барахло разное. А уж обуви - лет на триста! Носить - не износить...
Ни к чему не притронулись. Все барыги стучат в уголовку, платят гроши, дескать, "а куды
ты денешься, голубь сизокрылый?..", и поэтому с самого начала союза Мики и Лаврика было
решено: с барыгами - никаких дел.
А "наличняк" есть "наличняк"... И золотишко сдать зубным техникам или врачам - дело
самое разлюбезное. Их сюда со всей страны понаехало - тьма-тьмущая! Вся Средняя Азия
тогда хотела иметь золотые зубы. И мужики, и бабы. Пацаны из местных богатеньких семей
обтачивали у докторов свои молодые здоровые клыки, ставили на них золотые фиксы. Коронки
такие... Потом ходили, не закрывая рот, слюной цыкали так, чтобы фикса была видна.
Пацаны, кто победнее, надевали медную коронку, "косили под блатных". Коронка
зеленела по краям, и бедных мальчишек выворачивало наизнанку от купоросного отравления.
... В Алма-Ате "рыжье" Зауреш Мансуровны решили не сдавать. Береженого Бог бережет.
Поехали поездом за двести шестьдесят километров в Талды-Курган. Там "отоварили"
одного бердичевского пожилого дантиста, как он сам себя называл, получили денежку, сели на
автобус и поехали в Алма-Ату через Капчагай.
В Капчагае тормознулись на денек, пригляделись, что к чему, покрутились до вечера,
стараясь никому не мозолить глаза, а под утро "взяли хатку" директора правительственного
рыбсовхоза Капчагайского водохранилища. "Хатка" была в три этажа, в глубине сада, а сад был
огорожен забором. Между забором и "хаткой" гуляли два жутких кобеля неизвестной породы.
Эти стражи директорского спокойствия очень странно отреагировали на появление Мики
и Лаврика на их пространстве - между забором и домом. На Лаврика они просто не обратили
внимания, а к Мике лезли целоваться, отпихивая друг друга.
Лаврик это как увидел, так сразу же за голову руками схватился и слова не смог
вымолвить. А Мика, тоже несказанно удивленный, только пожал плечами и погладил псов по
мордам. Те просто ошалели от счастья!
Накануне директор рыбсовхоза так набуздырялся со всей своей семьей и семьей военкома
города по случаю полной отмазки старшего сына от призыва в действующую армию, что и
ухом не повел, когда Мика на крепкой веревке опустился с крыши в открытое окно второго
этажа, прошел через все комнаты, где храпели счастливые члены семьи отмазанного, спустился
на первый этаж и бесшумно открыл Лаврику входные двери директорского дома.
Воровская примета, как, впрочем, и все приметы, была основана на опыте народа и на его
же народной мудрости. Она гласила: "Деньги прячут в платяном шкафу на полках со стопками
чистого постельного белья - под или в середине стопки, с правой стороны. Золотишко и
камушки - в цветочных горшках. В земле или на самом дне, под землей".
Кстати, все золото, добытое в недрах роскошной квартиры заведующей алма-атинской
торговлей, было извлечено из цветочных горшков с подлинно народным казахским
орнаментом!..
То же самое произошло и с мудрым директором Капчагайского рыбсовхоза. Цветы в
горшках у него не водились, а вот деньги были надежно спрятаны в платяном шкафу, на полках
чистого постельного белья, в самой середке, между простынями и пододеяльниками. Именно
справа. Ибо директор был, как и большинство людей на земле, правшой. Так какой рукой он
укладывал под белье свои "рыбные" сбережения?.. Правильно!
Оба раза примета сработала безотказно, что позволяло прочно уверовать в несокрушимую
силу и мудрость народа. В том числе и воровского...
На смену естественному волнению и страху неожиданно пришло неестественное
состояние опьяняющей безнаказанности! Мика совсем обнаглел: зашел на кухню, взял с плиты
большой казан с остывшим бешбармаком - наваристым бульоном с плоскими кусками
вареного теста и баранины и вышел в сад.
Псы при виде Мики хотели было залаять от радости, но Мика только посмотрел собакам в
глаза и отрицательно покачал головой. И собаки молча облизали Мику, виновато поджав
хвосты. А Мика поставил перед ними казан, погладил их и под благодарное собачье чавканье
быстро перемахнул через директорский забор. Пораженный Лаврик последовал за ним.
...Упиханные пачками денег, полученными от бердичевско-талды-курганского дантиста и
"экспроприированными" у счастливого директора Капчагайского рыбсовхоза, Мика и Лаврик,
невыспавшиеся, издерганные ночной нервотрепкой, катили в Алма-Ату первым же утренним
автобусом.
- Мишаня... А как это ты?.. С волкодавами? - с интересом спросил Лаврик и
прищурился, глядя на Мику.
Мика и сам недоуменно пожал плечами, ответил через паузу:
- А ч-ч-черт его знает... Понимаешь, я просто ОЧЕНЬ ЗАХОТЕЛ, чтобы они не залаяли...
А дальше пошло-поехало!..
И ведь действительно "поехало". Стали выезжать на гастроли в другие города, подальше
от Алма-Аты. В Чимкент, в Джамбул, в Кентау...
Очень полюбилась Арысь. Такой узловой военно-тыловой
госпитально-железнодорожно-эвакуационный перекресток. Начальства там жило - хоть
отбавляй!.. Каждый хапал, как мог и сколько мог. Ну просто грех было такого не "обнести".
Однажды добрались даже до Семипалатинска, где километрах в пяти от городской черты,
на берегу Иртыша, стояли тщательно охраняемые коттеджи партийно-хозяйственного актива
области. "Тряхнули" их - немерено! Но и отрываться пришлось со взмокшей задницей. Чуть
не перестреляли, как куропаток!..
Зато на обратном пути, в Усть-Каменогорске, шикарно "взяли" всю трехдневную выручку
закрытого продовольственно-промтоварного распределителя для ответственных работников
города и прилегающих к нему районов. Спокойненько, без шума, без стрельбы - то, что
доктор прописал... Мика поболтал с охраной, как-то странно, по-своему, на них посмотрел -
они и отключились. Слава Богу, не до смерти. Хотя Мика потом почти всю ночь плохо себя
чувствовал: голова болела, тошнило, температурил...
Передвигались на всех видах транспорта того времени - от мягкого вагона еле
волочащегося пассажирского поезда до несущихся платформ воинских эшелонов. От грузовых,
полуторок и автобусов до транспортных самолетов "Ли-2"...
Перешерстили за полгода уж совсем дальние районы - Караганду, Темиртау, Аркалык.
В Алма-Ату всегда возвращались к Лавриковой "марухе" - Лильке Хохловой. У той свой
деревянно-саманный домик на Курмангазы, в глубине квартала, за спинами пятиэтажных
каменных многоквартирок. И садик маленький с яблоками у Лильки свой, и никто ее не
трогает, как вдову погибшего воина Гвардейской Панфиловской дивизии, и никто не указывает
ей, как и с кем жить вдове дальше...
А вдове всего-то двадцатый год! Выскочила за Серегу Хохлова в шестнадцать - как
только паспорт дали, сразу же после "ремеслухи" и практики на камвольном комбинате. А уже
в девятнадцать стала вдовой. И домик этот унаследовала. Хоть он и принадлежал когда-то
родителям Сереги. Они после "похоронки" на Серегу в Гурьев переехали.
А что постояльцев к себе пустила, так вон в Алма-Ате крыши нет, под которой не жили
бы посторонние люди. А куда им деваться? Война... А ейные ребята платят исправно, не
безобразят, курят только в садике, в доме - ни-ни, а кто они такие, чем занимаются, ей, Лильке
Хохловой, вдове героя-панфиловца, погибшего под Москвой, без разницы. Все чин-чинарем,
все по закону.
Вот такая была легенда, где каждое второе слово было чистейшей правдой. Это на всякий
случай. Если кто поинтересуется.
Еще до вселения Лаврика в Лилькин домик и уж совсем задолго до появления там Мики
Полякова к бывшей невестке из Гурьева приезжали неутешные Серегины родители. Привозили
рыбу - соленую, копченую, вяленую. Икру осетровую...
На второй раз отец погибшего Сереги заявился один. Напились они вместе с Лилькой на
помин души погибшего Сереги-героя, а потом "батя" стал к Лильке под юбку лезть. Та ни в
какую! Тогда он пообещал ей этот домик насовсем отписать. Лилька, не будь дурой, тут же и
заставила его сочинить эту бумажку в лучшем виде и по всей форме. Ну а потом, само собой,
переспала с отцом своего погибшего муженька. И, надо признать, с огромадным
удовольствием!
Такой крепкий мужик оказался! Совсем Лильку загонял... Покойному Сереге рядом со
своим папашкой в этом сладком деле рядом не стоять. До утра тесть не слезал с Лильки - то
так ему подавай, то этак...
Лилька тогда и не знала всех этих приемов, которыми Хохлов-старший невестку
охаживал. Ох уж эти гурьевские... И чего они такие здоровые?! С икры осетровой, что ли?..
А Лаврика она сразу полюбила. Как увидела на танцплощадке под звуки "Рио-Риты" в
городском парке, который потом стал называться "Парк имени двадцати восьми героев
гвардейцев-панфиловцев". Немного длинновато, но торжественно. А для Лильки особенно...
Ей в Лаврике все нравилось. И голубые полоски тельняшки из-под беленькой
рубашечки-апаш. И пиджачок в талию. И дорогие хромовые сапожки в гармошечку с
вывернутым поднарядом.
И обхождение - нежное, без привычного матерка, без непонятных блатных словечек.
Уважительное - ресторанчик в парке, кафе в Оперном театре. И воровская таинственность, и
подарочки маленькие, но очень ценные - часики золотые, колечко старинное с драгоценным
камушком... Хоть и понимала Лилька, что не купленное это, а краденое, все равно любила
Лаврика всей душой и, конечно, самое главное, всем своим молодым и крепким телом! Потому
как Лаврик был не скаковой жеребец пополам с ненасытным кобелем вроде "бати" из Гурьева,
а ласковый и внимательный к ейным чувствам и желаниям, очень чуткий, молодой и тоже
очень крепкий человек!..
Жутко нравилось Лильке, что их вместе с Лавриком на танцах даже знакомые пареньки
стороной обходили. Хотя в общественных местах Лаврик вел себя всегда приветливо и никогда
по пустякам "права не качал". Но все в парке знали, что за голенищем хромового сапожка
Лаврика есть большой финский ножик. И если что, он его вытащит, не раздумывая ни одной
лишней секунды.
Но, что уж совсем невероятно, Лаврик помогал Лильке по хозяйству, как мог. Даже когда
нужно было починить обвалившийся угол саманного забора, по-ихнему, по-казахскому -
"дувала", так Лаврик сам саман готовил! Сам вырыл в саду ямку глубиной с полметра,
величиною с кухонный стол, навел там глину и давай ее месить босыми ногами. Лилька только
успевала рубленую солому ему под ноги подсыпать!..
Лаврик все это до седьмого пота давил и перемешивал. А иначе как саман сделаешь?
Только потом, до полного изнурения. Но чтобы мужик в этих краях саман на обмазку дома или
починку дувала сам готовил - неслыханно! По здешним законам саман - дело бабское.
Надрываются, как лошади в пахоту, месячные у них вразнобой начинают идти, а то и вовсе
прекращаются, и теряет баба способность ребеночка родить, а потом мужик ее за волосы
таскает - дескать, ты, стерва бесплодная!.. И к другой уходит. Нет того чтобы самому саман-то
перемесить, не подвергать женщину таким мучениям...
Недавно вернулись они с Мишкой из "командировки", Лаврик положил перед Лилькой
много денег на стол, самыми большими купюрами, пачка толщиной с его любимого "Дон
Кихота", и говорит Лильке:
- Кисуля, ты эти денежки не прячь... Купи чего-нибудь, как говорится, для дома, для
семьи. Может, чего из мебелишки, Лилек, а? Мишаня вон на какой продавленной кушетке у нас
спит. А ему хорошенько отдыхать надо... Купи ему диван хороший. Да пошире - мало ли кто
ему под бочок подкатится. И не торгуйся. Людям и так жить тошно. А если они с тебя лишнюю
стоху снимут - им в радость, а нам не в убыток. Надо будет больше - скажи. Какие вопросы?!
Только одно в Лаврике ей не нравилось. Уж больно много читает. Это же просто
свихнуться можно. Чуть свободная минутка - за книжку, а потом с Мишкой про эту книгу
разговоры разговаривают, спорят. Мишка ему чего-то доказывает, Лаврик кипятится...
Лилька попробовала раз почитать какую-то Лаврикову книгу - на третьей странице
голова разболелась. То ли дело патефончик. Заведешь, пластиночку поставишь, а оттуда:
"... И тогда с потухшей елки
Тихо спрыгнул ангел желтый
И сказал: "Маэстро бедный,
Вы устали, вы больны...
Говорят, что вы в притонах
По ночам поете танго..."
Кстати, Лилька его недавно на базаре видела. Ну, этого, который с пластинки про ангела
поет... Опять же Лаврик ей его показал. Такой умный - все знает!
Лаврик и вправду знал многое и многих.
С самого начала союза с Микой Поляковым вся разработка "нового адреса" всегда
принадлежала Лаврику. Он и "клиента" вычислял и наблюдение сам за ним вел: когда
приходит, когда уходит, состав семьи, все подходы к дому, все пути отступления, возможная
планировка комнат...
Вот тут ему однажды совершенно неожиданно очень помог Мика. В Чимкенте он как-то
задумчиво постоял около дома, куда они собирались "скок залепить", а потом, обедая в
привокзальной столовке, взял и нарисовал всю квартиру начальника транспортного отдела
местного горисполкома - первостатейного и очень богатого жулика.
То есть сделал самый настоящий план уютного начальственного гнезда. С точным
расположением комнат, с местами захоронения ценностей, со входами и выходами и с
"черной" лестницей, о существовании которой не знали даже домочадцы начальника. Он ее
соорудил, когда семья была летом на Иссык-Куле. Чтобы никто с улицы не видел, кто в
сумерках к нему приходит - баба или "нужный человечек" с "сармаком". Со взяткой. Если
переводить с южно-блатнякового. Нужно было только шкаф в детской отодвинуть в сторонку
- за ним сразу дверь на потайную лестницу. А дальше длинный-длинный проход по
заброшенной водопроводной штольне - аж на другую улицу!
Всех четверых, которые это строили, начальник чимкентского транспорта благополучно
сдал на фронт. Чтобы языком зря не трепали. Троих вот уже убили. Авось и четвертого
шлепнут. Война теперь, видать, не скоро кончится...
И когда Лаврик с Микой именно этим тайным путем попали в "хату", то еле в себя
пришли - так Мика все точнехонько нарисовал! Будто родился и вырос в этой квартире.
Причем удивление Мики было ничуть не меньшим удивления Лаврика.
- Странно, да?.. - потом говорил Мика Лаврику. - Я ведь только представил себе, как
может жить этот жлоб. И мне почему-то все стало так ясно...
Благодаря этому плану находились в квартире начальника транспортного отдела всего
минут десять, днем, когда начальник, отвечая на государственный вопрос "А чем ты помог
фронту?", метал громы и молнии в своем служебном кабинете, а жена с разведенной дочкой и
внуками отоваривалась в закрытом исполкомовском распределителе.
Зато взяли столько, сколько нормальному человеку за сто лет не заработать!
- Хочу быть начальником транспортного отдела, - усмехнулся Лаврик, аккуратно
укладывая в обычный солдатский вещмешок деньги и золото, добытые хозяином квартиры при
тяжелой, тщательной и опасной разработке богатейших природных недр своего отдела.
Мика не ответил на шутку. Голова побаливала, вялость разливалась по всему телу. Все
как всегда, когда Мика сталкивался с необъяснимыми странностями проявления своей психики.
Если же Лаврик в силу своего опыта и воровского таланта был естественным лидером в
этом двуумвирате, то и Мика не ограничивался лишь исполнительскими функциями с
достойным применением своих спортивных способностей - мгновенно забраться на крышу
пятиэтажного дома, перепрыгнуть на балкон с толстой ветки дерева, так удобно затеняющего
окна квартиры от палящего казахстанского солнца, и подобные штуки, которые Лаврик очень
высоко ценил в Мике. И всячески поощрял занятия Мики в секции гимнастики при Казахском
государственном медицинском институте, когда они отсиживались после своих
"командировок" под ласковой крышей Лильки Хохловой...
В мединститут Мика бегал тренироваться у Салима Ненмасова - татарина
ленинградского розлива, мастера спорта СССР по гимнастике, бывшего ученика того же самого
Бориса Вениаминовича Эргерта, первого Микиного тренера еще в ленинградском Дворце
пионеров.
Это очень сблизило четырнадцатилетнего Мику Полякова и двадцатисемилетнего Салима
Бакиевича Ненмасова, заведовавшего кафедрой физкультуры и спорта Казмединститута и
проживающего там же - в небольшой комнате при спортзале, где раньше хранился
спортивный инвентарь.
Красивый и ласковый, как кот, татарин огулял в этой комнатке чуть ли не всех студенток
института, а на стороне переспал с невероятным количеством актрисуль театра, эстрады и кино
самого широкого возрастного диапазона. Его имя Салим в дамской среде эвакуированной
Алма-Аты произносилось как некое обобществленное понятие плотских утех и наслаждений.
На Мику же Полякова Салим просто не мог нарадоваться. Какой прекрасный и смелый
пацан! Какой координированный, как мгновенно овладевает новыми элементами, которые не
под силу даже взрослым!.. Если бы не война - быть ему через пару-тройку лет чемпионом
Советского Союза!
Жаль только, что Мика все время куда-то исчезает и вынужден пропускать тренировки.
Иногда неделями. Зато возвращается всегда с какими-нибудь подарками. То куртку летную
американскую из настоящей желтой кожи Салиму подарит, то свитерок новенький. Не
заискивая, не подлизываясь - просто так. По дружбе.
Когда такое произошло в первый раз, Салим строго спросил:
- Ты где это взял?
- Купил, - ясно глядя в глаза Ненмасову, ответил Мика. А он действительно купил эту
куртку на рынке в Кентау.
- На что? - еще строже спросил Салим Бакиевич.
- Бабаев аульных рисовал. Наброски продал - и купил.
- Ох, Мишка!.. - вздохнул Салим и надел на себя куртку. Только вот никак Салим
понять не мог, где его Мишка живет, на что вообще существует. Ну раз нарисовал - продал.
Ну второй. В третий раз нарисовал - а у тебя ни хрена не купили. Как жить?
Одет он всегда отлично...
Так вот. Насчет одежды.
Говоря о том, что в союзе с Лавриком Мика не ограничился только своими
спортивно-исполнительскими возможностями, следует заметить, что на Микины плечи легла
ответственнейшая задача - найти тот самый подобающий внешний облик их пары, который ни
у кого не мог бы вызвать ни малейшего подозрения.
Ах, как трудно было Лаврику расставаться со своим коротеньким пиджачком, с
хромовыми сапожками, с кепочкой-шестиклинкой... Со всем своим блатняковым видом и
образом. И чубчик Мика буквально умолил Лаврика больше никогда не завивать.
Мика даже эскизы предполагаемых костюмов рисовал. Во что они должны быть с
Лавриком одеты, чтобы вызывать у окружающих максимум доверия и доброжелательности. И
вообще, кем они должны казаться всем, кто с ними впервые сталкивается или хотя бы
мимолетно скользнет по ним глазом? Официанткам в столовках, милиции железнодорожной,
киоскерам из пристанционных будок "Союзпечати", военным патрулям, обычным прохожим,
билетным кассирам, торговцам толкучек, где они покупали себе хорошие шмотки...
А уже под выбранный "образ" - заделать себе толковую ксивоту. Чтобы комар носа не
подточил!
И "по фене не ботать"! Вот как с Лилькой - Лаврик же словечка блатного не вымолвит...
А уж если невтерпеж - только один на один.
Так Мика Поляков стал учащимся средней художественной школы при Академии
художеств СССР, эвакуированной хрен знает куда, а пребывание М. С. Полякова в местах
абсолютно противоположных вышеназванной академии объясняется его метрикой и
справочкой, в которой четко и ясно написано: "Сбор художественного материала для альбома
"Героические военные будни далекого тыла"".
Лаврик превратился в "разъездного представителя заготовительно-закупочной конторы
Сарайгирского района Уфимской области". Это на случай, если заметут с большой суммой
денег на руках. Пока, тьфу-тьфу, Бог миловал...
Паспорт, демобилизационное удостоверение и справка, что такой-то и такой-то "...был
комиссован врачебной комиссией эвакогоспиталя такого-то в связи с проникающим штыковым
ранением с последующим необратимым поражением функций правого легкого".
У Лаврика на груди был очень даже подходящий для этого шрам от прошлогоднего
блатного "толковища" с залетными ворами. А штык это немецкий, или "финарь", или родная
российская "заточка" - поди разберись...
Документы были изготовлены классно и стоили много денег.
- За такие ксивы - никаких пенендзев не жалко! - сказал Лаврик, с удовольствием
разглядывая документы. - Король фальшака!
А потом предложил "убрать" мастера-изготовителя. Чтоб молчал. Но Мика этому
воспротивился. Просил оставить в живых.
- Ох, Мишаня, рискуем!.. - вздохнул Лаврик. - Все, кто на нас работает, - те же
барыги. Как только чуток прижмут - обязательно стукнут! Ну, смотри... Может, ты какое
петушиное слово знаешь?..
Мика пошел поболтать с "королем фальшака". Даже от чая предложенного не отказался.
Вприкуску.
А потом глянул на "мастера", как тогда в Каскелене на "кума" - энкавэдэшника, потер
виски пальцами, словно хотел избавиться от внезапной головной боли, и "мастера",
талантливого, хитрого и очень осторожного человека средних лет, вдруг охватила такая паника,
такой леденящий кошмар, что он чуть сознания не потерял!
Он, словно со стороны, увидел самого себя, уродливо и бездыханно валяющегося среди
бланков удостоверений, военкоматовских справок, продовольственных и промтоварных
карточек, забрызганных ЕГО кровью, среди штихилей, карандашей и кисточек из настоящего
китайского колонка, пишущих машинок с разными шрифтами, небольшого типографского
станочка...
Увидел себя МЕРТВЫМ, с перерезанным горлом, и с ужасом увидел на своем горле
страшную, чудовищную, черную от запекшейся крови рану - от уха и до уха... И в ней, в ЕГО
ране, в ЕГО горле, уже копошились большие сине-бронзово-перламутровые мухи...
А напротив него, через стол, сидел и прихлебывал чай четырнадцатилетний мальчик с
тонким интеллигентным лицом и, похрустывая кусковым сахаром, негромко спрашивал:
- Вы ведь никогда больше нас не вспомните, правда?..
Но если вернуться к тем уже далеким временам, когда они с Лавриком "обнесли" дом
счастливого директора Капчагайского рыбсовхоза, а потом сразу же вернулись в Алма-Ату,
было бы справедливым заметить, что Мика Поляков взял часть денег из своей доли и сразу же
поехал на базар.
Там Мика накупил фруктов и разных привозных узбекских сладостей, отловил какого-то
бездомного босого пацана лет двенадцати, скормил ему буханку хлеба с кумысом и стал
таскать его с собой по всей вещевой барахолке. Все примеривал на него разное пацанское
шматье - получше и подороже. Накупил целую охапку портков, рубашек, курточек, обувки...
Заодно и этому базарному пацану-манекену подфартило - Мика ему почти новые
ботиночки спроворил недорого.
Покурил со знакомыми инвалидами. С великим огорчением узнал, что Николай
Трофимович - так, оказывается, звали безногого - умер по пьяни. Захлебнулся в собственной
рвоте, и откачать не успели...
Узнал, что отец его - Сергей Аркадьевич - снова здесь появлялся. Уже майором. Все
искал его - Мику. А кто скажет? Кто знает? Так и ушел ни с чем.
На прощание Мика подарил инвалидам две бутылки "белой головки", но пить, как всегда,
вежливо отказался. И попрощался, предварительно спросив, где похоронен Николай
Трофимович - безногий кавалер ордена Славы и медали "За отвагу".
... На следующее утро собрался в Каскелен.
Добирался туда на попутках, а там уже, чтобы не лялякать языком с охраной - кто, да
что, да зачем, сразу же пошел в райком комсомола, к тому второму секретарю-уйгуру с дыркой
в животе от немецкой пули. А тот уже не второй секретарь, а первый. Еще лучше!
Уйгур сразу вспомнил "Мишку-художника", обрадовался, позвонил новому заведующему
детдомом для трудновоспитуемых подростков, чтобы пропустили Мику на территорию. А
старый заведующий еще до майских праздников от туберкулеза загнулся.
- Слышали про тебя, слышали, - завистливо сказал комсомольский секретарь. - В
кино работаешь, артистов живых видишь!.. Когда назад, в город?
- Я на часок всего, - ответил Мика. - Наладчика одного повидать. Привез ему кое-что.
Может, пригодится...
- Вот и хорошо! - обрадовался комсомольский вождь Каскелена. - Я как раз в
Алма-Ату в обком комсомола наладился. На совещание вызывают. Могу и тебя захватить.
- Спасибо.
- Значит, так, - секретарь посмотрел на часы, - ровно к двум я за тобой к проходной
подъеду. Идет?
- Еще как! - улыбнулся ему Мика. Этот уйгур ему всегда нравился.
... Встреча с Валеркой была мучительной и тягостной.
Валерка рыдал в голос, умолял Мику забрать его отсюда! Все шмотки, которые ему Мика
привез, отпихивал, разбрасывал, орал, что ему ничего не нужно - только бы уехать отсюда
вместе с Микой... Не притронулся ни к одному яблочку, ни к кусочку колбасы. Даже хвостика
от сушеной дыньки не попробовал!..
Кричал, захлебывался слезами, клялся, что будет вести себя хорошо, воровать не будет, к
"косухе" никогда не притронется, учиться пойдет - только забери меня, Мишенька,
родненький!.. Не оставляй меня здесь, Мишанечка!..
Мика и сам еле сдерживался. Пальцы дрожали, спичка о коробок не чиркалась. Еле
прикурил. А потом уже без спичек закуривал - одну папироску от другой.
Все пытался и пытался объяснить Валерке, что нет у него никакой возможности забрать
его отсюда. Некуда - сам между небом и землей...
Только про то, что теперь он не в кино работает, а совсем другим занимается, ни
словечком не обмолвился.
Бормотал Валерке что-то бессвязное и беспомощное, а сам все время будто из-за стенки
слышал свой собственный разговор с отцом, с Сергеем Аркадьевичем Поляковым, на рынке за
складом, на ящиках из-под яблок.
Тут Валерка и понял, что Мика никогда не заберет его с собой. Сказал тихо и внятно, уже
без слез и рыданий:
- Лучше бы ты меня тогда вместе с теми убил, Поляков.
Мика схватил Валерку, прижал к груди. Долго не отпускал. А потом оставил ему денег,
погладил по стриженой голове с лишаями и уехал на старом райкомовском "виллисе" в
Алма-Ату вместе с каскеленско-комсомольским секретарем-уйгуром...
Сутки Мика пролежал в своей каморке, в домике Лильки Хохловой. Ничего не ел. Только
воду
...Поділитися у соцмережах
