Жанр: Фантастика
Зона сна
...бычей индейских
скальпов в Америке, организатор нескольких покушений, в том числе на президента Адамса,
Наполеона и императора Павла. В России он и не был никогда! В доказательство автор
приводил выписки из полицейских журналов: согласно одной "фон Садофф" въехал в
Санкт-Петербург 11 марта 1801 года, аккурат в канун убийства Павла Петровича; другая была о
том, что уже 12 марта его самого нашли убитым возле казарм Преображенского полка.
Научная общественность от этого романа впала в шок. О жизни известного геолога фон
Садова сохранилось много свидетельств; представлять её цепью нелепых деяний - так же
странно, как описывать жизнь королевского мушкетёра д'Артаньяна, будто он гвардеец
кардинала.
Профессору Биркетту эта книга послужила основой для начала поиска. Он довольно
быстро нашёл в воспоминаниях современника событий Н. А. Саблукова место, где тот пишет
об удивительном факте, сообщённом ему генералом Тормасовым: якобы 12 марта в городе
были найдены два тела Николая Садова. Затем оказалось, что сообщение о въезде Садова в
город 11 марта и впрямь имеется в полицейском журнале, с указанием, что прибыл он из
Стамбула; но согласно другим документам днём раньше он же читал лекцию в Горном
училище.
Доктор Глостер передал в распоряжение профессора Биркетта Историков Первого и
Второго, и они втроём перелопатили все доступные им архивные материалы, взяв их в
основном из мировой Сети.
Ротмистр Конногвардейского полка Тихопланов пишет в дневнике своём, что граф Пален
приказал убить Николая Садова, что и было исполнено какими-то головорезами в присутствии
оного ротмистра у Преображенских казарм близ полуночи 11 марта. Из-за чего вышла у них
ссора, он не знал, поскольку поздно подошёл.
Андрей Андреевич Кнауф, купец первой гильдии, последний частный владелец
Златоустовских заводов в 1797-1811 годах, в письме брату сообщает, что гостил у Н. В. Садова,
упоминая имя его домоправителя - Степан.
София Русинова, знававшая графа Палена по его жизни в Ганновере - он уехал туда
после того, как Александр Первый отправил его в отставку, назначив военным губернатором
столицы другого участника заговора, Голенищева-Кутузова, - записывает рассказ графа:
"Известный фон Садов шантажировал нас, он был застрелен утром на набережной, на моих
глазах".
В общем, данных было много, но нигде ни разу не говорилось об обстоятельствах
появления фон Садова в Екатеринбурге в 1798 году. А ведь именно это требовалось, чтобы
остановить осцилляцию!
По инициативе Джона Макинтоша правительство Великобритании учредило
благотворительный научный фонд, который объявил конкурс на предоставление грантов
учёным бывшей России. Среди прочих тем была и такая: "Иностранные специалисты в
разработке рудных богатств Урала в 1795-1805 годах. Практика приглашения, условия жизни,
результаты". Взяться за эту тему пожелали около пятисот учёных из Московии,
Южнороссийской республики, Сибирской Федерации и даже Белой России. Гранты по сто
фунтов стерлингов - бешеное богатство для этих нищебродов! - получили трое из
Ногайского ханства и двое москвичей.
Но ещё до того, как их отчёты поступили в лабораторию ТР, сработала техника.
Мониторы вдруг показали двух новых тайдеров. одного на Урале и второго в Америке, в штате
Пенсильвания, с материализацией в 1798 году! Сэмюэль Бронсон не знал, что и думать.
- Мы как астрономы, которые обнаруживают на небе новые планеты после того, как
теоретики предскажут их существование, - ненатурально смеялся он, чувствуя себя неуютно
под взглядами коллег-историков.
В очередном заседании принимал участие не только Джон Макинтош, но и министр
иностранных дел Уинтворт. Когда ему объяснили, чем заняты эти люди, входящие в штат его
министерства, он просто ошалел. Никак не мог поверить. Но уж зато когда поверил, не было
более деятельного участника разговора.
- Конечно, этих жуликов надо остановить, - говорил он, имея в виду парочку
Садовых. - Наши предки потратили столько денег, чтобы Павла убили, а теперь...
- Я тут выяснил, что изрядные суммы пошли не на поддержание заговора, а на частные
нужды Ольги Жеребцовой, - педантичным тоном поведал профессор Биркетт. - А эта особа
собиралась замуж за тогдашнего посла в России, вашего прапрадеда Чарлза Уинтворта,
который, собственно, и передавал ей деньги. Выэти заслуги ваших предков имеете в виду,
господин министр?
- Уинтворты служат короне вот уже полтысячи лет! - заносчиво сказал министр. -
Мои прадеды были послами в России и при Петре Первом, и при Павле. А что касается
Жеребцовой, то на ней никто из них не женился, и мне непонятно, зачем эти сплетни вы
сейчас...
- Господа! - прервал его Джон Макинтош. - Мы собрались, чтобы наметить план
действий государственной важности, а не для выяснения, кто на ком женился или нет двести
пятьдесят лет назад.
- Прошу прощения, - остыл сэр Уинтворт. - В те года, о которых мы сейчас говорим
- в том числе и в 1801-м, министром иностранных дел был сэр Питт, а он никогда не
отказывал в субсидиях на выгодные для Англии цели на континенте, выдавая гарантии банку
Ротшильдов. Если теперь мы не остановим упомянутых вами двух американцев, Садовых,
значит, английское золото потрачено зря. Я безусловно за проведение акции.
- Да, но какой акции? - спросил сэр Джон.
Варианты обсуждали долго. Трудность была в том, что техника лаборатории ТР позволяла
забросить фантом не позднее как в 1760 год, ну в лучшем случае в 1770-й. Было непонятно, как
он сможет добраться до Екатеринбурга и как сумеет устроиться там, чтобы дожить до 1798 года
и устранить Николая Садова.
- Понимаете ли вы, господа, - говорил Сэмюэль Бронсон, - что устранение фантома
Садова в 1798-м нам почти ничего не даёт? Мы вернём реальность, максимально сходную с R1,
а этот Садов из совершенно нам неизвестной точки Y опять отправится спасать Павла.
- Но там его уже будет ждать наш человек, - возразил Джон Макинтош.
- В Екатеринбурге откроют специальное кладбище для Николаев фон Садовых, -
среагировал о. Мелехций.
- Делаем, - решил доктор Глостер. - Задание всем: искать подходящего человека.
Молодого, талантливого, физически крепкого, уверенного в себе, знающего русский язык,
надёжного. Он закроет проблему Садова, выяснив, где эта точка Y. Заодно поручим ему дожить
до 1822 года и разобраться, что за Прозрачный Отрок объявился в селе Плоскове и откуда
пришёл.
Балтика - Париж, 5-12 августа 1934 года
День начался странно.
Закончив свой поздний завтрак, Стас, которому едва удалось заставить себя уснуть после
того, как он совершенно дурацким образом утонул в холодном море, в дверях ресторана
столкнулся с Андреем Чегодаевым.
- Станислав, я в восторге, - сказал Андрей.
- Неплохо поработали, - согласился Стас. - Такие встречи, как вчера, будят мысли.
Пойду попробую накатать тезисы.
Андрей засмеялся:
- Ладно меня дурачить! Мысли, тезисы... Я про ваши способности кружить головы
девицам.
Стас похолодел. Кто мог слышать? Прокрутил в голове вчерашний разговор у лееров; нет,
никто не мог. Кто-то видел, как Мими заходила к нему в каюту? Невероятно; чтобы понять, что
она открывает не свою, а его дверь, надо было стоять совсем рядом - с конца коридора
определить это невозможно. А рядом никого не было, и вообще Чегодаев едет палубой ниже.
А если слухи дойдут до Мими, она же решит, что он не сдержал клятву!
Наверное, у Стаса изменилось лицо; Чегодаев отодвинулся и, бормотнув: "Да я так
просто", - попытался проскочить в ресторан мимо собеседника. Но Стас ухватил его за
локоть, сказал неприятным голосом:
- А пойдём на корму, поговорим иначе.
- Станислав Фёдорович, - взмолился Андрей, - я же не имел в виду никакой
компромации! Ну пользуетесь вы расположением Марины Антоновны, ну подпускаете амура
- ваше право. Давайте забудем обо всём плохом, что вы усмотрели в моих словах, и оставим в
памяти лишь одно: я вами восхищаюсь. Идёт?
- Марина? - протянул Стас, задрав бровь. - Ах да, конечно, Марина! Вы извините,
Андрей, я уж подумал...
Он вернулся к буфету, взял полный кофей ник и унёс к себе в каюту. И почти всё время до
обеда провёл там один, в компании только блокнота на столе: то метался из угла в угол - два
шага туда, два обратно; то выглядывал на палубу поверх занавески. Поискал давешнюю
бумажку, на которой делал вчера заметки; не нашёл. Наконец у него получилась в меру гневная
филиппика против войны и грязных политиканов, за любовь и творчество. Хватанул кофе.
Вспомнил, что о политике нельзя, потому что в Париже - культурное мероприятие, могучий
бабий салон, и заменил "грязных политиканов" на "безответственных мужчин". Переписал
начисто.
В дверь постучали: Серж.
- Марина Антоновна вас ищут.
Захватив речь, Стас отправился вслед за Сержем в кают-компанию. Марина ждала его там
весёлая и оживлённая. Хоть до дивана и было всего пять шагов, ухватила Стаса под руку,
прошлась рядом с ним. Уселись.
- Что же вы, Станислав, - сказала она с улыбкой, сверкая глазками, - договаривались
поболтать с утра, а вы проспали, а потом совсем исчезли.
- Я, Марина Антоновна, речь написал, - сказал он.
- Вот новости! Какая ещё "Антоновна"? Мы вчера договорились по именам зваться.
Стас ничего такого абсолютно не помнил, но и признать потерю памяти не мог.
- Верно, - сказал он, - а разве это на сегодня тоже распространяется?
- И на сегодня, и на всегда, - засмеялась Марина. - Но речь тоже нужна. Это я вас так
вдохновила? Я?
- Она ещё спрашивает, - воскликнул Стас, обращаясь к Сержу и недоумевая в душе.
Серж улыбался, глядя на них пустыми глазами; ему было всё равно.
До обеда они правили речь, смеялись, вписывая всякие мелочи для "придания
индивидуальности"; Марина гоняла Сержа то за Чегодаевым, то за Мими, то за министром;
всех заставляла читать речь и нахваливала Стаса: вот какой умница наш князь!
А Стас радовался, какая умница Мими. Ни полсловом, ни жестом не выдала особости их
отношений.
... С "записными женихами" Лёней и Геней Стас познакомился в первый же час
пребывания на борту. Даже не то что познакомился: ему назвали их имена-отчества, а они, не
пожелав даже руки ему протянуть, отвернулись и ушли, смеясь чему-то своему. И за весь
первый день плавания он их видел, но не общался.
Они были сынками каких-то видных сановников; полковник Лихачёв сказал ему каких, но
Стас во всю свою прошлую здешнюю жизнь, как и любой нормальный московский подросток,
не интересовался происходящим в кругах более широких чем дом, двор и школа, а потому
фамилий представителей политической элиты не знал.
Было им лет по двадцать или около того, и внешне они выглядели, разумеется, взрослее
Стаса.
Сейчас они стояли в пустом коридоре, возле того углубления, в котором прятался
пожарный гидрант, и явно поджидали его. А он шёл к себе в каюту, с полотенцем на плече, и,
отлично поняв, что ждут эти двое именно его, поравнявшись с ними, с улыбкой чётко произнёс:
- Добрый день, господа!
- Для кого добрый, а для кого и не очень, - угрожающе произнёс Лёня. - Ты, Стасик,
зарываешься.
- О чём ты, Лёнчик?
- Какой я тебе Лёнчик! Я для тебя Леонид Петрович!
- Взаимно, Лёнчик, взаимно. Я для тебя Станислав Фёдорович.
- Мальчик не понимает, - сокрушённо сказал Лёне второй оболтус, Геня. - Придётся
поучить. Взяли?
Они подхватили Стаса под локти и быстро понесли в конец коридора, куда-то на корму. В
нём немедленно проснулись инстинкты бойца дружины князя Ондрия. Конечно, физически он
был не тот, поскольку, даже впервые попав к князю, имел массу тела раза в два больше, а затем
постоянными нагрузками ещё и накачал мышцы, - но выучка есть выучка. Они держат ему
руки? Что ж, вывернувшись всем телом, он обхватил Лёнчика ногами, дёрнул, и тот упал, а
вслед за ним и Геня, а Стас, не медля ни секунды, схватил обоих за лодыжки и быстро потащил
к лестнице, ведущей на среднюю палубу. Здесь, не останавливаясь, он развернул Геню головой
вперёд и сунул в проём в полу, а затем обернулся к сидящему на полу Лёне.
- Какого дьявола вам от меня надо, придурки? - взяв его за ворот рубашки, спросил он,
пока Геня со стуком сыпался вниз по лестнице.
- Ты лезешь в чужую пьесу, - прохрипел Лёня. - Тебе с Мариной ничего не светит,
неужели ты этого не понимаешь? - и зачем-то добавил слово "сука", после чего мгновенно
получил кулаком в челюсть и отправился вслед за Геней вниз головой на среднюю палубу.
Оттуда послышались крики стюардов, озадаченных регулярностью падения элитных
пассажиров с лестницы, а Стас, отряхнув ладони, пошёл куда шёл - то есть к себе в каюту. В
мире определённо что-то было не так. Отчего-то Андрей отвешивал ему сомнительные
комплименты. Отчего-то Марина была с ним непривычно ласковой. Отчего-то Мими вела себя,
для их ситуации, ненормально холодно. Отчего-то два бонвивана решили на него напасть.
Видимо, произошло нечто, чего он, Стас, не знает, а он предпочитал контролировать
обстановку вокруг себя, что требует, разумеется, знания всех нюансов.
Тёплое августовское солнышко перекатывалось от кормы к носу; выставка стала на
полдня ближе. Стас предложил, чтобы от художников на открытии сказали слово баталист
Юстин Котов, георгиевский кавалер, и Никита Палыч Скорцев, друг и боевой товарищ
французского премьера Саважа. Ведь мадам Саваж наверняка будет на выставке в составе
французской делегации, не так ли?
Тут-то и выяснилось, что картин Скорцева никто не видел и в буклеты они не попали,
поскольку означенный Скорцев числится не в основном составе делегации, а в дополнении. Не
предоставил он и цветных фотографий. Впрочем, это понятно: откуда ему взять денег на такую
роскошь? А когда теперь к нему пристали, утешил только тем, что у него "где-то там" должны
быть фотографии чёрно-белые.
После обеда опять собрались в кают-компании, ' впятером; ждали, ждали, начались уже
шуточки про "семеро одного не ждут", пересчитывались, смеялись. Пришли смурные видом
Лёня с Геней, и их стало семеро, что увеличило интенсивность смеха остальных. Наконец
приковылял Скорцев, принеся размытые какие-то, нечёткие фото: еле нашёл, говорит.
- Сами, должно быть, снимали? - вежливо поинтересовался Андрей Чегодаев.
- Что вы! - не понял юмора художник. - Я и не умею совсем. У меня и фотоаппарата
нету.
Судя по этим изображениям, картины Скорцева были совершенно ужасны; или в цвете
оно и ничего?.. Вряд ли, - думал про себя Стас. Если он намерен их там распродать, то,
пожалуй... ну, может милостями премьера...
Среди прочего был целый триптих: на левой картине кто-то по-пластунски ползёт в
кустах, на правой аляповатые взрывы и покойник, а на центральной - конный отряд. Прямо на
зрителя на могучем коне скачет могучий всадник с могучими усами, а за ним ещё двое.
- Что всё это значит? - спросил Стас.
- Это мятежный отряд вахмистра Степана, - ответил Скорцев так, будто удивлялся, что
кто-то мог не распознать сюжета. Но Стасу это мало что дало, и он продолжил свой допрос:
- Что за вахмистр и чем знаменит его отряд?
- И вы, юноша, представлялись мне знатоком истории! - усмехнулся художник. -
Степан, русский народный герой, со своим отрядом сделал попытку спасти императора Павла
Петровича во время заговора 1801 года.
- Понятно, - сказал Стас вздыхая. В душе ему было жалко старика. Мало что
живописец он никудышный, так ещё и путаник. Но с другой стороны, как сам он говорил, это
не уничтожает того факта, что он ветеран войны, да и человек в целом хороший. Не строй
теории на частном случае. Да-с...
- Ой, была замечательная история, - неожиданно торопливо влезла в разговор Мими. -
Сыновья убитого Павла очень переживали смерть отца. Когда уже при императоре Николае
Павловиче в Париже хотели поставить пьесу об убийстве Павла, Николай вызвал французского
посла и велел ему, чтобы постановку запретили. Тот ответил, что. у них демократия и
правительство театрам ничего запретить не может. Тогда Николай так ему сказал: я пришлю в
Париж сорок тысяч зрителей в серых шинелях, и они вашу пьесу освищут. И вы знаете, пьесу
сняли с репертуара!
Все, кроме Скорцева, этот анекдот слышали не раз, но вежливо посмеялись. Затем Стас,
чтобы сгладить неловкость от исторической дремучести старика, спросил:
- Никита Палыч, если вы согласитесь сказать слово на открытии выставки, я помогу вам
подготовить речь.
- Вы? - поразился Скорцев. - Мою речь?
Он явно изменил своё мнение о Стасе в худшую сторону. Схватил костыли, хотел уйти;
передумал и остался; налил из графина воды. Показал пальцем на Марину:
- Может, ещё и эта юная леди напишет речь за ветерана? А? Молодые люди! Соберись
вы здесь хоть вдесятером, хоть сотней, всё равно не будете знать про войну то, что в одиночку
знаю я или другой ветеран. Все, кто там не был, сочиняют ложь. Любой историк,
рассуждающий о прошлом, в котором не был, обязательно ошибается. Никакие
писаки-журналяки не знают моей войны.
Он встал и, стуча костылями, пошёл к двери. Дойдя, оглянулся:
- Я сам напишу свою речь. И покажу вам, а вы скажете, что исправить. Я понимаю:
политесы всякие, никуда не денешься. Но напишу сам, и напишу правду.
Когда за ним закрылась дверь, Марина скорчила рожицу, сказала: "У, бука!" - и
рассмеялась. Потом велела Стасу подумать, не подготовить ли кого другого к выступлению, на
случай если Скорцев подведёт.
- Думаю, всё будет нормально, - сказал Стас. - Никита Палыч мужчина
основательный. Сказал, что напишет, значит, напишет. А я проверю.
Мими проиграла на пианино какую-то бравурную музыкальную фразу, и они отправились
на ужин. Пропустив Марину в дверь первой, Стас пропустил и остальных - нарочно
замешкавшись, чтобы выйти с Мими. Марину подхватил под руку Лёня; Стас предложил руку
Мими, она подумала и согласилась. Так они и шли под ручку, замыкая процессию, но она
молчала.
- В чём дело, Мими? - спросил он тихонечко.
- А что-то случилось? - удивилась она.
- Твоя холодность меня убивает, - признался он. - Секретность вещь хорошая, но не
до такой же степени.
- Да-а? - пропела она. - А разве мы уже на ты?
- Мими, перестань меня разыгрывать. Я от тебя и так без ума.
Она махнула в его сторону чёрными ресницами и показала головой вперёд, намекая на
Марину:
- А как же она ?
- От неё я в уме.
- Оригинально!
Вся группа втянулась в двери ресторана, а они, оставшись на палубе, зашли за
кронштейны спасательной шлюпки, где их по крайней мере не было видно в окна.
- Что ты вчера сделал с Мариной? Она с утра только о тебе и говорит и вся светится.
- Где? Когда? Мы же весь вечер были все вместе!
- Ну, это уже ты меня разыгрываешь. Не надо, Стасик. Устроил там с Геней и Лёней
танцульку, позвал Наташу Краснер и англичанок, а мне даже не сказал! И, наобнимавшись там
с нашей la petite gentille , очаровав её, пришёл на палубу улещивать меня! Знаешь, как
обидно? Я сегодня утром плакала...
- Мими, дорогая, какие танцы? Я после вашего с Андреем ухода выслушал целый
монолог, Марина два часа пересказывала мне свои детские фантазии об устройстве мира, а я их
записывал... на такую, знаешь, бумажку...
А действительно, куда делась та запись? Он ведь помнил, куда её положил, но, собираясь
писать речь, не нашёл. И танцы какие-то...
Баталист Котов согласился выступить на открытии выставки без малейших сомнений.
- Только, - сказал он, - я ведь в писании речей мастер ничтожный. Так-то, под
рюмочку, я вам что хотите расскажу, а записать?.. У меня сразу в голове пустота. Я даже
думаю, что писатели - это какие-то особые люди...
Позвали Чегодаева и всей компанией стали придумывать Котову речь.
- Казалось бы, ужасное занятие война, - говорил Стас, а Андрей записывал. - Слова
"бой", "битва", "убийство" - от глагола бить. И французское bataille , от batre , тоже -
бить. А кого бить-то? Такого же человека, как и ты сам, в общем... Но и действительно, есть
упоение в бою...
- У-уу! - вскричал бывший рабочий и бывший солдат, а ныне художник Ю. Р. Котов. -
Ещё какое упоение-то! Бежишь, ног под собой не чуешь, все нервы наружу, страх такой, что
даже смеёшься, и одна путеводная мысель в голове: воткнуть штык в брюхо проклятому
немчуре, да ещё так исхитриться, чтоб тебе самому ничего в брюхо не воткнули...
- И гордишься собою: я сумел, я сильнее, - подхватил Стас, - а ежели голыми руками
его берёшь...
- Голыми-то руками несподручно, - усомнился Котов. - Из винтаря его, на крайняк
штыком пощекотать, это да. А голыми... Не-ет. Хотя у вас, у бар, свои причуды. Да только
вы-то, юноша, разве воевали? Барышни сидели с круглыми глазами, Чегодаев от души хохотал.
- Куда вас понесло? - с ужасом спросила Марина. - Мы ведь о живописи говорим. О
выставке картин! Вы там не вздумайте даже слов таких произносить: немчура, воткнуть,
брюхо... Жуть берёт, Станислав, не подначивайте мне художника. А вы, Андрей, чему
смеётесь? Вам что тут, цирк?
- Виноват, исправлюсь! - извинился Чегодаев.
- А картины всех баталистов, в том числе и мсьё Котова, как раз об этом: о кошмаре и
красоте убийства, - отметил Стас и сделал знак Андрею продолжать запись. - Но давайте
посмотрим на первопричину: художник не желает воспевать убийство, он всего лишь на
известном ему из опыта материале пытается выразить эмоции человека, угодившего в бой...
... В совсем уже позднюю пору Мими, уютно устроившись рядом с ним, шептала ему в
ухо:
- Какой же ты говорун! Когда я тебя вижу и когда слыщу впечатление, будто имеешь
дело с двумя разными мужчинами. Такой возбуждающий контраст... устоять невозможно.
Он улыбнулся в темноте, поцеловал её и объяснил:
- У меня два возраста, внутренний и внешний. Внутри я много старше, чем кажусь.
Утром, пока чистая публика спала, он спустился на нижнюю палубу. Сначала-то зашёл на
среднюю, но там буфет был ещё закрыт. Внизу взял полный кофейник, кешью, конфеты, сливки
и, отказавшись от помощи стюарда, сам потащил поднос наверх. Встретил прачку - она
сказала, что его рубашки будут готовы к одиннадцати часам, а он угостил её конфетой.
Мими встречала его весёлая и посвежевшая; уже слетала в душевую. Как смогли,
расположились в тесной каюте с подносом и кофейником; переговаривались максимально тихо.
Она была искренне тронута этим завтраком в постели: такая редкость...
Вообще нынче мужчины "не галантные"...
- Уж я-то зна-аю... Кстати, ты слишком опытен для семнадцати лет!
Он напомнил:
- Я же говорил тебе вчера, что у меня два возраста.
- Нет, но всё же... Кто тебя учил? Я, прости, давно не молоденькая девочка, видала
виды, но такое...
Он смущённо засмеялся:
- Да ладно тебе. Что за вопросы.
- Слушай, кончай кокетничать, - сказала она, кусая конфету. - Честное слово, я не
буду ревновать. Сколько у тебя было женщин?
- Три, - нехотя признался он. Отпил кофе и добавил: - Все три были простыми
крестьянками.
- Вот это да! - изумилась Мими. - Хотела бы я посмотреть на тех крестьянок!
- Это не так просто. - Он прикинул, что нынче Алёнушке было бы уже под триста лет, а
в каком веке князь Ондрий подарил ему Кису, вообще не угадать. А где Матрёна? Её не было в
Плоскове, когда он был там перед отплытием... Сказали, уехала зачем-то в Вологду.
Ввиду жаркого дня расположились под тентами на корме судна - тут имелись погребок
со льдом, с напитками и столик, застеленный закусками. Приглашены были все члены
делегации, но пока всем этим богатством могли распоряжаться только Марина Антоновна,
Мими и Стас; Серж не в счёт, а Лёню, Геню и Андрея Чегодаева Марина послала созывать
художников и прочих. Был тут ещё В. И. Лихачёв, о действительном статусе которого,
разумеется, Марина и Мими были прекрасно осведомлены, но помалкивали.
- А за Скорцевым кто-нибудь пошёл? - спросила Марина. - Он ведь обещал нам
доклад показать.
- Его Геня приведёт, - ответила Мими.
- Кстати, о Скорцеве, - вспомнил Стас. - Можно ли выставлять его триптих? Это же
нонсенс: вахмистр Степан и его отряд, спасающие Павла Первого! Ведь Степан был
унтер-офицером Преображенского полка, а там не могло быть вахмистров, они только у
кавалеристов. Отряд ещё какой-то; он же был одиночка?
- Вы что-то путаете, Станислав Фёдорович, - отозвался из своего шезлонга полковник
Лихачёв. - Я помню, вахмистр Степан служил в Конногвардейском полку, а преображенцы,
наоборот, устроили ему засаду и убили.
Стас едва не потерял дар речи.
- Да как же так? - наконец произнёс он. - Есть же какие-то константные вещи. Солнце
западает на западе, вода водянистая, императора Павла пытался спасти отставной фельдфебель
преображенцев Степан. Да я за последнюю неделю про этого Степана всё узнал! Есть опера
Глинки, кинофильм Пырьева и роман Букашкова. Мими, помнишь, ты взяла у меня давеча
книгу Букашкова? Давай сходим за ней и разрешим этот глупый спор.
- Извини, но я впервые слышу о таком писателе, - ответила Мими, помахивая
ресницами.
- Станислав, вы совсем не знаете историю! - с искрой смеха сказала Марина.
Странное дело! - подумал он. Все меня тычут, что я истории не знаю: краевед Горохов,
отчим, теперь эта вот пигалица... Но как же её знать, если она меняется?
А почему она меняется?.. Это ещё более странно.
Он встал, заложил руки за спину и прогулочным шагом побрёл вдоль борта. В день
отплытия ко мне заходила Мими, мы говорили о Степане-фельдфебеле, герое-одиночке, она
взяла у меня книгу. Сегодня Степан оказывается вахмистром, атаманом отряда, а книги нет. Что
произошло между тем разговором с Мими и этим днём?
Я во сне искупался в ледяном море.
Он ушёл довольно далеко от отдыхающей группы. Встал, глядя на водную гладь.
Я ничего не делал. Я просто и без затей вот в этом самом море утонул. А когда вернулся
- знакомой мне истории не существует, и кто знает, что ещё в ней изменилось, кроме
воинского звания Степана... Ах да, вместо Марининой лекции были танцы... И потом - я ведь
сам об этом Степане впервые услышал две недели назад! Вот так и получается шизофрения, -
усмехнулся он, - когда тебе известно нечто, всем другим неизвестное, и наоборот.
Если был мир, в котором жили Степан, я, Глинка, Букашков, а теперь появился мир, в
котором Степан другой, Букашкова н
...Закладка в соц.сетях
