Жанр: Фантастика
Зона сна
... едва не ляпнул: "Это же корабль, куда тут денешься", но вовремя спохватился, что
такая фраза не будет звучать галантно, и, ещё раз улыбнувшись, сказал:
- Для того и плывём, - и отправился вслед за стюардом, вселяться.
Каюта его была на верхней палубе, где жили Марина, министр культуры, Мими и другие
важные персоны. Художников поселили ниже, в первом классе; прочий персонал ехал вторым.
Стасу было интересно, куда поселили охранника Сержа и его безымянного напарника - не в
коридоре же, где он их встретил слоняющимися от носа к корме.
Развесив на плечики одежду и выкладывая на прикроватный стол книги, он размышлял о
происходящем в Петрограде. Ему не было известно, по каким закоулкам возили Марину со
свитой, но он мог догадаться почему. Виденное сегодня и его не оставило равнодушным.
После целой недели спокойного, вдумчивого труда в соборе Рождественского монастыря,
после тихих вечеров, наполненных беседами с отцом Паисием и Сан Санычем Румынским,
после суток, проведённых в неспешном поезде из Вологды, Петроград ошарашивал.
Приехав и сойдя с вологодского поезда на перрон Николаевского вокзала, он сразу увидел
полковника Лихачёва. Это его удивило; позвонив полковнику из Плоскова и сообщив номер
своего поезда и вагона, он просто хотел подтвердить, что едет и что всё в порядке. На встречу
он не рассчитывал.
- Зачем вы?.. - спросил он.
Лихачёв, одетый в какой-то затрапезного вида пиджак, ответил;
- Чтобы отвезти вас к пароходу.
- Я и сам бы прекрасно доехал до порта.
- Пароход наш в грузовом порту, вы не найдёте.
- А почему в грузовом?
Лихачёв скривился:
- Для секретности. Тут такое творится! Вы увидите. А кстати, у меня ваши документы:
вы ведь проманкировали визит в посольство?.. Вам было назначено прийти через три дня;
пришлось, представьте, мне прикинуться вами...
Они посмеялись и пошли с вокзала в город.
Вещей у Стаса был один сундучок с книгами - он в последнее время стал очень много
читать, - а это не бог весть какой груз. И он, как всякий москвич, намеревался первым делом
пройтись по Невскому, затем ехать на Шпалерную, в квартиру отчима, переодеться, и уже
оттуда - в порт. Теперь оказалось, что его сундучок вместе с ним довезут на машине, а гулять
по Невскому никак нельзя; впрочем, он уже видел, что проспект забит народом.
Они пошли от вокзала направо, где у бровки тротуара притулился симпатичный
"доджик".
- Садитесь, - предложил Лихачёв, - поедем на вашу Шпалерную закоулками.
И они поехали закоулками, но всё равно не убереглись: на пересечении Знаменской и
Кирочной нарвались на массовое побоище. Шофёр быстро затормозил, прижался к стене -
чтобы не перевернули, и стал сдавать назад, а Стас, почти упёршись головой в лобовое стекло,
смотрел, как множество людей молча и ожесточённо лупят друг друга. Тут уже было не
разобрать, кто солдат, кто полицейский, а кто озверелый обыватель; всё смешалось. Дрались,
наверное, давно, и на крики не было сил.
Под ногами толпы человек в пятьсот валялись обломки транспарантов. Стас только на
двух сумел разобрать текст: "Власть народу!" и "Хватит распродавать Россию!" Остальное
виделось обрывками: "В отставку пр... ", "Свободу... ", а кому свободу, не понять.
Внезапно со стороны Вознесенского проспекта выскочила конница и стала теснить толпу.
Передние ряды начали дубасить кавалеристов палками. Поперёк улицы образовалось
турбулентное движение.
- Разворачивай! Гони! - в ажиотации хрипел полковник Лихачёв. Шофёр крутил
головой, стараясь выехать отсюда так, чтоб никого не задавить. По машине несколько раз
ударили чем-то тяжёлым.
Наконец вывернули в переулок, там по тротуарам лежали люди, а потом дворами -
вырвались.
- Бузят! - говорил шофёр, нервно улыбаясь.
- Видели там, на вокзале, состав закрытый стоял? - возбуждённо спросил Лихачёв.
- Нет, - ответил Стас. - Где?
- Сзади вашего... Это дивизия имени Корнилова, из Москвы. Через три часа здесь будет
тихо и спокойно.
- Как в могиле! - хохотнул шофёр.
Они подъехали к дому отчима.
Встречала горничная Марфуша; отчим в такой час был, разумеется, в министерстве;
Минюст и Верховный суд так и остались в Петрограде после переезда правительства в
Москву... А Зина-то, сводная его сестра, уже месяц как в Лондоне! Анджей Януарьевич даже
не сказал, когда неделю назад был в Москве. "Впрочем, и я его про Зину не спрашивал", -
подумал Стас.
Поставили чайничек; уютно тикали ходики. Стас шарил в гардеропе. Давно он тут не был:
его выходной костюм оказался мал! Решил остаться в тех же брюках, в которых приехал;
уложил в саквояж бельё, рубашки и галстук; надел куртку - очень красивая куртка,
французская, отчим купил ему её, когда он был тут в прошлом году, а он, возвращаясь в
Москву, забыл взять. И хорошо, что забыл: для России слишком шикарная, для Парижа в самый
раз!
Совершая неспешную прогулку по верхней палубе лайнера, Стас размышлял об
увиденном в городе. Правда, приходилось отвлекаться на всякие диковинки, которые в
изобилии предоставляло ему морское судно. Ведь на таком пароходе, да и вообще в море он
был впервые. Однажды с мамой плавал на чумазом пароходике по Москве-реке; у князя Ондрия
несколько раз ходил в стругах да, когда хлеборобничал в Плоскове, на лодке плавал до
соседних деревень - вот и весь его водоходный опыт. Нечего вспомнить про те плавсредства.
А здесь - помилуй, Сусе!
На верхней палубе, куда не допускались не только матросы в робах и подлая публика, но,
без приглашения, даже пассажиры первого класса, всё сверкало: стальные леера, борта шлюпок,
до блеска отмытые окна кают, их рамы и прочая медяшка. Палуба закрыта ковром, а наружные
стены кают обиты архангельской сосновой доской. Вдоль стен - деревянные шезлонги,
накрытые пледами тигровой раскраски, а между ними стеклянные столики с разнообразными
бутылками.
Среди нарядных лиц Стас приметил одноногого художника по фамилии, кажется,
Скорцев. Тот стоял в одиночестве, опёршись о деревянные поручни, и смотрел вдаль; тут же
были прислонены его костыли. Художник медленно курил папиросу и не обращал на гуляющих
по палубе пассажиров никакого внимания.
Он здесь настолько выделялся, что Стас не мог пройти мимо и, остановившись сбоку от
инвалида, спросил:
- Как вам наше романтическое путешествие?
Одноногий художник удивлённо повернулся к нему:
- Романтики в наше время, господин хороший... простите, забил имя-отчество...
- Станислав Фёдорович!
- Романтики, Станислав Фёдорович, в нынешних морских путешествиях нет ни на грош.
Четыре раза в день вам подадут горячую еду, помоют в ванной, сделают педикюр в салоне
красоты, предоставят радиостанцию, поговорить с домашними... Так что романтики в
современных путешествиях нет. Как и в современных войнах.
Стас засмеялся:
- Поверьте мне, человеку, много занимавшемуся историей: в древних войнах её было
ещё меньше!
- Я тоже занимался историей, - сказал художник с горечью и кивнул на костыли. -
Только практически.
- Простите, я не хотел бередить...
- Ничего. Мы все для того и едем, чтобы бередить. Выставка-то посвящена годовщине
начала войны... А ещё чуть-чуть, денёк-другой, и слева по борту возникнет этот гнойник на
теле человечества, из-за которого всё и было. Так что не извиняйтесь, тут и без вас разбередят.
- Вы Германию имеете в виду под гнойником?
- Так точно.
- Но какую? Их же много. Той, о которой вы говорите, не существует! Её разбили на
кусочки в 1919-м.
- Германия, мой юный попутчик, всегда одна, даже разбитая на кусочки. Она вечно
пребывает на качелях гордыни. Она жаждет превосходства во всём, от идеи мировой власти до
лучшего в мире айсбана, пива и штруделя . Когда у немцев есть айсбан, они мечтают о
мировой власти. Но если обулись в сапоги и пошли завоёвывать мир, будьте уверены, не за
горами время, когда, получив по сусалам, начнут мечтать об айсбане.
- Вы прямо-таки лирик.
- Нет, я практик-с. Помяните моё слово: пройдет ещё десять - двадцать лет, и злобный
тевтон опять соберёт Германию в кучу и попрёт резать соседей. Тем более что и мы-то,
победители, сами... в слове на букву "гэ", pardon.
Он махнул рукой:
- Ладно. Вы небось водку по молодости лет ещё не кушаете?
- Честно сказать, не люблю. Но компанию вам составлю.
- Ну, тогда пойдёмте в буфет. Здесь, - кивнул он на столики с бутылками, - нашей
русской водки нет. Идёмте. Я угощаю.
- Это лишнее, - сказал Стас, вынимая бумажник.
- Оставьте! Не надо судить по внешности. Я ведь еду по личному приглашению
премьер-министра Франции, не с вашей делегацией, а при ней. У меня даже личный счёт здесь
открыт. А вы думали, почему я, художник, скажем прямо, средненький, еду палубой выше
всяких лизоблюдов, придворных портретистов?..
Впрочем, им тут же и пришлось спускаться к "лизоблюдам": ресторан для особо важных
персон и первого класса был общий, он располагался на средней палубе, в носу корабля.
Скорцев на костылях спускался медленно.
День был тёплый и безветренный, море ещё никому не наскучило, поэтому все пассажиры
первого класса высыпали из кают и нагуливали себе аппетит перед обедом. Здесь, на средней
палубе, тоже стояли шезлонги, но без пледов, и не было столиков, но между гуляющими
господами сновали шустрые стюарды, предлагая прохладительные напитки.
Среди прочей публики Стас приметил группку художников, живо беседующих с
полковником Лихачёвым. Он покивал полковнику, а тот весело нахмурил брови: не выдавайте,
дескать, кто я такой есть.
В буфете было малолюдно. Стас отодвинул стул, но Скорцев демонстративно
проигнорировал его попытку помочь и сел на другой стул.
- Мне - водки, - сказал он подбежавшему стюарду. - Молодому человеку...
- Пива! - решил Стас.
- Йес! - воскликнул стюард и умчался прочь.
Скорцев опять закурил папиросу.
- Вот оно, низкопоклонство перед всем нерусским в действии, - сказал он. - У парня
самая что ни есть рязанская физиономия, а он "йес" кричит.
- Так пароход-то английский! - возразил Стас. - Небось эти "йесы" в контракте
оговорены...
- Пароход английский... Табак турецкий... Кисти и мольберты у нас французские, -
бурчал Скорцев. - Невест себе Романовы из германских земель импортировали. Контракт на
ликвидацию всего русского. Дело, конечно, не в "йесах", а в том, что России конец приходит...
- Бросьте, - сказал Стас. - В семнадцатом году тоже России конец приходил, и ничего,
выкарабкались...
- Вы-то что можете знать про семнадцатый год? - усмехнулся художник. - Тоже
теоретически занимались историей Сентябрьского переворота?
- Да это все знают, помилуйте! Ребёнок приходит в гимназию в первый раз и спрашивает
у бонны: чей это портрет на стене? А бонна ему: это дяденька Лавр, который пришёл в
семнадцатом году в Петроград и навёл порядок, а потом немцев, чертей рогатых, раздолбал...
- Во-первых, не так всё было просто в семнадцатом году... Я, скажем, был сторонником
Советов. Во-вторых, да, нашёлся великий человек, который остановил катастрофу. А теперь кто
остановит? Эти? - Скорцев презрительно кивнул куда-то вверх. - Они только и умеют, что
распродавать Русь в розницу английской сволочи и стоять перед этой сволочью навытяжку!..
Вы уж простите, что я так, напрямую. Сердце болит... Вы слышали, что нынче в Питере
творится?
- И даже видел.
Принесли графинчик водки и пиво. К водке подали тонко нарезанный огурчик, ветчину,
веточку укропу; к пиву - сушёные анчоусы.
- Отлично! - оживился художник, лицезрея закуску. - Ну-с, желаю здравствовать,
Станислав Фёдорович!
- И вам того же!
Художник выпил, закусил.
- Так что вы там видели? Морды бьют?
- Ой, сильно бьют. Но непрофессионально. А кто, кого и за что бьёт, непонятно.
- Я вам расскажу. - И Скорцев, время от времени хряпая рюмочку, к изумлению Стаса,
почал выдвигать те же аргументы, что и, совсем недавно, Матрёна! Но теперь уже Стас был
учёный. Не имея возражений и боясь согласиться, он кивал, кивал а потом просто перевёл
разговор на другое:
- А как вышло, что вас пригласил французский премьер? Кто там нынче, Саваж?
- Я был в Иностранном легионе. Мы с Саважем побратимы, в одном окопе сидели, в
одном госпитале... лежали. Только мне оторвало ногу, а ему руку. Comprenez?
- Oui, merci, je tout a compris .
Пароход - это вам, господа, не вёсельная лодочка и не какой-нибудь парусный ботик.
Удобств предоставляет человек несравненно больше. Но и неприятные сюрпризы преподносит
такие, каких на лодочках не бывает.
Например, сажа. При неудачном направлении ветра, а тем паче при его отсутствии, дым
из труб лезет куда хочет и несёт с собою её, проклятую. А сажа, она ведь потому и получила
такое своё название, что имеет обыкновение сажаться ровным слоем на что угодно, совершенно
не принимая во внимание, грязная роба матроса перед нею, белоснежная рубашка джентльмена
или розовое личико милой дамы.
Об этом размышлял Стас, выйдя из ближайшей к его каюте умывальной, расположенной
рядом с душевой и ватерклозетом. Отмыв сажу с лица и рук, он направился к себе, чтобы
сменить рубашку перед обедом.
Поприветствовав третий раз за день Сержа, слоняющегося по коридору, вошёл в каюту,
стянул рубашку, оставшись в одних лишь брюках. В дверь постучали.
- Входи! - крикнул он, полагая, что это опять тот же Серж, но вошла Мими, Откуда
взялась? Ведь он секунду назад был в коридоре и её не видел!
- Каким чудом? - спросил он.
- А я в соседней каюте, - мурлыкнула она со своими всегдашними перепадами
интонации. - Услышала, что вы с Сержем бу-бу-бу... дай, думаю, зайду посмотрю, как он тут
устроился... искусствове-ед... кня-азь...
Говоря это, она оглядела каюту, книги на столике и самого полураздетого Стаса и
продолжала:
- Кни-ижки у него... умный он. Грудь у него, - провела по его груди пальцем, -
вы-ыпуклая, редкость в наше чахоточное время...
- Ну, - смутился он, глядя сверху на её макушку, - предположим, у Сержа грудь шире
раза в три.
- И кни-ижек у Сержа целый шкап, - продолжала она в том же тягучем темпе, - и
фре-ески Серж рисует на досуге...
Лукаво глянула на него, засмеялась:
- Испугались, князь? Покажите-ка мне, что у вас тут за книги.
Он показал; Мими быстро просматривала аннотации, откладывая в сторону то, что ей и
так было известно.
- Эту я читала... Эта у меня есть... А это что? - И взяла в руки книгу А. А. Букашкова
"Фон Садов, которого не было". - Тут про того Садова, который геолог, ученик Ломоносова?
Стас объяснил, что на самом деле это роман, выдумка, но с элементами исторического
исследования. О Ломоносове там нет ни слова; главная интрига - участие фон Садова в
заговоре против Павла Петровича. Якобы он разоблачил знаменитого фельдфебеля Степана,
что способствовало гибели Павла.
- Степан... - задумчиво произнесла Мими. - Не был бы он одиночкой, мог бы спасти
императора. Дадите почитать эту книжечку?
Стас её ещё сам не дочитал, но отказать Мими не мог.
Ударила рында к обеду.
От России на всемирную выставку в Париж художников всего ехало восемь душ, девятым
в их группе числился доктор искусствоведения Андрей Чегодаев, а за их столом в ресторане,
как оказалось, был и неожиданный десятый: Виталий Иванович Лихачёв.
- Вы сами-то из наших? Человек искусства? Или... по-другому какому ведомству
проходите?.. - тревожно спросил его Чегодаев.
- Юридическое обслуживание, сэр. Я улаживаю конфликты. Господа! Предположим,
чью-то картину хотят купить, но стороны не сходятся в цене. Зовите меня!
В отличие от капитанского стола, за которым кормили "звёзд", здесь не полагалось меню
в кожаном переплёте. Впрочем. здесь меню не было и в любом другом переплёте. У
художников только поинтересовались, мясное или рыбное блюдо подавать в качестве горячего.
А напитки - отдельно, за свой счёт.
Услышав об этом, живописцы приуныли. Они рассчитывали, что хотя бы по соточке
нальют бесплатно. Но морской воздух пробуждает аппетит, поэтому некоторые набросились на
салат из крабов, а некоторые... из числа тех, кто знал, с кем надо дружить, затеяли обсуждение
животрепещущего вопроса: не взять ли в складчину литровую бутыль водки? Лихачёв делал
вид, что их не слышит, потом ушёл, вернулся, а прибежавший следом стюард стал живо
загромождать их стол графинчиками, приговаривая: подарок-с от неизвестного благодетеля.
Андрей Чегодаев, что было в его характере, устроил сквалыжный допрос: почему да с
какой целью Виталик спаивает творческую интеллигенцию, на что тот, смеясь, отвечал, что его
претензии юридически не обоснованы: благодетель-то неизвестен! Художники искусствоведа,
как оно от веку заведено, заклеймили придирой, постановили ему не наливать, а сами выпили
за начало плавания. Потом за то, чтобы доплыть. Потом - чтобы вернуться.
К столу капитана, который обедал вместе с самыми важными персонами из числа
пассажиров, проследовала Марина в сопровождении министра культуры Российской
республики, его жены, верной Мими и прочих. Увидев их, вскочил на ноги портретист Михаил
Соколов.
Это был довольно пухлый субъект, носивший маленькое лицо, затерянное в куче
многочисленных щёк и подбородков. Стас имел возможность, переодеваясь в петроградской
квартире Анджея Януарьевича, видеть портрет работы этого художника: отчим был изображён
в полный рост, в парадном мундире, с саблей на боку. Особенно поражала монументальная
золочёная рама.
- Господа! - восторженно прокричал Соколов. - Я поднимаю свой бокал за нашу
власть, наше правительство твёрдой руки, которое уверенно выводит страну из кризиса, бьёт
националистов, борется с бедностью и...
- ... и катает нас в Париж на халяву! - весело добавил авангардист Коля Терещенко.
- Пошёл ты, - нагнувшись, с ненавистью прошипел Соколов, страшно выпучив глаза и
тряся всеми своими щеками и подбородками; потом выпрямился и закончил, с каждым словом
повышая свой и без того тонкий голос:
- И за нашу хозяйку, Марину Антоновну Деникину!
Художники закричали "ура!" и выпили; от других столиков тоже послышались крики
поддержки и звон бокалов; Лихачёв, вместо того чтобы пить, аплодировал.
Художник по фамилии Старбёрдский педантично долбал Колю Терещенко:
- Наша поездка - это не халява, как вы изволили выразиться, господин малоросс, а
признание таланта и наших заслуг перед отечественной культурой, чтобы мы и далее... в меру
сил... способствовали процветанию России. Полагаю, что и вас для этой поездки не на помойке
нашли. Могли бы соответственно уважать власть.
- Да уж, ты, Коля, язык-то попридержи! - присоединился баталист Котов. - Ладно бы
ты один ехал. Ежели без нас - трепись во всю ивановскую! Атак у нас из-за твоего языка
могут быть неприятности. Забыл, что ли, о чём на инструктаже в Депнарбезе говорили?..
- Чем собачиться, лучше бы выпили да помирились, - предложил ещё один Коля,
Мурзин, мастер миниатюрного жанра и спец по морским татуировкам.
- А мне на инструктаже говорили, что пить нельзя, - подначил Лихачёв.
- Э, э, - замахал руками график Дрёмов. - Вы, уважаемый, не путайте. Пить нельзя во
время выставки. А пить вообще, наоборот, поощряется.
Принесли the steak . Под горячее налили ещё по одной. Лица художников на глазах
мягчели. Чегодаев, не иначе чтобы доказать свою личную полезность в этой поездке - в
которой все прочие сильно сомневались, - затеял спор о французских импрессионистах. Никто
его не слушал, и только баталист Котов бубнил:
- Если хочешь писать стог сена, сначала изучи его устройство, сам научись косить,
скирдовать и так далее. А потом берись за кисть. И я тебе - поверю! Аэти?..
- Нет, импрессионизм - первейшее лекарство от чумы реализма, - вещал отлучённый
от выпивки Чегодаев. - Академисты слишком хорошо выучили анатомию. Они обтягивают
кожей каркас; на полотне получается не человек, а его труп-п. А гуманизм, которым
декорировали его наши передвижники, покойника никак не оживит. Говорил же Клод Моне: "Я
пишу мир таким, каким его мог бы увидеть внезапно прозревший слепец"
Его собеседник достиг той уже степени опьянения, когда держать связность разговора
невозможно. И всё, что искусствовед получил от него в ответ, было:
- Так выпей, собака, и прозрей!
И Чегодаев, махнув рукой на искусство, выпил.
Марина, министр культуры, его жена, а также меценат и финансист Краснер с дочерью
Наташей обедали за одним столом с капитаном. Предусматривалось, что иногда с капитаном
будут обедать англичане, а Марине достанется старпом. Художник Скорцев, Стас и ещё
несколько высших членов их делегации - в том числе Лёня и Геня, из тех, кого полковник
Лихачёв называл "записными женихами", - питались за столом, лишь ненамного отстоящим
от стола капитана.
Усевшиеся за элитные столики одобрительными улыбками и поднятием бокалов ответили
художникам, поднявшим тост за правительство и Марину, и приступили к трапезе. Стас
слышал, как Марина говорила капитану, какой у него чудесный корабль; потом, моргая
чёрными ресницами, ему что-то сказала Мими. И вдруг он обнаружил, что эта тихоня Мими,
аккуратно отрезая кусочки мяса, отвечая на реплики, улыбаясь, промокая мягкие свои губки
салфеточкой, изредка бросает на него взгляды, даже не смущаясь, что он это заметил.
Кто она такая? С первой их встречи и прогулки по Нескучному саду Стас этого не понял.
Воспитательница? Нет, Марина помыкала ею как хотела. Никаких обязанностей прислуги она
тоже не выполняла; и вообще у Марины была здесь горничная, высокая некрасивая девица...
Подружка? Маловероятно - Мими была старше Марины едва не вдвое. Отчего-то вспомнилась
любимая поговорка Кормчего: "Ложка в бане не посуда, девка бабе не подруга". Когда
полковник Лихачёв был у него дома, Стас поинтересовался и услышал в ответ, что "эта Мими
страшно умная - она при Марине вроде ходячей энциклопедии".
Неужели правда? Интересно. Вот и сегодня - как она вцепилась в книгу Букашкова
своими маленькими пальчиками... Нынче первый день их не такого уж и короткого плавания,
будет время разобраться.
Стас пропустил, кто затеял разговор о снобах. Вроде говорили о живописи и выставке и о
том, что любители, приходящие на выставки, - снобы. Затем он уловил реплику Наташи
Краснер, дочери финансиста, уже взрослой девочки с собственным мнением:
- Сноб - человек утончённый, с изысканным вкусом. Быть снобом достойно.
Что-то ответил её отец, потом ещё кто-то, потом Мими толкнула целую речь... Одноногий
Скорцев недоумённо покачал головой и негромко сказал Стасу:
- Это парадокс. Элита разных стран устроила войну. Погибли миллионы
"неблагородных" людей. Двадцать лет спустя та же элита организует выставку
художников-ветеранов; художники не удостоились обеда за столом с капитаном! А они сидят
рассуждают, кто тут снобы!
Стас усмехнулся:
- Вы своим собратьям - ох, смотрите, как они напились! - вы им, помнится, давали не
очень лестную оценку. А сами-то вместе с элитой, за столом капитана!
- Юноша, на будущее советую: не пытайтесь выводить теорию из частного примера, а
только из их обобщений. То, что наши художники лизоблюды и пройдохи, не уничтожает того
факта, что они ветераны войны. Может, в других условиях они не стали бы лизоблюдами? И не
стали бы снобами? Нам это узнать не дано...
В этот момент встал, качаясь, министр культуры. Он каждый раз, когда остальные чуть
пригубливали фужер с вином, хлопал рюмочку коньяку, и теперь достиг окончательного
душевного подъёма.
- Гасспада! - провизжал он, в одной руке держа рюмочку, а второй размахивая
невпопад. - Выпьем все, как один, за гения русского народа, за Антона Иваныча Деникина!
Ура! - И махом высадил содержимое рюмки.
Зал, уже наполовину пустой, равнодушно гудел; никто не отозвался на выходку министра.
Поскольку Мими книгу Букашкова увела, Стас, поискав замену, выбрал "Опыты"
Монтеня. Он их и раньше читал, но взял с собой, ибо знал, что один и тот же текст,
прочитанный в детстве и в зрелом возрасте, воспринимается по-разному. Завалился на койку,
открыл наугад:
"Ничто не мешает поддерживать хорошие отношения с теми, кто враждует между
собой, и вест и себя при этом вполне порядочно; выказывайте к тому и другому дружеское
расположение; и еще: оказавшись в мутной воде, не норовите ловить в ней рыбку".
Он живо припомнил, как переругались насмерть Гупша и Боченок, два влиятельных
десятских. Оба тайком приходили к нему, каждый просил, чтобы он именно за него перед
князем Ондрием слово молвил. Ни одному он ничего не обещал, с обоими был дружелюбен,
хотя Гупша нравился ему больше. А князю так и сказал: вред не в том, что один из двух плох,
вред в том, что поругались они, два холопа княжеских...
Как перед глазами та сцена... Когда оно было-то? Незадолго до чумы, меньше полугода
назад. А ежели здешним временем мерить, то и месяца не прошло.
А князь сказал, а нехай ругаются, лишь бы не сговаривались противу хозяина злое
учинить...
Интересно получается. У каждого своя правда, но встанешь лишь ступенькой выше, и все
правды могут одной неправдой обернуться, ибо видишь вдруг, что истинная правда - в
другом... Пока не заберёшься ещё выше...
"Я всегда знал больше, чем мне хотелось... "
Вечер провели в кают-компании. Собственно, это была никакая не кают-компания, а
милый зальчик в носовой части верхней палубы, с диванами, пианино, столиками и даже
радиоприёмником, но русские пассажиры почему-то прозвали его именно кают-компанией.
Разместившись на диванах, смотрели буклеты, подготовленные для выставки. Картины, к
сожалению, распаковывать было не с руки, пришлось довольствоваться цветными фото.
Марина требовала их мнения, Стас и Андрей Чегодаев давали комментарии, оценивая и
замысел, и исполнение, Мими тоже вставляла изредка своё слово.
Марина, забавно серьёзная, так объяснила задачу:
- Выставку "Картины художников - участников Мировой войны" открывает внучка
президента Франции Поля Думера, Жаклин. Сам он старый совсем, не придёт. Потом в течение
дня презентации национальных экспозиций. Я выступаю десять минут, двое художников - по
пять минут. Надо выбрать художников и подготовить тезисы и мне и им.
- Мариночка, а на банкете? - напомнила Мими.
- Для выступления на банкете мне речь уже написали
...Закладка в соц.сетях
