Жанр: Фантастика
Зона сна
...цкий язык. А ведь вы его знаете?
- Знаю. Но почему в ваших анкетах об этом нет указаний, не моя проблема. А вообще
удивительно, что вы, образованный человек, верите в порчу... в суеверия... в забобоны, как
сказал бы один мой приятель. Но не мне вас судить... На этом, дорогой Виталий Иванович,
разрешите откланяться: мне ещё багаж укладывать. Завтра отплываем, вы не забыли?
Укладывая багаж, Стас неожиданно нашёл книгу А. А. Букашкова "Фон Садов, которого
не было". Усмехнулся: жив, курилка! Всё-таки хороший писатель Букашков. Без него мир был
беднее. А ведь я его так и не дочитал: Мими выпросила книгу... потом писатель Букашков
исчез из реальности... а у него там доказывается, на самом деле, не то, что фон Садова не было,
а что их было двое... И это в свете последних событий - я сам родоначальник семьи Садовых,
и я сам размножился аж в трёх Эдуардов Грохов - наводит на грустные мысли...
Стас открыл книгу, и на титульной странице обнаружил сделанную чернилами надпись:
Гадала поутру столица:
Как мог фон Садов раздвоиться?
А ты - гаданья брось. Пойми
Мими.
Да, Мими трудно было раздвоиться между мной и Мариной... Вот теперь её здесь и нету.
Однако если бросить гадания, то как понять: я держал в руках книгу о фон Садовых ДО ТОГО,
как сам их породил. Где тут причина, где следствие? Почему вообще что-то исчезает, что-то
появляется без всяких оснований: Эйфелева башня, книга, триптих Скорцева, вахмистр этот
чёртов... Так, глядишь, однажды всё исчезнет. Или одновременно всё появится.
После посадки на палубе разыгрался целый спектакль. Приехала жена премьер-министра
Франции мадам Саваж. Во-первых, она привезла с собой Скорцева, который прощался со своим
однополчанином мсьё Саважем. Скорцев был откровенно пьян, и не столько от вина, сколько от
счастья: друг Саваж купил все его картины. Во-вторых, премьерша привезла подарок для
Марины.
Сначала был открыт вместительный ящик из пятислойной "морской" фанеры толщиной в
полдюйма, набитый стружками. Из стружек вынули нечто, завёрнутое в бумагу. Когда
развернули бумагу, обнаружился шикарный, красного дерева футляр с обитыми медью углами.
И уже когда отстегнули медные застёжки и открыли футляр, на свет явился сам подарок:
портрет "Незнакомка" великого Эдуарда Гроха, Мюнхен.
Марина завизжала от восторга.
Понятно, что кое-кто - из тех, кому положено всё знать, - заранее готовился к этому
визиту. От русской делегации выкатили целую тележку с прекрасно упакованными картинами,
а когда развернули, там оказалась серия "Мюнхен-1919" баталиста Юстина Котова! На этот раз
завизжала... ну не завизжала, а издала некие тонкие звуки, мадам Саваж. Немножко потискав
Марину от радости, она огляделась - нет ли журналистов? - и прошептала:
- Муж будет счастлив. Разгромленный немецкий город! Вы знаете, дорогая, после войны
он очень "любит" немцев. Я уверена, он повесит эти картины в приёмной...
Стас подошёл к Котову, приобнял его за плечи, спросил улыбаясь:
- Ну что, нормировщик, скоро на завод?
- Не-ет! - проблеял тот. - Больше никаких заводов! Мне теперь денег хватит до конца
жизни, и правнукам останется. Вы знаете, сколько заплатило мне правительство России?
Столько же, сколько правительство Франции за картину Гроха! Правда, за всю серию... Но
меня ведь даже поставить нельзя рядом с этим великаном!
- Неужели? - И Стас расхохотался.
Ранним утром, пройдя по коридору в нос судна, Стас вышел на открытый воздух. Прямо
по курсу в низком утреннем тумане сиял столб солнечного света: начинаясь в глубинах моря,
он поднимался ввысь, а в стороны, на стыке воздушной и водной сред, били влево и вправо,
вверх и вниз яркие лучи, создавая тот знаменитый шестиконечный крест, что поразил когда-то
воображение великого Константина. Или то была увеличенная до немыслимых размеров звезда,
указавшая волхвам путь ко Христу?..
На Стаса налетела ледяная струя ветра, не иначе - заблудившаяся, ночная; налетела,
взъерошила волосы, примяла рубашку, забралась в ворот и рукава. Он стоял, потрясённый
открывшейся ему красотой. О, память! - только не восход тогда был, а закат: солнце кипело
между морем и тучами, а Мими была его гидом: "Вы же художник, почему вас не радует
природа?" - "Природа меня радует; вы, например, лучшее её произведение".
Он счастливо засмеялся.
Неслышно подошёл полковник Лихачёв:
- Чему радуемся, Станислав Фёдорович?
- Думаю, вдруг она будет встречать? Они наверняка помирятся. Не зря же Марина везёт
портрет...
- Вы о чём?
- Да вот, Мими вспомнил. Представляете, дойдём до Петрограда, а она там. - И он
опять засмеялся.
Полковник молча смотрел на него.
- Как же так! - сказал он наконец, разводя руками. - Почему вам-то не сообщили? От
Марины скрыли, это понятно, а вам?.. Ведь Мими утопилась, прыгнула с борта ночью, где-то
здесь, на подходе к Питеру. И десяти дней нет. Пока остановили лайнер, пока маневрировали,
уже не нашли. Телеграфировали мне потом...
Он поёжился под неожиданно тяжёлым взглядом Стаса и, возможно, желая подбодрить
его, добавил:
- Вы, Станислав Фёдорович, для женщин человек прямо-таки роковой... Простите...
Зябко что-то, пойду я.
Солнечный крест разваливался на части: отдельно небо, отдельно море. Стас погружался в
память, всё глубже и глубже, с каждым разом труднее всплывая на поверхность, будто опоры
под ним одна за другой подламывались и падали. "Я любил их, а теперь?.. Алёнушка
скончалась в монастыре, Кису, певунью-полонянку, спалили во время чумы, Матрёна в тюрьме,
Марта умерла в мучениях... Мими вот утонула... Нежная, добрая... умная Мими... "
"Во мне столько любви, что мне нежить"...
Он раскинул руки, ожидая, что та холодная струя ночного ветра хоть немного остудит его
грусть.
Но её уже не было...
Дорога Москва - Борок, 9 сентября 1934 года
Сентябрь был аномально тёплым: будто лето решило повториться. Кое-где по второму
разу цвели плодоносные деревья; малина и земляника дали второй урожай. Лягушки квакали
будто в мае; птицы призывно пели - хотя некоторые, повинуясь своему внутреннему
календарю, тронулись уже на юг, подальше от зимней бескормицы.
Стас пересекал среднерусские пейзажи на мощном своём "звере", мотоцикле BMW-R11.
Он ехал в Борок, к Николаю Александровичу Морозову.
В Москву вся их делегация вернулась 31 августа. Для него возвращение порождало
проблему: что ему теперь делать? Производственная практика закончилась, и в училище с 1
сентября начинались занятия, на которые, как он сам это понимал, ходить ему теперь
совершенно незачем. Он хотел бы заняться изучением истории, например, в МГУ, но
вступительные экзамены уже прошли, а если б и не так, нужен аттестат о среднем
образовании... А сдавать на аттестат экстерном рано. Может, идти вольнослушателем?.. Да,
пожалуй...
Но предварительно решил он встретиться с Морозовым. Понятно, что корифей всех наук
просто так его не примет, надо заручиться рекомендациями. Поговорил с мамой, позвонил
отчиму в Петроград; тот нашёл бывшего сотрудника лаборатории, коей руководил Морозов;
сотрудник отбил в Борок телеграмму с просьбой принять юного С. Ф. Гроховецкого для
консультации; наконец, пришёл ответ: "Согласен". На всё про всё ушла неделя.
И вот - едет, всё-таки едет! Хотя события последних дней прямо вели к тому, что
застрянет он в Москве...
Денёк отоспавшись после возвращения и обдумав перспективы дальнейшей здесь жизни,
он выкатил из гаража мотоцикл. Думал, что забыл всё, с мотоциклом связанное, но рука сама
взялась за ручку газа, а нога проверила, на нейтралке ли стоит сцепление, поднялась на нужную
высоту и крутанула кик-стартёр. Оказывается, умение ездить на мотоцикле сродни умению
ходить, плавать и скакать на коне: если один раз научился, уже не забудешь! Оставалось
вспомнить пропорции заправки бензином и маслом, потренироваться на примосковских
шоссейках, и в путь!
И опять, как в прошлый раз, его планы поломал полковник Лихачёв. Стас в квартиру
зашёл на минутку, переодеться и взять канистру с маслом; но только успел вытащить из шкапа
кожаный костюм, высокие ботинки и краги, как зазвонил телефон:
- Станислав Фёдорович? Умоляю, приезжайте немедленно, Нет, лучше я вышлю
машину, спускайтесь вниз. Нет, я сам за вами приеду...
- Что случилось-то, Виталий Иванович?
- Марина узнала про Мими, у неё депрессия. Думаю, вы сможете...
- Выезжайте, жду.
Въехав в Мышкин, Стас подумал, что свалял дурака: надо было от Углича плыть на
барже, а не переправляться на левый берег. Мало что здешние жители, как в каменном веке,
передвигаются исключительно по реке, из-за чего сухопутные дороги ужасны, так ещё и
Мышкин оказался дыра дырой. Нет не только рыночной площади, но и хоть какой харчевни, а
он с утра не ел.
Всё, что здесь было приметного, так это пустая, полуразвалившаяся пристань и очень
красивый, но обшарпанный кафедральный собор. Здесь он и остановился: дело было к вечеру,
народ тянулся в собор на службу. Выключил двигатель, слез, с натугой задрал мотоцикл на
сошки и чуть было не подумал, что оглох, - такая была вокруг тишина. Но причина тишины
была не в его ушах, измученных многочасовым рёвом "зверя", а в том, что все, кто только ни
был на площади - не так уж много и людей-то, - застыли на месте, уставившись на него.
Народ был вопиюще бедный даже с виду: ни на ком нет новой вещи; пусть не рванина, а
всё же выцветшее от многочисленных стирок старьё. "Пожалуй, один мой английский ботинок
стоит больше, чем одежда и обувь на всех присутствующих", - сообразил Стас. Вдоль улицы
видны были три лошадки и два раздолбанных древних авто - не иначе весь тутошний
транспорт.
- Ух ты! - завистливо крикнул какой-то пацан.
- Здравствуйте, люди добрые, - с максимальной теплотою в голосе сказал Стас, поняв,
что в своей коже и металле кажется им просто марсианином; улыбнулся и снял шлем. - А
нельзя ли у вас где пообедать?
- Нет у нас тут ничего, батюшка, - жалостливо сказал старушечий голос.
- А еды у кого купить можно ли? Или магазин какой?
- Ой, ой, касатик, - всполошилась баба в платочке. - А идёмте ко мне, я вам и яблочек,
и хлеба своего продам!
И тут до всех дошло: покупатель приехал! Все позабыли про церковь и надвинулись на
него:
- Ко мне идёмте, господин!..
- Пирожки у меня вку-усныя!
- Ко мне идём, ко мне, у меня лучше!
- С малиной пирожки!
- Огурчики!
- Квас!
Стас поднял обе руки вверх и крикнул:
- Тихо!
Все смущённо замолчали. Он бросил шлем на багажник, сам сел на седло боком,
оказавшись выше всех на голову, огляделся нахмурившись и, понимая в душе, что в обычных
условиях суровость на его юном лице должна выглядеть комично, вопросил:
- Что с вами, сограждане? Торговля, что ли, не идёт?
- Да откуда у нас тут торговля, - с мучением произнесла бабка, предлагавшая
яблоки. - Денег-то нет ни у кого. Что с урожаем делать? Самим, что ли, всё съесть?
И народ опять загомонил в перебивку.
- Продналогом половину отымут, а с остальным крутись как хочешь, - жаловался
мужик в картузе.
- Закупщик даёт таку цену, что дешевле выбросить, - вторила баба, вцепившаяся в его
руку, видимо жена.
- Самим везти на рынок - тоже разорение, - жаловался ещё один мужик. - Пароходы
у нас не пристают. На машине ехать - бензина нет. На лошади - так в города подводы не
пускают.
- До чугунки двадцать километров, но много ли увезёшь в руках? - кричал первый
мужик. - В Москву ехать - ссаживают по пути! "Нам в Москве таких не надоть", -
передразнил он кого-то. - А и прорвёшься ежели, там своё возьмут! За всё возьмут: за въезд, за
место, за санитарную проверку, за весы, за "охрану"...
- Да ещё и кавказцы изобьют! - крикнул кто-то.
- Счастье, если удаётся выменять продукт на соль... Тем и живём, барин, прям хоть
помирай...
- Иностранцы захватили российский рынок! - кипятился старик, с виду учитель. -
Молоко голландское, срам один! Наша волость молоком всю Европу поила!..
- Нашим бы объединяться надо в кооперативы, как при царе-батюшке, а начальники,
наоборот, заставляют переделываться в фермеров.
- Какие у нас тут фермеры? Сроду не было никогда! Вы скажите там, в Москве...
- Расходись! Расходись! - От угла бежал перепуганный околоточный надзиратель, на
ходу пихая людей и пытаясь нащупать свисток на шее. - Зачем собралися?
Все снизили голоса, забурчали, стали отодвигаться от Стаса. Пожилой околоточный
добежал, оглядел его и мотоцикл, спросил встревоженно:
- Оскорбления? Рукоприкладство?
Стас произнёс холодным тоном:
- Вы зачем, уважаемый страж, мешаете торговле?
- Ежли торговля тута, я извиняюся, - растерялся околоточный. - А я подумал, бьют...
или вдруг митинг. - Отошёл в сторону, снял фуражку и активно зачесал голову.
Селяне оживились, разулыбались, опять подтянулись к Стacy - а он ещё раньше решил,
как поступит.
- Я хочу кое-что купить, но купить быстро, - громко объявил он. - У кого есть бумага
и карандаш?
Разумеется, ни у кого не было. Стас заметил, что околоточный навострил уши,
среагировав на просьбу, и позвал:
- Уважаемый! У вас, конечно, есть бумага и карандаш. Будете нам помогать? Так. Чья
вон та корзинка?
- Моя! Мы тут такие корзинки плетём, барин, что хоть на парижскую ярмарку...
- Давай сюда. Сколько стоит?
- Пятьдесят копеек.
- У-уу! - загудели все. - Вломил цену, ирод!
- Записывайте: пятьдесят копеек... Как тебя зовут?
- Николаем.
- Пятьдесят копеек Николаю. Теперь: кто мне предлагал яблоки?
- Я, я!
- Идём.
Он двинул по улице в сопровождении бабы и околоточного, а вся публика метнулась по
домам: за едой. Баба вынесла ему яблок и положила в корзину, он спросил:
- Как зовут?
- Дак Татьяной, - и показала на околоточного.
- Точно, Татьяна, - подтвердил тот.
- Пишите: Татьяна, яблоки... Сколько?
- А сколько не жалко... Десять копеек.
- Пишите: десять копеек...
Со всех сторон бежали люди с кульками.
- Огурцы!
- Давай. Как зовут, сколько?..
- Сыр с дырочками!
- Рыба!
Рыбы вообще натащили много. Речной город... Один приволок жареную курицу без ноги,
видать, прямо со своего стола. Запросил рупь с полтиной.
- Как зовут? - спросил Стас.
- Курицу?! - вытаращил глаза продавец.
- Тебя, дурень!
- Сидоров.
- Грибки солёные!
- Имя!
- Дрон... Андрей Вторый, то ись. Даром бери.
За десять минут набили Стасу корзинку; он брал понемногу, но по возможности у всех.
Сколько было радости и смеху! Спросил помидоров - так не вызревают здесь помидоры,
ответили ему... Предложили пива тёмного, самодельного: молодое пивосладкое, постоявшее -
горькое. Околоточный очень рекомендовал, но Стас, припомнив, что сам пивал примерно в
этих же местах тремя сотнями лет раньше, отказался. Взял яблочного сидра.
Пока подсчитывали, сколько он всего должен, старик, похожий на учителя, и какой-то
молодой парень шептали ему в оба уха одновременно:
- Вы там передайте, безобразия творятся... Жизни нет никакой... Никто не понимает,
что происходит... Вовик Данько совсем пропал... Поля стоят пустые... Надо бы расследование
назначить... Быть беде...
Когда подбили окончательный итог, "купцы" ожидающе уставились на Стаса. Он
вытащил пачку денег, отсчитал требуемое с запасом и передал околоточному:
- Ну, делите по списку, страж. Сдача вам за работу.
Привязал корзинку к багажнику и, довольный собою, на ходу кусая яблоко, неспешно
затарахтел в сторону церкви. Навстречу ему бежали поп с попадьёю; она несла в руке туесок
ягод. Стас притормозил, достал десятку, дал попу; сказал со значением:
- На нужды храма.
Сзади звенел крик: народ делил деньги.
Он устыдился своего довольства. Что стало с Россией, Господи! Отпустил сцепление и
крутанул ручку газа.
Все нуждаются в Утешителе, каждый в отдельности и все в совокупности. В детстве в
таковой роли выступает, конечно, родная мамочка - которая, как правило, сама ищет, на чьём
бы плече выплакать горькую свою судьбину; в юности и старости - по обстоятельствам. "Вот
приедет барин, барин нас рассудит" - каждый полагает, что именно его, сирого, барин
пожалеет. А у барина у самого проблем выше крыши. Или вот эти мышкинские граждане:
"Скажите там, в Москве..." Кому сказать-то! Кому в Москве они интересны?! Там сами не
знают, к чьему плечу припасть.
... Когда Стас приехал в Кремль, ему сообщили, что Марина, узнав про Мими, сначала
будто оцепенела, потом заявила, что ей теперь свет не мил, и замолкла надолго. Понятно:
потеря близкого человека; он такое видел не раз. Слава Богу, без истерик и визгов... Но когда к
ней пришёл Стас - она была в садике, сидела там, тупо глядя на лейку, - Марина вдруг
закричала, наговорила ему всякого, вроде того, что это он во всём виноват. А не прошло пяти
минут, как уже тихо плакала у него на груди: "Я отправила её на смерть, хны, хны, бедная
Мими".
Да, девушка, гордыня наказуема...
Утешив несчастную дочь Верховного, он дал совет Лихачёву: немедленно отправить её
выспаться. Впрочем, это и без него сообразили. Потом пришлось ждать в приёмной у её папы.
Потом выслушивать, что он занят и надо прийти утром... "Эх, застрял я в Москве", - думал
Стас.
Антон Иванович Деникин не сразу начал разговор. Смотрел на Стаса, постукивая
пальцами по столешнице. Стас сидел напротив него совершенно спокойно, рассматривал
Верховного и обдумывал маршрут будущей поездки к Морозову в Борок. Останавливаться или
нет в Угличе? Там вроде бы убили наследника Рюриковичей, сына Ивана Грозного Дмитрия -
что привело в дальнейшем к Смуте и перемене династии; это большая тема, уделять ей два часа
- просто зря потратить время. Хорошо, отложим... Тем более Верховный, кажется, дозрел до
разговора.
- В первый и последний раз мы с вами виделись около месяца назад, - начал Деникин с
таким выражением лица, будто его мучила зубная боль.
- Совершенно верно, Антон Иванович, - улыбнулся Стас, отметив в уме, что полсотни с
лишком лет его жизни там осталисъ за скобками.
- И вы мне тогда понравились.
- Вы мне тоже, Антон Иванович.
- Потом, как мне доложили, вы неплохо проявили себя в качестве консультанта Марины
Антоновны в Париже. Казалось бы, всё в порядке, однако вне официальных дел произошли
некоторые события, требующие пояснений. - И он выжидательно уставился на Стаса. Тот
молчал, изображая внимание во взоре; незачем помогать человеку, если он запутался в поисках
твоей вины. Пусть сам выпутывается, открывая свои карты.
Деникин встал, прошёлся до окна и обратно, снова сел:
- Вчера я отменил встречу с вами, потому что ждал визита нашего посла в Казахском
султанате. Он супруг особы, которую вы шали под именем Мими. - И Верховный опять остро
подсмотрел на Стаса. Тому не оставалось ничего иного, как скорбно покачать головой; это
было в рамках приличий и соответствовало моменту.
Деникин поджал губы, помолчал и продолжил:
- Он спросил меня, что случилось с его женой. Мне пришлось ограничиться
констатацией факта; я честно ответил ему: "Она утонула". Назвав мой ответ издёвкой, он был
прав. Итак, я вынужден назначить расследование причин гибели Мими. Но поскольку в деле
замешана моя собственная дочь, я хочу сам получить объяснения от некоторых лиц,
причастных к событию. В том числе и от вас, Станислав Фёдорович. Слушаю вас.
Стас удивился:
- Объяснения по поводу чего, Антон Иванович? В последний раз я видел Мими ещё до
нашего прихода в Париж, то есть задолго до, как вы сказали, "события". А о том, что её больше
нет здесь, я узнал от полковника Лихачёва на девятом дне её трагической гибели.
- Я от полковника Лихачёва тоже узнал много интересного... о вас. По свидетельствам,
разумеется косвенным, ваши отношения с Мими вышли далеко за рамки просто дружеских. Вы
поддерживали с ней... м-мм... к ней... чувства значительно, значительно более... м-мм...
скажем, высокие. Разве это не могло послужить причиной её самоубийства?
- Простите, Антон Иванович, но сколько ни живу на свете, никогда не слышал, чтобы
высокие чувства к кому-либо толкнули этого кого-либо на самоубийство. Это нелепо. Мне
кажется, вы в своём расследовании направились не в ту сторону. Тем более, дополнив факт
"она утонула" другим фактом - на который вы тут намекаете, - вы отнюдь не утешите горе
уважаемого посла.
- Точно, - покивал Деникин. - Прав полковник. О том, как лихо вы владеете языком,
он мне тоже сообщил.
- Это, Антон Иванович, тоже факт, который никакого отношения к расследованию
"события" не имеет.
- Ну так помогите мне. Ведь вы были рядом с нею много дней. Что, на ваш взгляд,
имеет отношение к расследованию?
- Да ничего, кроме рокового стечения обстоятельств и неустойчивости характера
покойной. Расспросите Марину, когда она отоспится. Не далее как вчера она сказала мне: "Я
послала Мими на смерть". Если сочтёте нужным, сообщите об этом послу, её мужу, но
вообще-то я не советую, На мой взгляд, никакого расследования не надо; оставьте мёртвых
мёртвым и займитесь живыми.
- Хорошо, я подумаю... А кстати, если заняться живыми, то у меня к вам ещё один
вопрос. Полковник Лихачёв сообщил мне о некоторых подозрениях в отношении вас -
нет-нет, не в том смысле подозрениях... Он говорил о вашем аномально быстром взрослении.
Теперь я сам вижу, что он прав. Месяц назад вы стояли передо мной навытяжку и ели меня
глазами, а при появлении господина Савинкова едва в обморок от восторга не хлопнулись. А
сегодня? Просто другой человек! Это-то вы не откажетесь мне объяснить? Если можете.
Теперь уже Стас призадумался, как вести разговор. Вилять, прикинуться непонимающим?
Но перед ним всё-таки Деникин, а не полковник Лихачёв...
- Правда в том, - медленно начал он, - что я непонятным образом приобретаю знания
о прошлом. О некоторых делах давно минувших дней.... так, будто я там присутствовал.
- То есть не из книг, а напрямую?
- Да.
- Посредством гипноза?
- Ой, уж этот мне полковник с его фантазиями! Нет никакого гипнотизёра. Это моё
собственное, внутреннее свойство. Мими о нём не знала. Полковник ничего не понял. Да и вы,
если честно, не поймёте.
- А как оно происходит?
- Да вроде сна. Внешне - как глубокий обморок. На час, полтора. Просыпаюсь, и уже
знаю кое-что новенькое.
- Так-так. - Было видно, что Верховный поверил ему сразу и всерьёз; в конце концов,
верил же он в спиритизм. - А вы не могли бы узнать для меня... Как много надо всего узнать,
вы не представляете!.. Не могли бы узнать хотя бы о том покушении на Савинкова в 1919-м...
когда, кстати, погиб ваш отец... Кто организовал его?
- Простите, но ничего не выйдет, Антон Иванович, - грустно улыбнулся Стас. - Я бы
этого хотел, тем более отец... Но Божиим соизволением я получаю знания только о
существенно более далёких временах - шестнадцатый - восемнадцатый века. И отнюдь не по
своему выбору...
Верховный опять задумчиво постукал по столешнице пальцами. Но теперь у него было
совсем другое выражение лица: светлое, мечтательное.
- Счастливый вы человек, - сказал он. - Уходите от нашего мрачного настоящего, с
его неопределённостями и опасностями, туда, где всё ясно и понятно. Из-за чего всполошился
полковник Лихачёв? Это, как вы назвали, ваше свойство не имеет никакого практического
смысла.
- Не имеет, - согласился Стас. - За исключением того что позволяет проследить
эволюцию человечества в динамике и понять, куда мы катимся.
- То есть?
- А к примеру: многих ли вам приходилось хоронить?
- О, да. Я ведь всё-таки боевой генерал.
- И каково соотношение между убитыми в бою, умершими по возрасту или в результате
эпидемий?
- Соотношение, дорогой Станислав Фёдорович, в пользу убитых. Но я не понимаю, при
чём тут ваши исторические сновидения...
- Сейчас объясню. Наблюдая прошлое, я обнаружил, что большинство тех, кто не дожил
до старости, умирали вследствие болезней, прежде всего эпидемических. А в нашем настоящем
со многими эпидемиями покончено или вот-вот будет покончено. Теперь вспомните, что
послужило причиной нашего знакомства? Подготовка к некой художественной выставке.
- Да, так.
- Чему она была посвящена?
- Годовщине начала войны. Ясно... Ваш вывод очевиден: чем успешнее человечество
борется с болезнями, тем успешнее оно уничтожает себя само.
- Да, Антон Иванович. Вернее, даже так: чем быстрее человечество избавляется от
природных причин смертности, тем быстрее порождает новые причины для вымирания. Берусь
предсказать: когда люди смогут продлевать свою жизнь до бесконечности или, например,
научатся делать точные копии умерших, они создадут и условия для мгновенного своего
уничтожения.
- Ха! - воскликнул Деникин. - Это взгляды ретрограда и консерватора. Что ж нам
теперь, закрыть биологические лаборатории? Я, как Верховный, обязан думать об интересах
России, о здравоохранении.
- Прошу извинить меня, но люди всегда и во всех странах создавали одновременно и
мечи и орала. Теперь производят химические средства уничтожения крыс и тараканов -
разносчиков опасной для людей заразы - и химические газы для отравления этих же людей.
Завтра будут массово производить вакцины для спасения больных и биологическое оружие для
их истребления. Это признаётся за прогресс; если же кто-то напоминает об опасности такого
"прогресса" - в том числе и для интересов России, - его называют врагом и ретроградом.
- Я не называл вас врагом.
- Спасибо, я вам признателен. Однажды я слышал такую сентенцию: свобода человека
есть выживание в коридоре между разумом и законом. Так вот, разума в нашей эволюции нет
ни на грош, а национальные законы защищают право государства вести войны. В таком случае
где свобода? И есть ли надежда на выживание?
Дорога здесь была фунтовая и малоезженая. Мощному мотоциклу все её неровности
были, в общем, безразличны, а вот седоку приходилось несладко. Руки от постоянной дрожи
руля онемели, спина с непривычки болела. Глаза видели потрясающие вечерние пейзажи, но
мозг уже отказывался их анализировать, а чувства - восторгаться ими.
"Зверь" с рёвом пёр его в сторону темнеющего неба, а Стас, вспоминая беседу с
Деникиным и под влиянием безлюдности этих мест сообразил вдруг, что в разговоре забыл ещё
одно своё открытие. Города! Не только войны, но и города превращаются в у
...Закладка в соц.сетях
