Жанр: Фантастика
Зона сна
...маги творчески. Не
копировал, со всеми потерями, нанесёнными росписи тремя столетиями, но и не повторял того,
что делал когда-то, а слегка улучшал. В своё время, начиная работу снизу, он по ходу
продвижения вверх, к куполу, нарабатывал мастерство, и теперь видел, где можно сделать
лучше. Ну и, наконец, бумага - это не каменные стены, на бумаге можно развернуться в
полном объёме отпущенного Господом таланта.
Однажды к нему подошёл игумен, погладил по голове:
- Справедливо хвалил тебя профессор, отрок. Ты и впрямь рисовальщик изрядный!
По окончании рабочего дня Маргарита Петровна повела девиц мыться в купальню с
банькой на берегу реки. Мальчишек отпустила: отдыхайте где хотите. Дорофей Василиади
заявил, что они пойдут купаться у запруды, а Стас решил прогуляться по окрестностям,
посетить поля, на которых работал, а то и - чем чёрт не шутит - поискать дома той поры,
хотя понимал - вряд ли найдёт. Сон есть сон!
Четверо однокурсников, удалившиеся от него шагов на тридцать, неожиданно
остановились, пошептались, и Дорофей со своим верным Вовиком вернулись к нему.
- Слабак, мы даём тебе последний шанс показать свою смелость, - высокомерно сказал
Дорофей. - Идём подглядывать за девчонками, а ты пойдёшь первым.
У Стаса едва глаза на лоб не полезли.
- Совсем ты, Дорофей, дурной, - сказал он. - Чего там подглядывать-то? - И,
отвернувшись, пошёл в сторону полей.
- Трус! Боишься, да? Всё про тебя понятно! - неслось ему вслед. - Не пацан ты!
Тряпка!
... Он нашёл своё поле. Молодые ростки яровых проклюнулись куда лучше, чем
когда-либо у него. Сеют, наверное, не вразброс, а машиной, равнодушно подумал он.
Удобряют. Не его теперь это поле, да и жизнь - отрезанный ломоть. Всё другое. На тракторе в
одиночку вспашешь больше, чем раньше на лошадках - целой деревней. Какое занятие найти
крестьянину? Не видать здесь молодёжи; сбежала туда, где заводы, где иная жизнь. Остались
дети, старики да мужики вроде того, с мотоциклом. Редко-редко бабки затянут вечером
заунывную песню; чтобы молодые горланили до утра - теперь такого нет.
Вот и опять Стасу взгрустнулось.
Опушка оказалась куда дальше, чем он помнил по своему сну - вырубили лес-то. Всё же
добрался, прошёлся - не было здесь таких старых деревьев, которые могли бы помнить его.
Спустился к реке. Окунулся, долго сидел на берегу; вдруг увлёкся интеллектуальным занятием
- взялся подсчитывать, сколько же ему было бы лет, если бы сон был явью. Там он счёта лет
не вёл, да и никто не вёл. Никто не говорил: было дело в позапрошлом году (шил в году 7097-м
от Рождества Христова). Говорили: это было в год, когда Ерошку-малого волки с покосу
утащили, или в год, когда большая вода стояла... Однако посчитал - выяснилось, что с
учётом прожитого во сне он стал ровесником двадцатого века. Потом подсчитал, сколько уж не
видел он Алёнушки. Получилось, что больше месяца.
Когда он подходил к селу, вечерело. Мычали коровы. Метрах в ста от него, вдоль
околицы, быстро шли две фигуры, большая и маленькая.
- Завтра же отцу сообщу! Что это за детские выходки? - гневно выговаривала
Маргарита Петровна.
- Чес-слово, просто мимо проходил! - бубнил в ответ Дорофей.
Ага, равнодушно подумал Стас, поймали парня за подглядыванием...
- Смешные какие, - тихонечко сказал кто-то, скрытый в тени берёзы. - Прямо дети. А
вы, барин, всё грустите - знать, по матушке?
- Матрёна? - спросил он, приглядевшись. - Нет, мне сейчас нужна совсем не матушка.
И он подошёл к ней поближе.
- Такой ты, барин, несчастненький... - прошептала Матрёна, взглянув ему прямо в
глаза. - Так и тянет тебя пожалеть.
- Так и пожалей. - И он до того крепко и умело прошёлся рукой по всему её телу, по
спине - от шеи до бёдер, и дальше, не пропустив ни одного закоулочка, что Матрёна только
пискнула:
- Ай да барин!
"В первый раз изменяю ведь Алёнушке, - мелькнула мысль. - Грехи любезны, доводят
до бездны. А можно ли изменить той, которая приснилась?.. А монахи-то, монахи
рождественские... Как Иван тогда сказал, в Мологе, возле гулящего дома, пряча глазки... Все
мы, говорит, люди-человеки... Мягкая... Свежим пахнет... "
Эти мысли ещё бежали всей толпою наперегонки в его голове, а левая рука уже обхватила
девицу чуть ниже талии, а правая подсунула локоть свой под спинку ей, а ладонью обняла
затылок, сминая косу. И вот она уже полулежит в его руках, а он навис над её губами и шепчет
прямо в них:
- Что ж ты меня всё барином кличешь? Я такой же крестьянин, как и ты...
Кричала вечерняя птица, махала скрипучая мельница крыльями своими...
А когда потом шли они от реки, он думал: "Ну не могло же мне так точно присниться всё,
чего я никогда в руках не держал и не делал? Ведь руки, руки сами помнят всё и знают, разум
здесь не участвует... "
Матрёна, тихая и задумчивая, вдруг засмеялась и лукаво спросила:.
- А ты меня замуж теперь звать не станешь?
- Нет, не стану.
- Отчего же не станешь? Аль не понравилась?
Он поцеловал её в висок:
- Понравилась, очень. Только я же говорил тебе, что женат.
- Ай, ну тебя! - весело фыркнула она. - Слушай, а чего маменькиным-то сынком
прикидывался? Я ведь чуть не поверила...
...Когда Стас вернулся в плосковскую гостиницу, обнаружил, что вся команда предалась
"преступному пороку": кто-то раздобыл жареных семечек, и ребята, сидя на крыльце, лузгали
их, плюясь шелухой. Был в этом некий вызов, потому что в Москве и Петрограде подобное
поведение в общественных местах было запрещено специальными указами градоначальников и
каралось содержанием под стражей сроком до четырнадцати суток.
За этим занятием они разговаривали о чём-то, совершенно Стасу непонятном. Алёна
демонстративно не смотрела на него. Вкуса семечек он не помнил совершенно. " Там их не
ели; жали из них масло, да и то не в наших краях, у нас тут льняное масло давят. Если вернусь
туда, в тот сон, то научу всех жарить семечки и есть на досуге", - подумал он, а потом ему
стало смешно: и досуг у крестьянина - гость редкий, и семечки не еда!
Неделя прошла спокойно, сны Стасу если и снились, то обычные, как всем. Он их даже не
запоминал, Закончив зарисовки в Рождествене, группа перебралась в Николино, что
километрах в семи, но на той же самой Согоже. В том его сне здесь были выселки: пяток изб, в
которых жили рыбаки, поставлявшие в монастырь свежую рыбу.
В церкви здешней, построенной в конце восемнадцатого века, работы было мало, но никто
не торопил, потому что реставрация была назначена только на следующий год, - а значит, и на
отдых время оставалось. Стаса вполне хватало на то, чтобы после работы сбегать в Плосково, к
Матрёне, и вернуться к утру. Бывшая зазноба Алёна, привыкшая за предыдущий год к его
робким ухаживаниям, теперь, не понимая, отчего он так внезапно к ней охладел, начала
хандрить, срывая тоску на подругах. Впрочем, оживился Витёк Тетерин, начав оказывать ей
мелкие знаки внимания.
Такой добротной гостиницы, как в Плоскове, здесь не было. Студенты жили в большом
доме при церкви, мальчики - на первом этаже, девочки - на втором. Доцент Кованевич
нашла себе комнату в деревне. Проф. Жилинского поселили в том же доме, что и студентов, но
в комнатке получше, и одного. Готовила и прибиралась угрюмая старушка, у которой
хранились ключи от церкви.
Стас, окончательно вжившийся в реалии родного двадцатого века, сравнивая себя
прежнего и себя же, но после того удивительного сна, обнаружил, что сильно продвинулся в
понимании людей. А также, что крайне его радовало, он стал куда более самостоятельным!
Однажды поутру, открыв глаза, он сначала - как делал это теперь ежеутренне -
постарался понять, не снилось ли ему опять что-нибудь этакое, не прожил ли он ещё
какую-нибудь жизнь, - нет, не снилось, не прожил, - а потом подумал, что хорошо бы
освежить в памяти школьный курс истории Отечества. Чтобы во снах своих, буде случится
такая оказия, не выглядеть дураком в глазах тамошних жителей. С собой у него были только
книжки с приключениями; Москва, где лежат все его учебники, далеко, но, скажем, в Вологду
вполне можно смотаться хоть сегодня, купить или Соловьёва, или Иловайского.
Сказано - сделано: правая рука ещё застёгивала пуговицы на брюках, а левая уже
барабанила в дверь комнаты руководителя практики. Услышав недовольное бурчание, Стас
крикнул:
- Игорь Викентьевич! Я уехал на денёк в Вологду! Надеюсь, я вам сегодня не очень
нужен?..
Раздался душераздирающий скрип пружин, и плачущий голос произнёс:
- И ради этого нужно будить человека! Да езжай ты куда хочешь! Впрочем, постой.
Купи мне там "Огонёк"!
И уже пробежав лес, поле и второй перелесок, на подходе к автобусной станции в
Турьеве, Стас сообразил, что произошло, остановился и заржал так, что был вынужден
прислониться к берёзке.
До своего сна он никогда не осмелился бы поступать самовольно, ставя профессора в
известность о своих желаниях или планах post factum, и тем более ради этого будить его. В
лучшем случае выждал бы момент, когда профессор будет один, да в хорошем расположении
духа, и, подойдя к нему, мямлил бы о срочной необходимости ехать, путаясь в словах и краснея
под строгим взглядом учёного. А в худшем - и вообще не решился бы говорить о своих делах.
Теперь он относился к профессору иначе, нежели раньше: как минимум больше не считал
его заместителем Господа Бога по церковной архитектуре и живописи. Тем более ему стало
очевидным, что для Жилинского эта практика - просто дополнительный отдых. Свалил всю
работу на Маргариту, асам, скажем, на речку... или в монастырь пиво пить... "Тэк-с"...
Всего за часик Стас обежал все книжные лавки, которых в Вологде насчитывалось шесть.
Соловьёва в продаже не оказалось. Вернувшись в Николино с учебником Иловайского, он так
им увлёкся, что даже вечером в Плосково не побежал. Читая, с некоторой жалостью понимал,
что мог бы, скажем, уйти к Стеньке Разину и вволю поразбойничать. Правда, пришлось бы
бросить дом. Да, вряд ли бы ушёл - хоть оно и сон, а всё ж таки семья...
А ещё тогда воевали с Польшей, Швецией, Турцией, Крымом, малороссийскими
казаками... Такие события! Но кто в Плоскове о них знал? Он сам, прожив в той эпохе
семнадцать лет, из всех событий только и знал, что о реформах Никона, и то благодаря отцу
Афиногену. О медном бунте, правда, слышал - от купца Миная, разумеется, - но его лично
сия проблема не задела: когда он стал ездить на ярмарки вместо Кормчего, от медных денег уже
отказались, вернувшись к серебру.
Нет, плосковским "хрестьянам" определённо не было ни малейшего дела ни до чего из
описанного профессором Иловайским. Сроду никто из них не слышал ни о шведах, ни о турках,
а знали только немцев и татар, не делая, впрочем, между ними особого различия (кроме тех,
разумеется, кто ездил в Мологу и воочию наблюдал иноземцев). А попробуй Стас рассказать им
про тонкую дипломатическую игру вокруг Украины, про польско-турецкие интриги, про двух
гетманов, люто воевавших между собой, при том что добивались они одного и того же, и в
союзниках одинаково имели турецкого султана и крымского хана! Или про Кардисский мирный
договор, отрезавший России выход к Балтике, про урон экономике и престижу...
Ох, не поняли бы его односельчане! Взялись бы за руки и затеяли вокруг него колдовской
хоровод:
- Шинда вноза митта миногам!..
"Ну а я сам? - подумал вдруг Стас. - Ведь эти главы русской истории имелись в том
учебнике, по которому я учился в школе, пусть даже это был не Иловайский. Но мне и в голову
не пришло сопоставить свои, с позволения сказать, знания с той реальностью, которую
предоставил мне сон".
Он пролистнул книгу, открыл оглавление. Прочёл: "Грюнвальдская битва". "Ну надо же!
Я знаю это название, даже знаю, кто там махался, - но где этот Грюнвальд географически и
где эта битва хронологически? Да, конечно, уже почти двадцать лет, как я зубрил все эти
даты... Забыл... И если во сне попаду хоть за неделю до этой знаменитейшей битвы, ничего не
смогу предвидеть!"
И он углубился в чтение.
... Кто ж знал, что читать у Иловайского надо было другие планы! Потянуло Стаса, когда
он срисовывал образ св. Николая в церкви. Впервые предчувствие сна было столь явным... Он
успел сказать Маргарите Петровне, что устал и поспит часок - чтобы не переживала
попусту, - и прилёг у стеночки.
Район реки Согожи, неизвестно когда
Открыв глаза, Стас увидел вокруг себя лес (декорации те же, мелькнуло в голове) - хоть
лес был и погуще былого; листья на деревьях (лето, слава тебе, Господи) и немаленького
медведя, в полном изумлении севшего на задницу, когда у него под носом обьявился лежащий
на земле голый человек.
Медведь? Оч-чень хорошо. Просто оч-чень хар-рашо!
Стас не впал в панику, отметив сей факт как определённо положительный. Он встал и
навис над зверем, оказавшись чуть ли не крупнее его.
- Тэк-с, - произнёс он тоном проф. Жилинского, а потом протянул руку к дереву,
отломал изрядных размеров сук и переломил его об колено, отчего получилась дубина в
полтора аршина длиной. - Посмотрим, кто это у нас тут. - И шагнул к медведю, перекинув
дубину из руки в руку. - А известно ли тебе, братец, что у меня к твоему биологическому виду
имеется счётец?
Медведь поморгал глазами, осознал серьёзность положения, развернулся к нему широким
задом, вскочил на четвереньки и помчался прочь, петляя среди деревьев. Стас, подняв орудие
мести, кинулся вслед за ним. Если бы не необходимость бежать босиком, догнал бы сразу. Но
бежал-то босиком - повезло, повезло медведю!
Стас догнал зверюгу у самой Согожи. От души треснул дубиной по хребтине -
несчастный топтыгин взревел и прибавил прыти, - огрел ещё раз и увидел людей, около двух
десятков, весьма воинственного вида. У них, похоже, был привал; услышав из лесу треск и
крик, они похватали мечи и копья и выстроились, глядя в сторону шума. А шум всё
приближался, и вот мимо них, взрёвывая попеременно, промчались громадный медведь и ещё
более громадный голый парень, на бегу охаживающий хозяина дубиной.
Что он видел людей, Стас понял не сразу. Пробежав мимо них, он раза три огрел мишку
по спине и лишь затем, пнув его напоследок ногой, бросил свою охоту, развернулся и потрусил
обратно, не выпуская из рук, однако, палки, - не знал, как встретят.
А встретили очень хорошо.
С виду это были обыкновенные деревенские парни, с бородищами, но у каждого в руке
присутствовало какое-нибудь боевое оружие: у двух-трёх меч, у кого-то копьё. Одеты были кто
во что горазд, однако на некоторых угадывалось нечто вроде доспехов: кожаные нагрудники,
наплечники, просто ремни. Помимо дружинников были смерды, с палками в руках.
И эта группа бородачей радовалась его появлению настолько искренне, что хотелось
немедленно зачислить их в свои друзья. Так оно, впрочем, позже и вышло - а пока они,
радостно гудя, мялись в некотором отдалении. Самый старый из них, лет под сорок,
единственный здесь в полном облачении, то есть в кожаном колете и кованом шлеме, и даже в
чём-то вроде сапог, первым приблизился к Стасу, встал рядом и ладонью отмерил, от верхушки
шлема, проекцию своего роста на него: ладонь пришлась ниже ключицы. Стас не удержался и
бросил на шлем заинтересованный взгляд: профессиональная вещь, ему бы такой не сковать. Не
иначе импортный.
Оказалось, это здешний князь, Ондрий. Ранг его легко прочитывался в том почтении, с
которым расступились перед ним лихие вояки. А когда он "приравнял" себя к Стасу, бойцы
пришли в неудержимый восторг: побросали оружие и едва не устроили хоровод.
Тут военачальник отмочил ещё одну шутку: переведя взгляд на Стасов детородный орган,
изобразил на физиономии такую умильно-уважительную гримасу, что воины прямо-таки
зашлись смехом, а половина вояк и вовсе попадала в траву, держась за животики. Стас
зарделся, но прикрываться было уже поздно. Он бросил дубину наземь и стоял, опустив руки,
улыбаясь на все стороны.
Воины обступили его. Радостно скалясь, хлопали по рукам - едва доставая до плеч;
хохотали и говорили ему что-то, не всё понятное. Ощутив запах немытых тел, услышав
косноязычные речи, посмотрев в эти детские глазки, замаскированные косматыми бородищами,
Стас успокоился и сказал себе: "Я дома".
Прежде чем отправляться со своим воинством в дальнейший поход, воевода развалился на
траве, пригласил Стаса сесть напротив и почал задавать ему вопросы:
- И хто ж ты таков есть, ведмидьська сила, куда и откуда твой путь?
Стас теперь не был тем юнцом, который много лет назад умолял плосковских крестьян:
"Дяденьки, дяденьки, не бейте меня". Он понимал уже, что такое мужская иерархия, и умел
себя "поставить".
- Я князя Гроховецкого сын. А ты кто таков?
- Князь Ондрий аз, и се моя дружина. Идём князя Лопотаря, блядина сына, бити. Но что
же я не знаю отца твоего, и где тот Гроховец, в котором он княжит?
- Ой, далеко отсюда Гроховец. Ты, князь Ондрий, знать его не можешь.
- Так как же ты попал в мой лес, и почему, княжич, ты голый?
- А я, князь Ондрий, дал обет ходить по свету без одежды и бить медведей, пока не
встречу настоящего князя-воина, к которому соглашусь идти на службу. Искал, искал, сюда
забрёл.
- Во как! - сказал князь и замолчал.
Наступил щекотливый момент. Стас жевал травинку. Ондрий крепко задумался. Ему
хотелось бы заполучить к себе в дружину этого хоть и безбородого пока, но здорового парня.
Но предложи ему службу - а ну как он откажется? Рухнет авторитет Ондрия у дружинников. И
ничего этому голому силачу не сделаешь: самому с ним не справиться, ни один дружинник, а
тем более смерд, по своей воле против пусть чужого, но княжеского сына и пальцем не
пошевельнёт, а приказывать им бить его - значит окончательно уронить свой авторитет.
Наконец князь Ондрий подобрал формулировку максимально хитрую и в то же время
нейтральную:
- Так ты, значит, пока меня не встретил, не нашёл никого, кому согласился бы служить,
ведмидьська сила?
И Стас, подмигнув князю, ответил:
- Никого. Пока тебя не встретил.
- Робяты! - крикнул князь с невольной гордостью: его выбрал в свои начальники
богатырь, прошедший в поисках достойного вожака немерено вёрст! Есть чем гордиться. -
Дайте ему одеться!
Дружинники завозились, заспорили; ни у кого лишних порток не было, а смерды и вовсе
были одеты в одни лишь длинные рубахи. В конце концов, после препирательств между собой,
выделили ему кое-какие тряпки. Надев их, Стае огляделся, подозвал одного из парней, без
лишних объяснений снял с него ремень и подпоясался. А дубина у него была своя.
Так стал он русином, княжеским дружинником.
Лопотаря они, конечно, побили, но сначала очень долго - весь день - шли вдоль
петлистой реки, лишь к вечеру углубились в лес и дальше пробирались какими-то звериными
тропками. Стае прямо спросил Ондрия на одном из привалов:
- Княже, а что же мы теперь не по реке идём?..
- Э-э-э... - самодовольно ухмыльнулся князь. - С реки-т оне нас и ждут.
Однако стратег! - подумал Стас.
Лесами, без обеда, пробирались весь вечер; только к ночи Стас получил ржаную лепёшку
и кусок вяленого мяса неизвестного происхождения. Спать легли, не разжигая костров и не
выставляя охранения.
Ночь выдалась тёплая, но без комаров.
Устраиваясь на ночь вблизи князя, Стас рискнул задать вопрос, который мучил его весь
этот день:
- А кто теперь царём на Руси?
Князь посмотрел на него непонимающе:
- Про что ты?
Стас повторил вопрос.
- Царём? - переспросил князь.
- Царём.
- "Царём" - это что? - спросил князь. - И "Русь" - это что?
- Ну как? - Стае замешкался. - Царь - самый наистаршой князь в государстве. А Русь
- это страна, земля наша, где мы живём, все, кто говорит, как мы, и веру...
Тут он оборвал себя, вспомнив, что насчёт здешней веры как раз не имеет никакого
представления.
- Не понимаю тебя, - сказал князь после некоторых раздумий. - Ты, сыне, служишь
мне. Я служу боярину Оглану. Таков орднунг.
"Порядок", - перевёл для себя Стас.
- А боярин Оглан служит великому князю, - продолжал князь Ондрий. - Кто из них
царь? Нет такого. Повелел мне боярин: "Иди на князя Лопотаря, приведи его мне". Пёс лютый
Лопотарь ушкуйников привечает, что купцов честных на Волге и в других местах грабят. Мало
нам было чужих разбойников, свои князья в разбойники подались! Завтра поутру Лопотаря
брать будем. Спи.
Князь поворочался ещё немного, покряхтел и добавил:
- Слышал аз о великом цезаре, что живёт в Цезарьграде, но так далеко, что и словами не
выразить, - за морем-океаном, за островом Буяном, где крымцы да половцы Правда ли сие,
нет ли?..
Растолкали Стаса на рассвете.
- Тс-с-с... - сказал дружинник, приложив палец кусам. - Рядом уже...
Тронулись в путь не евши и не пивши. Вскоре вышли к опушке леса. В утреннем тумане
плавал небольшой вал, кое-где усиленный деревянным частоколом. Кричали петухи. Какая-то
баба, зевая, прошла с кожаными вёдрами на речку. "Господи, да ведь это же Турьево! -
поразился Стас, оглядев окрестности. - Здесь однажды устроят автобусную станцию. Я в это
Турьево за три часа добегал! Если б не петляли целый день по реке, давно бы уже здесь
были..."
- Ну что, ребята, - сказал князь вполголоса, - порвём псов окаянных?
Дружина глухо заворчала. Ондрий возвёл очи куда-то вверх и воскликнул:
- Ну, Сусе-боже, нам поможи!
- Погоди-ка, князь! - вдруг сказал Стас.
- Что такое? - осердился Ондрий, оторванный от беседы с божеством.
- Ты пошли кого-нибудь на ту сторону. Пусть крик поднимут, костёр, что ли, зажгут. Все
туда кинутся, а мы в то время с зтой стороны нападём...
Князю не понадобилось долго соображать над выгодами такого плана.
- Ай, хорошо придумал! - удивился-обрадовался он. - Илейко, Прыгунок! Псть ко
мне! Делать, как сей кнет сказал! Возьмите вот огниво...
Спустя полчаса двое парней учинили шум метрах в двухстах от детинца; внутри
частокола поднялась суматоха. В сторону подожжённого княжескими лазутчиками куста
побежали мужики, бабы и воины.
- Вперёд, ребята! - крикнул князь, и дружина ринулась на приступ.
Стас не побежал вместе со всеми, а зашагал по полю спокойно, поигрывая дубиной.
Дружинники князя Ондрия лезли на вал, сноровисто перескакивали через частокол. Когда Стас
подошёл к стене, городок, можно сказать, пал; простые мужики в драку не ввязывались, а
тутошних дружинников ребята Ондрия быстро взяли в дубьё.
Он испытывал сложные чувства. С одной стороны, согласившись (а куда было деваться?)
служить князю, он взял на себя определённые обязательства. С другой стороны, он не имел
ровным счётом ничего против Лопотаря, про которого ему было известно только то, что он
"блядий сын", привечавший ушкуйников, да и то знал он это со слов своего нового патрона.
Опять же, имея в багаже семнадцать лет реальной жизни и столько же - во сне, он понимал,
что остановить насилие и смертоубийства между человеками не в его силах, нечего и пытаться.
Здесь этого не оценят, да и просто не поймут. А с третьей, так сказать, стороны, он же ни в
первые, ни во вторые свои семнадцать лет никого не убивал, и сможет ли убить, даже если всё
происходящее не более чем оживший синематограф, а он один из актёров-притворщиков?
Вопрос.
На убитого он наткнулся сразу за стеной. Парень в кожаном жилете валялся на земле, а из
бороды у него торчал хвост стрелы. Войны без жертв не бывает, как учил Бисмарк! Стас
аккуратно обошёл тело и двинулся дальше.
Вскоре ему попались ещё двое недвижимых - то ли живых то ли нет. У одного была
разбита молодецкой палицей голова другой валялся порезанный, весь в кровище, и у него
дёргалась нога. Ясно, что звать сестру милосердия - дело бесполезное. Стас поспешил пройти
мимо.
В центре городища стоял довольно неказистый терем с крыльцом. С десяток воинов во
главе с князем окружили его; несколько лучников держали под прицелом окна, закрытые
ставнями. Остальная дружина "трясла", как сказали бы вдвадцатом веке, жилсектор:
выволакивали наружу скотину, добро и людей. На оставшихся в живых воинов Лопотаря и
мужиков накидывали тряпьё и вязали узлом; в полон берут, "в пелену", понял Стас. Несколько
сопливых детишек, в большинстве даже без рубашонок, подняли рёв. На них, как и на баб,
дружинники не обращали внимания. Детей, слава Богу, они тут не режут, подумал Стас и
подошел к Ондрию.
- Ну, что скажешь, княжич? - обратился к нему князь. - Пожечь их али измором
взять?
- А их там много?
- А весь их выводок сучий!
- Я что скажу... - Стас всё более входил в роль бывалого воина, инструктора, так
сказать, по взятию средневековых крепостей, и находил в этом определённое удовольствие. -
Сжечь-то их недолго...
- Верно, - согласился князь.
- Но хотелось бы понять: а ежели мы их спалим, то кого же ты, князь, поведёшь боярину
на суд?
Ондрий только крякнул с досадой: в самом деле, зачем боярину горелое мясо? Ему
дознанье сделать надо...
А Стас походил возле терема, примерился, оценил конструкцию... Доводилось ему в
жизни своей, доводилось избы класть... И рушить тоже. Повздыхал, глядя в землю, шагнул
вперёд и взялся за стойку крыльца. Было в этом что-то сомнамбулическое. Для начала, взревев
по-медвежьи, принялся раскачивать сооружение, и менее чем через минуту крыльцо, ведшее к
двери на втором этаже, под его натиском рассыпалось. Он расшвырял в стороны обломки;
теперь дверь в терем оказалась на уровне его плеч. Он подошёл к ней вплотную и ударил
обоими кулаками. Дверь загудела. Он ещё раз ударил. Из-за двери послышалась многоголосица
бабьего плача. Тогда Стас просунул ладонь в узкую полоску трухи между брёвнами,
скрывавшуюся ранее за верхними ступеньками крыльца, и, рванув, выворотил нижнее бревно
наружу, так что оно повисло от углового крестца. Потом выворотил и второе.
Больше делать ничего не пришлось. Дверь отворилась, и на пороге возник босой человек в
белой шёлковой рубахе до колен. В руке он держал плеть кнутовищем вперёд. Наступила
тишина. Человек присел на порожек, неловко спрыгнул вниз, и его тут же схватили княжьи
молодцы.
- Что, Лопотарь? - ухмыльнулся князь Ондрий. - Допрыгался?
Лопотарь понуро молчал; он разок только глянул на Стаса. В глазах
...Закладка в соц.сетях
