Жанр: Фантастика
Зона сна
... четверть часа назад он разговаривал с Алёной, греясь на тёплом июньском
солнышке! Было это? Нет?
Стас ощутил звериную тоску и хотел заплакать, но уже не мог. В какой-то момент дрожь
унялась. Холода он больше не ощущал. Воспоминания о матушке стали ярче, объёмнее. Ему
показалось, что он чувствует тепло родного дома, и он даже принюхался: не пахнет ли
пирогами?..
Какие-то силуэты, похожие на индейцев-ирокезов с томагавками в руках, возникли между
деревьев и приближались к нему приплясывая. Из последних сил Стас тряхнул головой и
проморгался. Морок исчез, зато прилетели две вороны и, каркнув, сели на ветку прямо
напротив него, стряхнув снег. В голове возник ровный звон и больше уже не пропал.
А потом он обнаружил себя лежащим на лавке в трапезной и увидел Маргариту Петровну,
обмахивающую его полотенцем. Товарищи по училищу заглядывали через её плечо.
- Очнулся! Очнулся! - радостно завопил кто-то.
Маргарита Петровна присела на лавку, положила голову Стаса себе на колено.
- Ну что это такое? - сказала она таким сладким тоном, каким, наверное, разговаривал
волк с козлятами после того, как кузнец подковал ему голос. - Как ты? Головка не болит?
Запас рыданий, который только что замёрз у Стаса в глотке, теперь отогрелся и вырвался
наружу бурным всплеском.
- Напугал, напугал нас большой дурак, - ворковала Маргарита Петровна. - Мы его
прогнали из-за стола с его мерзкой лягушкой. - И она возвысила голос, чтобы слышно было и
за дверями: - Ужо мы его накажем, чтобы маленьких не пугал!
Отрыдавшись, Стас спустил ноги на пол и огляделся. Его соученики рассаживались за
столом, чтобы продолжить трапезу. Только Дорофея не было видно. Алёна тоже садилась за
стол и не смотрела на Стаса.
- Я был в обмороке? - спросил Стас тонким голосом.
- В нём, - подтвердила Маргарита Петровна. - На солнце перегрелся. Ничего, со всеми
бывает. После города-то...
- А долго? - спросил Стас.
- Да не очень, с минуту. Глянь, Матрёна только ещё бежит.
В трапезную влетела раскрасневшаяся Матрёна.
- Что с барином? - крикнула она.
- Всё в порядке, - ответила Маргарита Петровна. - Лёгкий обморок. Голову напекло.
- Ах ты ж, Господи! - Матрёна всплеснула руками и уставилась на бедолагу с
неподдельной жалостью. - Вы уж аккуратнее, барин. Хотите, я вам шанюжек к ужину
напеку?..
- Хочу, - сказал Стас, сам себе удивляясь: по всем прикидкам он бы, представ перед
Алёной в таком дурацком виде, должен был впасть в тоску и отчаяние, а он не впал.
- Ну и славно! - сказала Матрёна и улыбнулась белыми зубами.
На пороге возник Дорофей, полный раскаяния. Глядя в пол, он пробубнил:
- Маргарита Петровна, можно я доем?
Доцент Кованевич гневно глядела на него и не отвечала.
- Я больше не буду так шутить, - пробасил Дорофей.
- Что ж, садитесь, - сказала Маргарита Петровна с отвращением. - Но предупреждаю:
ещё один такой проступок, и я ходатайствую о вашем отчислении с практики.
- Да кто же знал, что он такой слабак... - буркнул Дорофей и начал наворачивать
остывшие щи.
Рядом со своим обидчиком сел Стас и тоже запустил ложку в щи. В ближайшее время,
пожалуй, дурного грека можно было не опасаться.
- Вы поешьте, поешьте, - сказала Матрёна Стасу. - Давайте-кась я вам погорячей
подолью.
- После обеда на занятия можешь не ходить, - сказала доцент Кованевич. - Лучше
поспи...
- Нет!!! - взвизгнул Стас и уронил ложку. Слово "поспи" мигом выбило его из
равновесия. - В смысле, я лучше погуляю в лесу...
- Хорошо, - сказала Маргарита Петровна и обратилась к остальным: - Так, ребята,
после обеда вам полтора часа на отдых, и к четырём всем собраться у входа в трапезный
корпус. Вопросы есть?
Студенты докончили трапезу и один за другим покинули помещение. Матрёна сходила на
кухню и вернулась с чашкой кофе для преподавательницы. Стас не спешил: ему было здесь, с
двумя ласковыми женщинами, сидевшими за столом напротив него, гораздо уютнее, чем на
улице или в гостинице. Он опасался насмешек со стороны товарищей, а ещё пуще - презрения
в глазах Алёны. Она ещё решит, что он боится лягушек... Хотя дело-то ведь не в лягушке, а в
том сне, что снился ему этой ночью. А уж после второго-то сна в глубине его души поселился
совершенно явственный страх, что в любую минуту тёплое лето с добрым солнышком, которое,
конечно же, никакую голову ему не напекало, возьмёт и сменится в силу каких-то неведомых
физических законов лютой зимой, и нечеловеческая стужа пронзит его, живого, до самого
сердца...
В дверь заглянул проф. Жилинский - видать, ему доложили о происшествии, и он, в
отличие от других вполне осведомлённый о том, что за важная персона отчим Стаса, решил
проверить ситуацию самолично. Он огляделся, убедился, что всё в порядке, сказал своё
всегдашнее "тэк-с" и исчез.
Между дамами тем временем шёл разговор.
- Я сюда не в первый раз приезжаю, а вас, Матрёна, никогда не видела...
Матрёна стрельнула глазами в сторону молодого барина и что-то прошептала на ухо
Маргарите Петровне.
- И что, отбыли от звонка до звонка? - спросила та с ужасом.
Матрёна качнула головой:
- Заменили на поселение. Я ведь в акциях не участвовала, только литературу
распространяла и в демонстрации один раз... Община поручилась: дед же с бабкой на
иждивении, я единственный кормилец... Теперь, правда, один дед остался, бабка померла в
прошлый год.
- И отправили сюда?
- Считается, да. Но я же здесь родилась, в Плоскове. Так что с одной стороны на
поселении, а с другой - у себя дома. Родители умерли в девятнадцатом, так мы теперь тут с
дедом...
- С поражением в правах?
- Да вы не беспокойтесь, - сказала Матрёна. - Я проверку в уездном управлении
прошла, к работе с учащимися допуск имею.
- Я? Беспокоиться? - удивилась доцент Кованевич даже с некоторым возмущением. -
Уж я-то не беспокоюсь по этому поводу ни в малейшей степени! - и вытащила папиросу.
- Нельзя здесь! - воскликнула Матрёна. - Заругают!
- Ах да, здесь же духовное заведение. - Маргарита Петровна спрятала папиросу в
изящный серебряный портсигар. - Ну хорошо, не будем нарушать вековые традиции.
- И так уже будут ругаться, что вы простоволосые заходите в обитель...
- Ну, это уж им дудки! Как хочу, так и хожу.
- Это ничего. Отец-настоятель у нас добрый, поблажку даёт...
- Да уж... Либерал...
- А что - здесь братия хоть мясо видит, а в других-то монастырях нельзя, только рыба,
и то не всякий день! По весне немецкой веры делегация приезжала, в собор допустил, на
службу. После реставрации, говорят, и вообще иностранных отдыхающих сюда возить будут. А
в других-то обителях после бусурманина и до сих пор храм по новой освящают.
- Ну, в Москве этих проблем уже не существует.
- Так ведь то в Москве. Москва - она большая... На фотокарточке в журнале видела,
дома в десять этажей!
- И в двадцать уже есть.
- Эва как! - поразилась Матрёна.
- Нет, кофе без папиросы - это невыносимо, - сказала Маргарита Петровна и
поднялась со стула. - Я пойду на крылечко.
- Ну что, барин, оклемались? - спросила Матрёна, когда они остались вдвоём.
- Да, хорошо, - ответил Стас. Сытый под завязку, он сидел на лавке и не спешил
выползать из-за стола.
Матрёна вдруг встала, подошла к нему, погладила по голове и на секунду прижала к
большой тёплой груди.
- А шанюжек-то я вам ввечеру испеку! И принесу!
- Спасибо, - млея, прошептал Стас и подумал, что ведь сейчас его отсюда прогонят. -
А... скажите, тётя Матрёна... Можно, я вам помогу со стола убрать?..
- Да ведь не барское это дело, - сказала Матрёна, но не так чтобы очень твёрдо.
- Меня матушка приучила за собой со стола всегда убирать.
- Во-о-от какая у нас правильная матушка! - пропела Матрёна, составляя тарелки.
- У вас батюшка правильный, у нас - матушка. - Стас, счастливый оттого, что его не
гонят, решился пошутить.
Когда до Матрёны дошёл его юмор, она звонко расхохоталась, а потом, как бы в знак
одобрения, ущипнула барина чуть пониже талии да и пошла убирать со стола.
Её щипок Стаса почему-то взволновал. Перетаскав вместе с нею посуду в моечную, он
сбежал из трапезной и пошёл, пользуясь тем, что доцент Кованевич его отпустила, на берег
Согожи. Там сел на поваленный ствол берёзы и просидел до самого ужина. Он старался думать
об Алёне, но мысли сами собой перескакивали на игривый Матрёнин щипок. Это было приятно
и необычно.
Теоретический аспект отношений между полами никакой тайной за семью печатями для
него не являлся: ни отчим, ни maman никогда не ограничивали его в чтении самой
разнообразной литературы. На практике же ни до походов со товарищи в весёлые дома, ни до
греховных интрижек с доступными сверстницами дело как-то не доходило: близких друзей у
Стаса не было, шумных компаний он чурался. Да и всегда имелось чем заняться: на учёбу он
налегал со всей серьёзностью, плюс живопись, плюс чтение книг. А в последний год -
романтическое чувство к Алёне, правда, так и непонятно - взаимное или не очень...
За ужином Матрёна вроде и не посмотрела на него ни разу, зато Алёна сама подсела, и
щебетала о коровах, которых увидела сегодня впервые в жизни. Стадо гнали мимо них, когда
они из гостиницы шли в Рождествено на ужин. Алёна утверждала, что испугалась. Стас тоже
повстречал стадо, но чего такого страшного может быть в корове, ему было решительно
непонятно.
Потом опять вернулись к гостинице, и тут оказалось, что по распоряжению проф.
Жилинского к Дорофею подселяют Вовика, а для Стаса хлопотами Матрёны на втором этаже
нашлась отдельная комнатка, совсем маленькая, но с окном и шкапом. Он быстро перенёс на
новое место свою сумку и книги и завалился на койку.
Он долго не смыкал глаз. Всё ему казалось, что вот он уснёт, и опять какая-нибудь
мерзость с ним случится... Потом самому же стало смешно: до чего дошло, снов собственных
страшится... Чтобы унять страхи, он стал вспоминать те места из любимых классиков, где про
сон говорилось что-нибудь хорошее. Например: "... мир безумцу, который навеет
человечеству сон золотой... " Или: "... и вечный бой. Покой нам только снится". Заснул на
Радищеве: "... о природа, объяв человека в пелены скорби при рождении его, влача его по
строгим хребтам боязни, скуки и печали чрез весь его век, дала ты ему в отраду сон. Уснул, и
всё скончалось... "
Деревня Плосково, 1656-1668 годы
Когда человеку семнадцать лет от роду, жизнь его насыщенна и разнообразна. Но даже и в
этом возрасте мало кому случается бежать нагишом по сосновым шишкам, удирая от десятка
размахивающих кольями диких существ мужеска пола, в чьих злобных намерениях сомневаться
не приходится. Стас-то уж точно не сомневался.
Взлетев на пригорок, он остановился перевести дух. Мужики с кольями бегали так себе,
да и обувка их - лапти, поверить невозможно! - не способствовала установлению рекордов.
Ему тоже бежалось нелегко - босые ноги сбились о корни сосен и шишки. Но всё же
сказывались гимнастические занятия в училище, где он был не из последних легкоатлетов.
Этот сон, как и прежние, начался с нудизма: Стас вдруг обнаружил себя стоящим на
четвереньках в траве и абсолютно голым. Первая мысль была - слава Богу, не зима, потом он
осмотрелся и увидел, что вокруг лес, а в полусотне шагов от него стоит толпа мужиков,
разинувших рты от изумления.
Мужики, как Стас позже узнал, в лесу заготавливали колья для своих нужд и как раз
стояли перед симпатичной осиной, прикидывая, валить её уже или дать ей постоять ещё годок
- чтобы уж наверняка сделать из неё соху. И тут вдруг прямо на их глазах из ниоткуда
появился голый парень. А он сообразить ничего не успел: ноги сами понесли его через кусты из
леса вон. Как и следовало ожидать, мужики с воем кинулись ему вослед.
Передохнув на пригорке, рванул дальше. Ведь он только что бродил здесь с Матрёной и
однокурсниками! Надо бежать к реке. Он уже видел её приметы, ивняк по берегам: метров сто
вдоль опушки, потом полем ещё столько же, и, одетая в песчаные берега, заблестит под
солнышком Согожа. Он бросится в воду и переплывёт на тот берег. Рассекая кусты с едва
распустившимися листочками, он сообразил, что здесь конец апреля - начало мая. Есть
надежда, что мужики в воду за ним не полезут. А ему-то речку переплыть - раз плюнуть:
корниловские заплывы приучили не бояться холодной воды.
Только вот что дальше?
Ну переплывёт он речку. А как он костёр-то разведёт? А что есть будет? А ночи-то
холо-о-одные... Хошь не хошь, а придется выходить к людям. Вот к этим самым дикарям с
красными злыми мордами, заросшими по самые глаза косматыми бородищами. Завтра же и
придётся. Дай Бог, они до завтра успокоятся.
А если нет?
А нет - так тому и быть. Даже если забьют палками до смерти, всё лучше, чем быть
разорванным медведем. Стас на бегу поёжился и отогнал от себя жуткое воспоминание. И
удивился сам себе: до чего же спокойно он думает о смерти! Будто после того, как ему
приснилось на выбор несколько смертей, умирать Для него стало делом привычным, вроде как
высморкаться... Главное, не верить, что это всё всерьез, сказал он себе. И про Бога не забывать.
Опять вспомнилось, что ведь был там кто-то, был старик бородатый, когда медведь... Как же
Стас надеялся на него, а старик не помог!.. Ах, эти сны!
Он бросил взгляд в сторону, на пригорок, из-за которого, по Уму, должен был сверкнуть
купол колокольни Рождественского Мужеского монастыря, где он, Станислав Гроховецкий,
учащийся Архитектурно-реставрационного училища, проходил производственную практику.
Но за пригорком не было ничего! Только густо-синее небо и тёмный лес в отдалении.
Зато блеснула река за деревьями. Хорошо, что хоть она никуда не делась. И чего бежал
вдоль опушки, а не сразу вправо - и в воду? Было бы ближе. Хотя со страху каких только
глупостей не натворишь.
Хриплые крики из-за спины сделались громче, а что там кричали, Стас разобрать не мог.
Видать, поняли суть манёвра: что он в речку сейчас - бултых, и от них ушёл. Но, выскочив на
песчаный берег, заросший лопухами, понял, что всё будет не так просто: кричали-то не ему.
Двое мужиков, одетые в какие-то рубахи вроде сарафанов, стояли с сетью у самой воды и
обалдело на него таращились. "Держи!" - донеслось сзади. Рыбаки встрепенулись, бросили
сеть и рванули наперерез беглецу. Азарт охоты так и засверкал в их глазах.
На какой-то миг Стас почувствовал укол дикой тоски, как всегда с ним бывало, когда
пахло дракой. А потом сплеча засадил рыбаку, который пёр на него, расставив руки, кулаком
прямо в бороду. Тот, даже не пятясь от удара назад, просто опрокинулся на спину, в воду,
подняв косматой головой сноп брызг. Ударчик получился что надо. В реальности Стас
боксерскими навыками не блистал, но во сне чего не бывает...
В этот момент второй рыбак бросился ему под ноги, и Стас полетел на песок.
Встать! - молнией сверкнуло в мозгу. - Иначе забьют.
Он вскочил на ноги. Подбежавшие мужики взяли его в кольцо и остановились. Ужас
накатился на Стаса.
- Дяденьки... Дяденьки... - пробормотал он, но они молчали. Вот и всё, пришла мысль.
Хорошо бы успеть подставить голову под первый удар - чтобы сразу отключиться. Это сон,
твёрдо сказал он себе. Только сон!
Расцарапанные о кусты и ветки руки и бока нещадно саднили, а ступни ног так просто
горели адским огнём.
Стас повернулся в ту сторону, где должен был быть Рождественский монастырь, и,
прикрыв срам левой рукой, правой размашисто перекрестился.
В этот момент рыбак, сидевший в воде с разбитой мордой, взревел диким голосом,
бросился на Стаса и, обняв его, попытался снова повалить на песок. Стас, однако, устоял: рыбак
был ниже его на голову и существенно легче! Он взял его за запястья и без труда развёл ему
руки. А затем один из подбежавших что-то гаркнул, обиженный рыбак сделал шаг назад и
остановился, тяжело дыша.
Желая понять свою будущую судьбу, Стас оглядел остальных бородачей и с удивлением
отметил, что они вообще-то не желают на него набрасываться. Мужики переминались с ноги на
ногу в явном смущении и отворачивали глаза, встречая его взгляд. И все, как один, были сильно
ниже его ростом.
- Ты что же, отроче, во Христа веруешь? - спросил тот, который окоротил рыбака. Он
здесь, похоже, был за старшего.
- Верую, дяденька, - сказал Стас, прикрываясь руками и конфузливо отворачивая тело.
- И в Троицу Святую?
- И в Троицу.
- А ну ещё раз покрестись!
Стас перекрестился.
- Тремями перстами крест кладёт, - сказал один из мужиков и посмотрел на
остальных. - И не боится геенны огненной.
- Ну, это... православный же, - сказал Стас, не понимая.
- Какой ты православной! - плачущим голосом завопил побитый рыбак. -
Православные двумями перстями крестюца! И в лицо-то кулачищами не бьют!
- Двумя? В смысле старообрядцы? - спросил Стас.
Мужики переглядывались и морщили лбы.
- А ты не с Москвы ли будешь? - спросил тот, что был за старшего, после безуспешной
попытки сообразить, кто такие старообрядцы и что означает "всмысле".
- Из Москвы.
Тут уже проснулись остальные. Эти слова - "из Москвы" - будто раскрыли им глаза.
Рыжий тощий закричал:
- А-а, никониянска ересь! Так ты это здеся брось, в наших-то лесах не надо
притворяться. Зря от нас бегал-то, паря!
И все облегчённо загомонили:
- У нас-от по-старому. Ты не боись.
- У нас монастырь правильной.
- Как до нас установлено, то не нам переставлять.
- Москва! Эва диковина! Что нам Москва? Мы в Бога веруем, как деды заповедовали.
И только старшой хмурился.
- А почему ты без порток? - спросил он. Кажется, этот вопрос занимал его больше, чем
основы Стасовой веры.
- Купался, кто-то одежду украл, - ответил Стас, чуть запнувшись.
- Не должно такого быть, - вполне миролюбиво сказал второй рыбак, тот, что бросался
Стасу под ноги. - А ежели кто из наших согрешил, найдём, будем судить миром.
Остальные притихли. Стас подумал, что опасность миновала: уж коли сразу, с налёту не
побили, то бить уже не будут. Что агрессивность в человеке происходит прежде всего от страха.
А он же совсем не страшный, он - хороший, зачем его бить? И ещё подумал: во сне он
совершенно не похож на себя обычного, рохлю и мямлю, который прежде чем один раз
отрезать, семь раз отмерит, а то и больше, и не всегда ответит. Его сосед по дому, поэт
Маяковский, однажды сказал Стасу по этому поводу, что он страдает лестничным
остроумием, - это когда, уходя из гостей, только на лестнице понимаешь: а вот этак-то надо
было ответить! А тут прямо как сэр Лоуренс Аравийский - рраз, и выдал легенду: купался,
мол, вот и голый! И ведь как ловко - сразу поверили!
Но мужики притихли неспроста. Они-то уж знали, что ни в какой речке Стас не купался, а
просто взялся... не пойми откель. Кто-то внезапно загундосил:
- И приведут нагого человека, плоть его - смрад и зело дурна, огнём дышит, изо рта, из
ноздрей и ушей пламя смрадное исходит...
- Окстись, Парфён, - сказал старшой. - Где ты пламя смрадное видишь?
- В Писании чёрным по белому... - начал Парфён.
- Ты мне Писанием-то не тычь! - вдруг рассердился его собеседник. - Знаем, читали.
А где звезда косматая, трёхглавая? А? Где мор и глад по всей земле?
- Твоя правда, Кормчий, - сокрушённо сказал Парфён. - Нет звезды и мора. А всё-таки
голые люди из ниоткуда просто так не выскакивают.
Эх... Ну убьют, - подумал Стас. - Что я, не помирал, что ли?
- А помстилось вам, - весело сказал он, пьянея от вседозволенности, даруемой сном. -
Купался, вылез - портков нет. Может, и не украли. Может, они сами уплыли. А я лёг под
деревцем и уснул. А как вы там загалдели, проснулся. А вы думали, какого лиха я тут голый?
Мужики недоверчиво качали головами. И один лишь Кормчий вытаращил глаза и воздел
палец: некая идея озарила его.
- Ковалиха! - ликующе крикнул он. Теперь уже мужики повытаращивали глаза, а потом
до них дошло, и началось настоящее веселье. Похоже, не зря Кормчий был у них за старшего -
придумал что-то очень важное. Один только Стас ничего не понимал, а остальные шлёпали его
по спине и плечам, обнимали, щекоча бородами, что-то кричали в уши и вообще радовались его
присутствию.
- Ты ведь беглый и сирота? - спросил Кормчий.
- Ну как: матушка в Москве.
- А жены, детей нету? Ни с кем не венчанный? -Нет.
- Ну, тады ничего не боись. Мы тебя скроем.
И вскоре Стас, обёрнутый в чью-то рубаху, и его недавние преследователи нестройной
толпой побрели в деревню. На берегу остался только побитый рыбак прозвищем Курака.
Сматывая сеть, он утирал бороду и что-то бормотал себе под нос. Второй рыбак ушёл со всеми.
По воде зашлёпали первые капли дождика.
Оженили безропотного Стаса на следующее утро. Как разъяснил ему Кормчий, был у них
в деревне мастер, здоровущий мужик- не то чтобы кузнец, но коней ковал. Ковалём его и
звали. А сосватали за него девку аж из Мологи. Моложские - мужи важные; абы кому своих
девок не отдают, а им отдали, потому что напели им, дескать, не за абы кого и берём, а за
коваля!
И она стала Ковалихой.
Молодой её муж возился с железками, возился, да и. поранился. Конечно, рану водой
ключевой обмыл и травки целебные, в навозе моченные, приложил. Однако через горячку
помер в два дни. Такая незадача. А молодая баба уже брюхатая! Коваль был сирота; кому
кормить-то вдову, а потом нянькаться с дитятем? Возвращать в отчий дом жалко - женихов
для неё в деревне нету и бобылей нету. Решили за неё отрабатывать миром, ожидаючи, пока
овдовеет кто и возьмёт хозяйство. И тут, прямо с неба, и не случайно, видать, голый, свалился
Стас!
- И ты сам сказал - "Ковалиха", - радовался Кормчий.
- Я? Нет, не говорил.
- Да как же? Все слышали! - гомонили мужики. - Сам сказал - я, дескать, проснулся,
и Ковалиха!..
Невеста оказалась маленькой, худой, с волосами соломенного цвета под платком. И с уже
заметным животиком. Стас, увидев её впервой, сразу вспомнил статью Уголовного кодекса о
растлении малолетних.
- Да она же сама дитё! - сказал он Кормчему, преодолевая робость.
- Она, конечно, тоща, - снисходительно согласился тот. - Но подумай сам, разве бы
сильную бабу отдали бы с Мологи в какое-то Плосково? Да ни в жисть! Мы и взяли что дали.
Зато какая будет выгода, когда поедем в Мологу на ярмарку! И скажу тебе: она хоть и не
сильна, но трудолюбива и добра. Коваль не жаловался. Слюбится и тебе!
Смешной вопрос: отчего бы во сне не жениться?..
Ещё до вечера сбегали к игумену, отцу Афиногену. Кормчий, показывая на Стаса,
объяснил ситуацию, и настоятель согласился обвенчать молодых поутру. Но чтобы никаких
гуляний, не осень чай: завтра сеять яровой овёс! Вернулись к избе Ковалихи, где молодые
мужики, ожидаючи их, играли в лапту; дядьки в возрасте вели, сидя на завалинке, беседы. И в
тот миг, когда Кормчий прокричал: "Отче согласился!" - сверкнула молония и грянул гром.
- Неспроста! - захохотали мужики. - Неспроста! Перун благословлят!
На проведённой тут же мировой сходке отдали Стасу всё ковальское имущество, и дом, и
две коровы, и десятину земли, и одёжку, и даже постановили вернуть ему лошадь, которую
свели уже в дом безлошадного Невзора. Но тут Стас упёрся: с мотоциклом он управлялся и авто
водить умел, но что с лошадью делать, не знал вовсе.
Крестьяне его отказ поняли по-своему.
- Кто сирых питает, тот Бога знает! - крикнул кто-то.
Двое-трое кланялись, благодаря Стаса заявленную им доброту:
- Одной рукой собирай, другой раздавай.
Как сказали бы в двадцатом веке, начались трудовые будни. Буквальность поговорки "от
зари до зари" он прочувствовал на собственной шкуре. А приходилось ещё и учиться, прямо на
ходу! Стас ведь не только не мог отличить овса ото ржи, это ещё полбеды, но и вообще ничего
не понимал в сельском хозяйстве. Сложность устройства сохи привела его в ужас. Мужиков
это, надо сказать, весьма удивило. То, что он не знал особенностей здешних почв, было
понятно: человек пришлый. Но как можно не уметь пахать?!
Первоначально за ним приглядывали, помогали, а то и просто переделывали его работу.
Но постепенно он освоился. Унавоживал землю, запахивал, боронил. На монастырском поле
зерно кидать в первый раз не доверили, но на своём поле, на которое выпадало денька два в
неделю, пришлось всю работу делать самому - и сеять, и жать, и молотить.
Молодая жена между тем прибавляла в талии, продолжая работать по дому и выходить в
поле. Он прозвал её Алёной, хотя крещена она была Таисией, а в отчем доме её и вовсе звали
Мышонком. О всякого рода телесных утехах у них и речи не заходило. Во-первых, Стас её,
беременную, стыдился: не было же у него раньше таких отношений с женщинами! Во-вторых,
он возвращался вечерами еле живой, сил хватало лишь на то, чтобы, схлебав щец и
пробормотав ритуальное: "Прав был проклятый Радищев!" - повалиться на лавку, спать.
Покуда воспоминания о прошлой жизни были свежи и красочны, он, бывало, сравнивал
ту и эту реальности. Больше всего поражался практически полному отсутствию многих
обыденных, казалось бы, вещей. Например, в этой жизни не было колеса. Общение селян с
внешним миром осуществлялось по реке, а для внутренних перевозок использовали волокуши.
Срубленные в лесу деревья просто волокли, сцепив комелья; к боронам сверху приделывали
полозья и, закончив бороньбу, перевернув, волочили домой за лошадью. Что до реки, так Стасу
поплавать пришлось даже в первый год, в поисках семенного зерна. Фокус в чём: свой
семенной фонд вырождается, надо с кем-то меняться. Но если выменяешь зерно, выросшее на
доброй земле, а бросишь в худую землю - вообще урожая не жди. Вот и плаваешь, выбираешь.
Впрочем, Стаса в эти вояжи брали гребцом, за-ради силы.
И ещё: здесь не имели ни малейшего представления о пиле. При любой работе обходились
топором!
Другой удивительный факт - пристрастие односельчан к поговоркам. Стас, конечно,
читывал словарь Владимира Даля и знал, что поговорок русский народ придумал немыслимое
количество, но никак не ожидал, что поговорки, по сути, заменяли этому русскому народу
мыслительный процесс. Для любой ситуации их можно было подобрать несколько десятков.
Каждый раз, когда на границе двух участков сходятся два пахаря, один обязательно крикнет:
- Держись
...Закладка в соц.сетях
