Жанр: Фантастика
Зона сна
...ет вовсе, а я - прежний, то что мешает миру измениться
так, чтобы вместо Степана был какой-нибудь Вован, Букашков превратился бы в Глинку и не
было бы меня? Ничто не мешает.
Щеки его коснулась прохладная рука Мими.
- С тобой всё в порядке, милый? - спросила она. - Ты расстроился из-за того, что я не
помню писателя?
Он помотал головой и посмотрел, не видят ли их. И тут же задал свои вопросы:
- Скажи, знаешь ли ты композитора Глинку и как тебе понравится, если я вдруг навсегда
исчезну?
- Глинку знаю, а если ты исчезнешь, мне сильно не понравится. - Они засмеялись и
пошли обратно.
- Я очень люблю Мариночку, - говорила Мими поздно ночью. - Я при ней много лет,
она мне как дочь. Так неудобно... всё это... Если бы пришлось выбирать между нею и тобой, я
была бы в растерянности! Но целовать ей ноги...
- Понимаю, - отозвался Стас.
Разговор этот был отголоском тихого скандала, который Марина устроила им там, на
корме. Когда они вернулись, выяснив, что композитор Глинка никуда не делся, она сидела
очень хмурая, а увидев их, немедленно приступила к допросу:
- Мими, - её улыбка очень контрастировала с ледяным тоном, - я и не знала, что у
тебя со Станиславом столь хорошие отношения. Вы с ним уже на ты и бегаете друг за другом!
Стас, поняв, чем это грозит, мигом выдал экспромт:
- Моя вина, Марина. Мы с Мими ещё до завтрака сговорились предложить вам, чтобы
нам всем, в своей группе, перейти на ты. Но когда собрались в ресторане, там был этот болван,
министр культуры, а уж его-то к своим никак нельзя причислить, я и промолчал. А потом
как-то забылось. Моя вина. Казните меня, Марина: можете сказать мне "ты" и пнуть ногой. А я
её поцелую.
- Целуй! - приказала она, протягивая ножку.
Он поцеловал, и мир был восстановлен.
Однако теперь возникли проблемы с Мими: оказывается, она не выносила, чтобы хоть
кто-то смеялся над её обожаемой Мариной, но и не желала, чтобы её любимый Стас целовал
любые части тела любой другой женщины.
- Здесь сокрыт какой-то парадокс, - заметил ей на это озадаченный Стас.
- Ах, - вздохнула она, помахав ресницами. - Если я окажусь разлучницей между тобой
и ею, я этого не переживу. Если она меня прогонит, я тем более этого не переживу. Потеряв
тебя... Стасик, во мне столько любви, что мне не жить. Вот в чём парадокс-то...
Пришлось успокаивать и её тоже. Он справился.
Полковник Лихачёв назначил Стасу встречу в припортовом кабачке Стокгольма. Стас это
его решение отнёс на общеизвестную склонность всех тайных агентов к секретности. Они
постоянно виделись на корабле, и никого бы не удивило, болтай они вдвоём хоть в баре, хоть в
каюте, хоть прямо на палубе у всех на глазах.
Но с другой стороны, это был лишь второй заход в порт после Гельсингфорса, так отчего
не угоститься пивом, стоя на твёрдой земле? И пока пароход пополнял запасы угля, воды и
прочего, что там ему, пароходу, требуется, два пассажира, заказав себе пиво и копчёную рыбу и
усевшись на стилизованные под пивные бочки табуреты, вели неспешный разговор.
Полковник сразу предупредил, что ждёт откровенности от Стаса, а потому намерен сам
быть предельно откровенным. И начал рассказывать о "разработке", в которую он, Стас, попал
ещё весной!
- Вы же понимаете, Станислав Фёдорович, мы не можем допускать никаких
случайностей, которые осложнили бы жизнь семьи Верховного. Все прочие граждане -
пожалуйста: сами выпутывайтесь, если угодили на крючок жулика, пустили в дом воришку или
доверились ловеласу. Но к семье Верховного мы не подпустим жулика, воришку или ловеласа!
Поэтому весь круг детей, с которыми общалась Марина Антоновнас самого своего рождения,
формировался нами. Это старая, отработанная ещё при подборе пажей в дома немецких
курфюрстов, средневековая система.
- И вы по каким-то причинам заинтересовались мной, - улыбнувшись, покивал ему
Стас.
- Пажей подбирали в знатных семьях, по инициативе самих родителей или по
рекомендации придворных.
- И кто в моём случае?..
- Разумеется, ваш отчим.
- Анджей Януарьевич?! Ну конечно.
- Мы провели стандартную процедуру. Негласно познакомились с вами... Весь ваш курс
заполнял анкеты с вопросами, а потом были собеседования...
- Ничего не помню...
- ... А делалось это лишь ради вас. Мы изучили вас вдоль и поперёк. Я сам встречался с
вами; у вас была психика ребёнка.
Стас, припоминая далёкое детство, ухмыльнулся:
- Если бы вы тогда познакомили меня и Марину, то она никак, ни за что не
заинтересовалась бы мною. Она для своего возраста очень развитая девочка. Умная,
самостоятельная. Даже слишком.
- Девочки развиваются быстрее мальчиков, а при том воспитании и образовании,
которые получала она, тем более. Да... И я вас, простите, забраковал.
- И правильно сделали, Виталий Иванович. - Стас со вкусом выпил пива; Лихачёв
внимательно смотрел на него.
- Да, так вот. Я вас видел: обычный мальчишка. Инфантильный, предпочитающий книги
реальной жизни, со своею первой влюблённостью, правда, по мнению учителей, на редкость
талантливый как художник. Это было в первых числах июня. Сейчас август. Я сижу с вами в
шведской пивной и беседую на равных. Что произошло?
- Ну, это как раз легко понять. Вы меня забраковали, а отчим на свой страх и риск повёз
в Кремль и познакомил с Антоном Ивановичем. Я ему глянулся, он передал меня на
ознакомление Марине, и она не сочла, что я такой уж инфантильный ребёнок. Попробуйте
пиво, Виталий Иванович, очень неплохое.
- Да-да. Пиво. По совершенно достоверным данным до июля этого года вы никогда не
пили пива, даже его не пробовали. Однако в июле вы неожиданно показали себя
исключительным знатоком этого напитка, и рассуждали о способах самостоятельного его
приготовления.
"Ай да Жилинский, ай да сукин сын! - с восхищением подумал Стас. - Тэк-с... Но он
же мог и о всяком прочем донести?"
- Что ещё сообщил вам наш профессор?
- А, вижу, вы догадались. Сообщил о неожиданно проявившемся умении... ммм...
Скажем, грамотно выстраивать отношения с особами противоположного пола. И это я мог
наблюдать лично, прямо здесь.
Требовалось быстро решить: продолжать тащиться вслед за полковником, ведущим
разговор в нужном ему направлении и прийти неизвестно к каким признаниям или сбить его с
темы. Стас выбрал второе. Выпрямился и напыщенно произнёс:
- Вы что имеете в виду, милостивый государь? И вообще, к чему вы клоните? Я, что ли,
представляю собой угрозу семье Верховного?
- Я же просил об откровенности, - попенял ему Лихачёв. - А вы вместо этого
демонстрируете ещё одно умение: когда вам надо, уводить разговор в сторону.
- Серьёзно? Никогда не обращал внимания. - Стас сбросил маску оскорблённого
джентльмена, расхохотался и дружески похлопал полковника по рукаву, - Извините за
мистификацию.
- Мими... - задумчиво произнёс полковник. - В Кремле столько красавцев вокруг неё
зубами щёлкало, и всем им, говоря образно, перепало по мордасам-с. А вы? Вот что меня
поразило-то больше всего... Вы спрашиваете, есть ли от вас угроза семье. Семье - нет, а вот
душевному здоровью Марины Антоновны - определённо есть. Женщины некоторых вещей не
прощают, знаете ли.
- Знаю. Но я ей ни в чём не клялся, а потому не виновен и не нуждаюсь в прощении.
- О да! Впрочем, сейчас меня интересует иное: наивный мальчик за месяц жизни в
деревне превращается в умудрённого опытом мужчину. Это какой-то уникум, так не бывает. Я
и хочу понять, что произошло.
Стас опять задумался. Сказать правду нельзя, но и оскорблять хорошего человека ложью
незачем. Вспомнился Монтень: "Если я предназначен служить орудием обмана, пусть это будет
по крайней мере без моего ведома..." Да, пусть обманывается сам, решил он, и спросил:
- А сами вы что думаете?
- Я всё перебрал. Может, травы какие-нибудь, стимулирующие? Нет там таких трав.
Сильное душевное потрясение? Опять же не было такого. Религиозный экстаз? Вы никогда не
отличались религиозностью... Потом, эта странная фраза, которую вы сказали капитану
Цындяйкину: что вам сорок лет. А? Как понимать?.. Может, гипноз? Это я подробно изучил.
Впечатление, что вам передан со стороны опыт взрослого мужчины. Но как это может быть
осуществлено практически? Загадка.
- Я там увлёкся реставрацией фресок в храме, - подсказал Стас.
- И что?
- А фрески те создал в незапамятные времена мастер прозвищем Спас, Божий любимец.
Он в этом храме и погиб, а было ему аккурат под сорок лет. Об этом целая легенда есть!
Обветшали фрески, и тут приехал я, мальчишка, со своим худым талантишком... и... и... ну?
- И на вас снизошло Божье откровение? - с сомнением спросил полковник. - Знаете,
Станислав Фёдорович, я человек сугубо реалистический, в такие мифы слабо верю.
- Да я и сам не верю, Виталий Иванович. Но вот вам совершенно реалистический факт:
игумен тамошний, Паисий Порфирьевич, верит.
- Во что верит?! В то, что в вас вселился дух того Спаса? Хе-хе! Уж я лучше поверю в
гипноз!
- Тоже миф, но давайте на этом и постановим, Однако ищите таинственного гипнотизёра
без моего участия.
- Эх, Станислав Фёдорович, не хотите вы быть со мною откровенным...
Полковник стал пить пиво, искоса следя за ним глазами, а Стас чистил свою салаку и,
даже не глядя на Лихачёва, думал с грустью: "Сейчас он будет мне мстить".
- У меня для вас неприятная новость, - сочувственно сказал полковник. - Ваша
знакомая, Матрёна Ивановна Кормчая, арестована в Вологде.
- Кормчая?!
- Да... Вы что, не знали её фамилии?
"Вот почему её не было в Плоскове, - подумал Стас, - Надо же, она праправнучка
Кормчего... Наверняка ведь из-за меня пострадала... "
- За что арестована?
- Формально за нарушение паспортного режима. На самом деле в ответ на арест
капитана Цындяйкина.
- Не понимаю.
- Это обычная практика. Депнарбез негласно воюет с МВД - сажают людей друг друга,
как бы в залог. В стране половина арестованных сидит за то, что арестована вторая половина. А
вы когда-нибудь задумывались, что на Руси редко сажают за подлинную вину? Скажем,
крупный чиновник ворует. Нельзя сажать его за воровство - что народ подумает? Объявляют
его шпионом. Или наоборот, оппозиционер: этого лучше прославить вором...
Стас не слушал. Жалость колыхалась в душе его.
Перечитав за время плавания почти все книги из своего сундучка, Стас добивал "Мысли"
Блеза Паскаля.
" Человек - всего лишь тростник, слабейшее из творений природы, но он - тростник
мыслящий. Чтобы его уничтожить, вовсе не надо всей Вселенной: достаточно дуновения
ветра, капли воды. Но пусть даже его уничтожит Вселенная, человек всё равно возвышеннее,
чем она, ибо сознаёт, что расстался с жизнью и что слабее Вселенной, а она ничего не
сознаёт".
Стас поёжился; он не раз имел возможность убедиться, сколь малой причины достаточно,
чтобы человек расстался с этой Вселенной. Хотя бы его последнее приключение: взял да и
утонул в море. Или более раннее: всего лишь несколько градусов ниже нуля, и прощай мир.
"Наше достоинство - не в овладении пространством, а в умении разумно мыслить. Я не
становлюсь богаче, сколько бы ни приобрёл земель, потому что с помощью пространства
Вселенная охватывает и поглощает меня, а вот с помощью мысли я охватываю Вселенную".
В самом деле, подумал Стас. Любая собака осознаёт, что она собака. Но только человек в
состоянии осознать своё осознание, а уж заодно и осознание своего осознания, С этим
Паскалем было бы интересно поболтать. Когда он жил-то? Стас глянул на даты жизни
философа и присвистнул: если бы он не сидел сиднем в Плоскове возле Алёнушки с Дашей, мог
бы и встретиться с ним...
Сколь интересен мир! Одновременно царствует царь, хлеборобствует крестьянин,
философствует Паскаль, разбойничает Стенька Разин, переменяет государственное устройство
Богдам Хмельницкий. А в итоге? Вот что:
"Как бы красива ни была комедия в остальных частях, последний акт всегда бывает
кровавым. Набросают земли на голову - и конец навеки!"
- Неужели я с тобою только шесть дней? А кажется, что шесть лет, - шептала она,
обхватив его своими маленькими нежными ручками. - Я хочу всегда быть с тобой... Чтобы не
расставаться ни на секунду... Я так ревную тебя. Так люблю и так ревную.
- Позволь, к кому меня тут ревновать? - улыбался он в ночи. - Вот же глупость какая.
- Не знаю; к ней, ко всем, к тебе самому. - Её голосок задрожал. - Да, к тебе больше
всех, ты всё время с собой, твоё тело, глаза, твои руки... Ты можешь себя ощущать... всё время.
А я не могу, я весь день без тебя...
- Ну, знаешь, это за все пределы... Разве так можно?
- Можно, можно, - плакала она.
В последний день плавания Мими прибежала к нему в юту перед ужином чем-то
испуганная.
- Что с тобой? - спросил он.
- Она знает, совершенно точно знает о нас!
Оказывается, Марина попросила Мими, чтобы в Париже та поселилась в одном с нею
номере и все вечера и ночи они могли бы быть вместе. Мими отказалась под предлогом, что ей
нужна личная свобода, а Марина якобы сказала ей: "Посмотрим".
- Как, в одном номере? - не понял Стас.
- Это президентские апартаменты, там комнат много, есть где жить, но я же не могла
согласиться!
Она стояла, а он сидел, но при её росточке он прямо заглянул в её круглые влажные глаза
и увидел в них своё отражение, Привлёк к себе, посадил на колени:
- И с чего же ты решила, что она про нас знает?
- А иначе зачем это надо ей? Чтобы помешать нам с тобой... Я, кажется, пропала.
Он по очереди нежно поцеловал оба её глаза:
- Послушай, она попросила, ты отказалась, какие проблемы? И потом, ты при ней...
сколько?
- Девять лет. Мы с мужем были в гостях у Деникиных... Ей тогда было шесть, а мне
двадцать. Она мне так понравилась, а у нас не было детей. И я стала к ней приходить... Когда
мужа назначили послом, я с ним не поехала, чтобы остаться с ней. А теперь она меня прогонит.
- Как прогонит? Тебе нечего бояться.
И Стас, чтобы отвлечь её, решил сменить тему.
- Помнишь, две недели назад, когда мы впервые встретились, там был садовник...
Никита. Он себя выдавал за потомка Аверкия Кириллова.
- Помню, - сказала она, выпячивая губы, будто собиралась плакать, и часто взмахивая
своими чудными ресницами.
- И я спросил про племянника того Аверкия, Тимофея. Ты хотела рассказать о нём, а
Марина не позволила.
- Она вообще меня в грош не ставит... Будто я ей чужая.
- Так что там с Тимофеем?
- С Тимофеем всё в порядке... В отличие от меня, Что теперь со мной будет? Все меня
бросят. Никому я не нужна... А Тимофей твой выдумал новизны в парфюмерии. Жидкое мыло
Timotei. Его до сих пор выпускают.
В главный порт Парижа, Женвилье, пришли ночью, а уже сутра на Стаса свалилась
работёнка: контролировать разгрузку картин. Собственно, сначала он взялся помочь
одноногому Скорцеву, но поскольку каждый художник думал только о себе, выдёргивая из
поднятого из трюма груза свои ящики, пришлось ему устанавливать порядок. Когда загрузили
машину, предоставленную оргкомитетом выставки, оказалось, он остался один: Марина
Антоновна со свитой отбыла в неизвестном направлении, мастера кисти ехали развешивать
работы, а ему было предписано разместиться в отеле, и - свободен.
Скорцев, проведший здесь во время войны немало времени, указал направление: по
набережной де ля Гар, у часовни - она видна даже от порта, - свернуть вправо, там у моста и
должен быть их фешенебельный отель. Стас отправил туда свой сундучок с книгами и саквояж
с одеждой на ожидавшем его "рено", а сам избрал пешую прогулку.
Вдоль набережной стояли баржи; лодочники зазывали прокатиться на тот берег; нищие
отирались у лотков с напитками и мороженым, рассчитывая поживиться у богатых
покупателей. Париж удивлял неухоженностью и чрезмерным количеством безногих и безруких.
Казалось бы, после войны прошло уже пятнадцать лет, пора было всей этой братии
раствориться в общей массе полноценных сограждан. Но здесь этого не произошло.
А в России, как он знал со слов отчима, "инвалидный" вопрос решили просто: ещё в
1920-м запретили нищенство в обеих столицах, инвалидов отправили за казённый счёт к местам
постоянного жительства; желающих расселили в монастырях. Назначили потерявшим
конечности пенсион. Хоть он и был по столичным меркам не особо жирный, но, по мнению
Анджея Януарьевича, для провинции вполне приемлемый. В деревнях, говорил он, бывает,
целые семьи на один-единственный инвалидский пенсион существуют!
Потому в Москве и невозможно встретить безногого клошара спящим на тротуаре. А
здесь они на каждом шагу. Про. сто гордость охватывает за родную страну!
Однако среди попадавшейся на Стасовом пути публики преобладали всё же люди о двух
ногах: буржуа и мастеровые в блузах; встречались художники и студенты.
На половине дороги к указанной ему часовне увидел он не стене вывеску "Ecole d'armes"
. "Эх, - подумал Стас, - если уж безжалостная рука судьбы посреди моря не пощадила
меня, бросив в пучину вод, то здесь, в Париже, она вполне способна швырнуть меня под шпагу
какого-нибудь сумасшедшего д'Артаньяна. И достанет ли мне фехтовальных навыков,
полученных на занятиях ГОО в училище? Надо бы проверить, какова моя подготовка... "
Он толкнул двустворчатую дверь и вошёл внутрь. За дверями обнаружился небольшой
коридорчик, в самом начале которого стоял обшарпанный стол, а за ним сидела пожилая мадам
и вязала на спицах нечто разноцветное.
- Чем могу помочь, мсьё? - спросила она, не отрывая взгляда от спиц, которые так и
мелькали в её руках,
- Здесь дают уроки фехтования? - спросил Стас.
Женщина отложила вязанье.
- Мсьё иностранец?
- Я из России.
- О! Прекрасно. Сколько уроков вы хотели бы взять?
- Не знаю... Возможно, два-три... Четыре... Я не так долго пробуду в Париже.
- Вы хотите обучаться бою на шпагах, на саблях или на рапирах?
- На шпагах.
- Что ж, вы пришли по адресу, мсьё. Наша "Ecole d'armes" - одна из лучших в Париже,
и цены у нас вполне приемлемые. Кроме того, наши раздевалки оборудованы душем, правда,
холодным, но, согласитесь, и это шаг вперёд...
- Несомненно, мадам!
- Ступайте по коридору. Третья дверь справа. Вам нужен мсьё Травински.
Учитель боя на шпагах оказался поляком, хорошо понимавшим по-русски. Стас выдал ему
легенду: дескать, в учебном заведении, где он учится, в моде дуэли на шпагах, и ему тоже
предстоит бой. Сами понимаете, мсьё; молодые, горячие, глупые головы, в которых сплошные
бабы, кровь кипит, в таком возрасте кто не делал глупостей - тот не жил. Убьют меня
ненароком...
От услышанного у поляка встали дыбом кончики усов. Он с ходу предложил Стасу свои
услуги: заколоть любого его противника в честнейшем поединке - и даже изъявил готовность
ехать в Россию, а гонорар взять в рублях. Стас тут же сделал вывод, что дела в "Ecole d'armes"
идут не ахти и плату за урок, которую мастер назвал ему, сразу убавил вдвое. Почти без торга
фехтовальщик согласился, причём радости своей не скрывал.
Пока Стас переодевался, Травински поведал не без гордости, что за последние пятьсот лет
от уколов шпаги на дуэлях погибло в два раза больше народу, чем во всех войнах, вместе
взятых. Не считая последней войны, разумеется... А нынче искусство фехтования достигло
таких высот, что попадись мсьё после месяца занятий с ним любой из великих шпажистов
прошлого, например Габриель Ферро или легендарный Сирано де Бержерак, да хоть бы и сам
Франсуа де Монморанси, казнённый по приказу Ришелье за то, что осмелился драться прямо
под его окнами, мсьё разделал бы их всех как цыплят!
Стас только усмехнулся и надел налицо маску.
Они махали гибкими железками часа три. Со Стаса сошло семь потов; ноги после этих
упражнений его едва держали, да и руки отваливались. Но Травински был в восторге: при таких
данных, сказал он, мсьё за месяц занятий запросто станет чемпионом мира. Договорились о
новой встрече завтра во второй половине дня, и Стаса проводили в душ. Вода там
действительно была холодная, что пробудило в нём весьма неприятные воспоминания...
Он быстро дошёл до отеля, соображая, что ещё одно-два занятия, и можно будет взять с
собой Мими - пусть посмотрит, как он умеет обращаться с оружием. Но когда вошёл в здание,
сразу в фойе увидел Марину со всею группой прихлебателей; она радостно схватила его за
руки, закружила и утащила гулять по городу. Доехали до угла бульвара Монмартр и рю
Лафайет, и отсюда, с верным Сержем за спиной и его безымянным напарником впереди, в
сопровождении державшихся чуть в отдалении министра культуры, Гени, Лёни и каких-то двух
девиц, двинули вниз по Монмартру.
Он был здесь впервые, а Марина провела всю прошлую зиму и знала Париж как свои пять
пальцев. Она ластилась к нему и без умолку говорила:
- Пойдём, я покажу тебе Большие бульвары. Потом пообедаем на Риволи, я знаю там
одно чудное место, и потом в гостиницу, репетировать мою речь. Ты не забыл, ведь завтра
открытие выставки!
Бывшая культурная столица мира выглядела городом запущенным. Война Париж не
пощадила, хотя немцы и не дошли до набережных Сены. Удивляло малое - по сравнению
даже с Москвой - количество автомобилей и световой рекламы. Набережные завалены
мусором. На Эйфелеву башню третий год как перестали пускать досужих туристов, она из-за
недостатка денег на ремонт и содержание грозила вот-вот обвалиться.
Тут и там мелькали беспризорные дети, выпрашивая монетку у иностранцев...
Проститутки стояли на центральных улицах не скрываясь... Жители одеты в серые тона; в
таких ярких куртках, как у Стаса, были единицы.
Однако бульвар Монмартр наполняли художники, букинисты, торговцы сувенирами - в
общем, всё как описано в романах Гамингвэя и Эренбурга. Стас, разумеется, не упустил
возможности посмотреть картины, попутно объясняя Марине, что тут к чему.
Когда вернулись в отель, он спросил:
- А в каком номере Мими?
- Ой, извини, забыла тебе сказать, - с напряжённой улыбкой ответила ему дочь
Верховного. - Мими решила вернуться в Петроград. А у тебя к ней дело?
"Ну что тут скажешь? Понятно: для неё я пусть немного слишком умный, но всё же
ровесник, семнадцатилетний парень. А Мими? Пожилая соблазнительница, которую к тому же
предупреждали: "Папенька отдал его не тебе, а мне". И опять тот же хорошо известный
подростковый максимализм, стремление зацапать и владеть, не важно, надо или нет... Всё
естественно..."
Стас развернулся, спросил у вислоносого швейцара:
- Где у вас бар?
- Прямо и направо, мсьё. Там, где ресторан.
Он вспомнил, что видел это заведение: шикарная модерновая "стекляшка", встроенная
между "замшелой" стеной стилизованного под древность отеля и действительно замшелыми
камнями старинного моста.
- Он открыт?
- До двух часов ночи, мсьё!
- Отлично, - сказал Стас устало. - Говорят, во Франции превосходные вина...
Вежливо раскланялся с Мариной и прочими и ушёл.
Он только и успел взять бокал в руку, подумав, что с утра надо узнать про аэроплан и
перехватить Мими в Амстердаме или Киле, как почувствовал... Уносит... Опять?!! Господи,
спаси...
Париж - Мюнхен - Москва, 1687-1700 годы
Неизвестно, что лучше: отбить голый зад о каменную мостовую или же плюхнуться в
пусть "мягкую", но зловонную жижу, как это случилось со Стасом. Вокруг была промозглая
ночь; в лунном свете неоново отблескивали мокрые камни стены. Эх! Выпить не успел.
Интересно, каково оно, впасть в сон, когда сам - пьян? Так всю жизнь и проходишь
поддатым?
Сбоку раздался хриплый хохот:
- Ещё один идиот с моста упал!
Стас вскочил на ноги. Ощупал себя: всё в порядке; если и тяжелее себя настоящего, то не
более чем на двадцать фунтов Можно начинать новую жизнь. Под ногами хлюпало и воняло до
одури. Из-под арки моста выполз тот самый тип, что смеялся над его падением.
- Эдуард! - закричал он, приглядевшись. - Ты! И опять голый! Что у тебя за привычка,
друг мой, каждый год падать с моста голым? Вроде бы ты теперь солидный художник,
малюешь картины у мэтра Антуана...
Через неделю Антуан сказал извиняющимся тоном:
- Брат, прости мои сомнения... надо поговорить...
Что придёт время объяснений, Стасу было ясно с самого начала. Но в ту ночь... тогда ему
было некуда деваться. Новый знакомец, Жан, живший под мостом, одолжил ему свой "сюртук"
и проводил к Антуану, с которого иногда сшибал монету за переноску картин. Слова
"художник" и "картины" и подвигли Стаса на согласие. То, что там найдётся настоящий
Эдуард, его не пугало: главное, попасть к художникам, а там вступит в действие корпоративная
солидарность.
Но Эдуарда в мастерской, куда они пришли, не было. Мало того, его никто и не ждал,
потому что, заработав кое-какие деньги, он уже полгода как ушёл в Англию: любил отчего-то
Англию и не любил Францию. По этой причине появление Стаса, которого Жан предъявил в
качестве Эдуарда, не вызвало у мэтра Антуана ни радости, ни особого доверия, особенно когда
при свете свечи Стас оказался на Эдуарда не очень-то и похож. Двадцатишестилетний мэтр его
долго рассматривал, хмыкал, потом спросил с сомнением:
- Слушай, или ты помолодел? Странно...
Стас врать не любил, а потому помалкивал, чтоб по голосу не разоблачили. И без того ему
казалось достаточно удивительным, что можно перепутать двух разных людей. А прямо
признать, что он другой, не хотел - могли и на улицу выгнать. Ну а пока был шанс: он ведь
упал с моста голым, как тот неведомый Эдуард! Это убеждало.
- Пусть он что-нибудь намалюет, - предложил Жан, пристроившийся уже у стола жрать
печенье.
- Отличная идея! - И Стаса подвели к мольберту.
Он "намалевал". Антуан совсем удивился:
- Помолодел, а писать стал лучше... Ты - не ты!
В конце концов, его оставили. Даже одели. Была очень холодная для этих мест зима -
временами температура опускалась, видимо, до нуля; термометров ещё не изобрели, и Стас
судил об этом по появлению корочки льда на лужах.
И вот пришло время объяснений.
Людовик XIV обожал искусство, особенно такое, которое прославляло его самого и его
правление. Строились десятки дворцов. Один из них - галерею Palais-Royal - и расписывал
мэтр Антуан со своими подмастерьями: античные греки, мифологические сюжеты и всё такое
подобное. Всего лишь за нед
...Закладка в соц.сетях
