Жанр: Фантастика
Зона сна
...сохи плотнее, дело будет прибыльнее!
А второй в ответ:
- Без дела жить - зря небо коптить!
Или, если идёт дождь:
- Март сухой, а май сырой, будет урожай горой!
И оба хохочут.
Со временем он понял, что причиной всему страх неурожая. Остаться без еды - это
верная смерть зимой. Отсюда и упорство в работе, и скудость лексики, и показное веселье.
... Когда сжали озимые, и отсеялись по новой, и дождались урожая яровых, наступила
спокойная жизнь. Пришло время починки изб, заготовки дров и свадеб. Стас начал помаленьку
осваивать кузнечное дело, благо инструмент и помещение с горном остались ему "в
наследство" от покойного Коваля. Ближе к зиме купил себе лошадку.
Вообще лошадками пользовались совместно, отплачивая хозяину фуражом или услугами.
В сентябре Алёна разрешилась девочкой; крестили Дарьей. Бабы нанесли тряпок и прочих
цацек. Мужики степенно поздравляли. Но, кстати, слово "мужик" было здесь никому не
известно. Приветствие Стаса "здорово, мужики!" встретили с недоумением. Знали слово "муж"
в семейном значении, в смысле - тот, кто что-то "может", "можущий". Атак - "мы
хрестьяне"! И все дела.
Местные религиозные порядки Стаса озадачили. Всё время шептались о каких-то
переменах: враги истинной веры в Москве затеяли её изменить, креститься иначе, в церковь
ходить не по праздникам, а чуть не каждый день, петь во храме по-другому, и крест у них
восьмиконечный, чего отродясь не бывало. Но при этом сами-то "хрестьяне" были совершенно
очевидными язычниками! По вечерам пели про Леля, хороводы устраивали в честь бога Хора.
Летом на верёвках крутились вокруг дерева и в воду сигали; зимой, в самый декабрьский мороз,
отмечали Карачуна, который "режет" светлый день.
А попрыгав через костёр, некоторые деревенские мужи брались цитировать Священное
Писание. Они, кроме Кормчего, все были неграмотными, читали по памяти выученное. Но
читали с чувством, а из житий каких-нибудь святых мучеников и со слезой - куда там артист
Качалов!
Однажды, когда, собравшись вместе, переложили покосившуюся стену в избе Бакаки и
уже сели пить медовуху, Стас, разомлев, затеял рассказывать им о водолазах. Дескать, придёт
время, придумают такой железный зипун и ведро с окном на голову, и можно будет по дну реки
ходить, на рыб любоваться. Подбил его нароссказни Курака, давешний рыбак, которому он
однажды заехал по лицу кулачищем. Очень уж ему нравились-то Стасовы сказки. Стас, по
старой памяти, и завёлся о водных всяких процедурах. Ещё в избе были Добрыня, Вешняк и
Путята; потом, как водится, Кормчий пришёл.
И что-то в рассказе о водолазах насторожило их. Сидели как пришибленные, а потом
Вешняк вдруг заорал:
- Ay, ay, шихарда кавда!
И "хрестьяне" вскочили, встали в круг и, положив одну руку на плечо соседа, а второй
подбоченясь, двинули хороводом, притопывая и завывая заклинание против русалок. А потом
страшным шёпотом рассказывали ему, какие зловредные русалки живут в Согоже за Плиевой
излучиной, и хохотали, вспоминая, как у прошлом годе чуть не утоп дурачок Обнитка.
Стас теперь уже удивлялся, как мог он принять их за ужасных дикарей? Молодые
мужчины, пусть необразованные, но сообразительные, работящие, смешливые - и наивные как
дети. А что до бороды, то и он теперь ходил с бородёнкой и волосами, обрезанными ножом
"под горшок". Ножницы имелись не в каждом доме!
Посиделки закончились тем, что, допив медовуху, пошли играть в бабки.
В первый свой визит в монастырь - когда Кормчий сговорился с отцом-настоятелем о
его женитьбе - Стас оглядывался, искал хоть какие приметы того монастыря, который он знал
там, в настоящем мире, но не нашёл ничего похожего. Правда, сложенные между избами
груды камней говорили о том, что собираются здесь что-то строить, но пока ни собора, ни
колоколенки, ни даже стен здесь не было, а был только невысокий вал, несколько избушек и
деревянная церквушка.
В церкви этой Стас в первый год иногда, забывшись, крестился тремя перстами. Заметил
это отец-настоятель Афиноген. И однажды, крепко взяв Стаса за локоть, вывел вон из храма и
учинил натуральные политзанятия.
- Богу помолился?
- Угу.
- А что ж ты, дьяволово отродье, с троеперстием-то играешь?
- А что?
- Кукес-бес в трёх перстах сидит, вот что! А в нём, считай, вся преисподняя. Ты когда
троеперстное знаменье кладёшь, беса Кукеса тешишь. Ты ведь на Москве бывал?
- Ну... бывал.
- Знаешь там - слобода Кукуй такая есть?
- А как же, - удивился Стас. Незадолго до его отъезда на практику вышла в свет вторая
книга сочинения графа Толстого о царе Петре Первом, там про этот Кукуй немало говорилось.
Не было у них в училище никого, кто бы этот роман не прочёл хотя бы верхами. Споров было
множество: большинство склонялось к тому, что Пётр у Толстого получился уж слишком
вымазанным чёрной краской - дегенерат, педераст, немецкий шпион, ненавидевший русский
народ лютой ненавистью, отбросивший государство Российское на сто лет назад. Полагали, что
обласканный властью писатель сделал это в угоду Верховному - А.И.Деникину, который, как
известно любой собаке в республике, Романовых на дух не переносил. Не зря же прежний
Верховный, Лавр Георгиевич Корнилов, повелел их всех в 1918-м выслать из России без права
посещения.
- Кукуй - это самый Кукес и есть. А кто живет на Кукуе, знаешь? - допытывался
монах.
- Иноземцы, - твёрдо сказал Стас.
- Еретики! - молвил отец Афиноген с осуждением.
- Отче! - шёпотом позвал Стас.
- Что?
- А кто сейчас царём на Руси?
- Дак... - растерялся настоятель. - Известно кто. Царь Ляксей свет Михайлович
правит. Вместе с патриархом, тьфу, с Никоном... А ты, отроче, видать, совсем скудоумный,
даром что с Москвы...
Стас почувствовал, как тон монаха переменился! Зря он спросил про царя. Сон есть сон,
какой тут ещё царь? Тем более не любят его. Хотя этот сон, пожалуй, посимпатичнее
предыдущих. Но и тянется изряднёхонько... А вообще - Стас улыбнулся - это ли не везуха:
будто тебе цветную фильму показывают, с тобой в заглавной роли; посмотрел и вернулся к
своим баранам... То есть, прости, Господи, к настоящей Алёне и Игорю Викентьевичу,
профессору...
Через три года, когда он уже не чаял себе жизни без милой жены своей Алёнушки и без
дочки Дашеньки, когда гнал даже мысль о том, что это сон, Афиноген драл крестьян за бороды,
ежели замечал, что они крестятся двумя перстами. Он призывал славу патриарху Никону,
"коий наставил нас в истинной вере", а селян, всего лишь за подозрение в сочувствии к
староверию, велел пороть безбожно; кое-кого и на каторгу сослали. И это несмотря на то что
силами тех же селян доведён уже был до самого купола прекрасный каменный собор в
монастыре!
Ещё через семь лет, когда опальный Никон по пути в северную ссылку вместе с конвоем
ночевал в Рождествене, отец-настоятель Афиноген не вышел к нему и отказал в трапезе.
Оксфорд, 2057 год
В сверхсекретной лаборатории ТР (Tempi Passati, что по-латыни значит прошлое) службы
МИ-7, числящейся по Министерству иностранных дел, царил "рабочий психоз" - ожидался
визит нового премьер-министра, а сегодня прибыл его помощник, сэр Джон Макинтош. У
мониторов с деловым видом сидели все, включая историков-аналитиков, ни бельмеса в технике
не смыслящих. Никто не пил чай, никто не валялся на кушетках, почитывая исторические
хроники; было решено, что нежелательны даже обычные в это время дня словесные баталии в
курительной комнате. Вопрос шёл о финансировании на следующий год, а переизбыток
штатских лиц, бродящих с застывшим вопросом в глазах или спорящих, как трактовать то или
иное событие, мог произвести на высокопоставленного чиновника в корне неверное
впечатление.
Один из штатских - отец Мелехций, мужчина такой громадной учёности, что с ним не
рисковал спорить даже директор лаборатории, - устроился незаметно в уголке зала заседаний
и сквозь смеженные веки с любопытством наблюдал за происходящим. Он был "в деле" с
самого начала и прожил уже слишком много жизней, чтобы суетиться по пустякам. Познав все
изгибы и извивы человеческого поведения, теперь он - не говоря об этом, правда, никому -
изучал проявления человеческой глупости.
Представителя премьера, поскольку в лаборатории он уже бывал, сразу пригласили в зал.
Здесь директор лаборатории доктор Глостер, прежде чем приступать к докладам, улыбаясь
по-домашнему, предложил гостю лёгкие напитки и закуски. Джон Макинтош, изображая
деловитость, отказался, но одна его рука быстро подхватила с тарелки крекер, а вторая -
рюмочку; затем он увлёк кокну заместителя директора Сэмюэля Бронсона. Отец Мелехций,
продолжая сидеть с полузакрытыми глазами, прислушался.
Макинтош и Бронсон были старинными, ещё школьными, приятелями; оба после школы
учились тут же, в Оксфорде, и держались друг с другом запросто.
- Что у вас происходит, Сэм? - спросил сэр Джон.
- У тебя есть вся информация, Джон.
- Прекрати эту официальщину, дружище. Мне её тут и без тебя напихают. Ты знаешь, я
занимаюсь очень многими делами, более злободневными, чем эта авантюрная лаборатория.
Сейчас я говорю о том умершем, вашем специалисте по России.
- Все когда-нибудь умирают, - уклончиво ответил Сэм. - Старина Биркетт врезал дуба
на работе. Не такой уж редкий случай в наши тяжёлые времена.
- В прошлом году были ещё двое, ты не забыл?
- Джон, я - замдиректора по технике, а эти случаи не связаны с техникой. Спрашивай
наших историков. Мы обсуждали и решили, что причина - в тех событиях, в которые они
попадали в прошлом.
- Если они попадали в прошлое, Сэм. Если.
- Ты сомневаешься?
- Я во всём должен сомневаться, у меня работа такая.
Они уселись за стол и переглядывались, недовольные друг другом, в то время как доктор
Глостер вещал:
- ...снимает реплику человека, которая есть волновая функция каждой частицы тела
оператора, или тайдера . Излучение нужной частоты создаёт в прошлом физический объём, то,
что мы называем фантомом: тайдер остаётся в нашем настоящем, не претерпевая физических
изменений, а фантом независимо живёт в зафиксированном прошлом,
Отец Мелехций едва заметно улыбнулся. Уж он-то знал, какова степень этой
независимости. Попадая в прошлое, он действительно был абсолютно независим и от доктора
Глостера, и от премьер-министра, и вообще от чего-либо в этом мире. Но не от себя самого.
Между ним, живущим там , и им же, лежащим на кушетке тут, будто протянута струна. Одно
неловкое движение - порвал её, и тут тебя больше нет. Интересно, что не все это чувствуют.
Полковник Хакет, например, не чувствует; он абсолютно лишён страха, как и иных каких-либо
комплексов.
- Сам процесс мы назвали тайдингом, - журчал голос доктора Глостера. - А открыл
эффект в 2047 году...
- Давайте не будем говорить о вещах общеизвестных, - остановил его сэр Джон, вызвав
смешки: "общеизвестность" ограничивалась штатом лаборатории ТР, премьер-министром и
самим Джоном Макинтошем. Даже министр иностранных дел не знал, чем они занимаются, а
директор МИ-7 хоть и знал, но не очень верил. А располагалась их маленькая организация в
здании - вернее, под зданием, вполне легальной Oxford University Engineering Laboratory,
занимая половину первого этажа и пять этажей вглубь.
Джон Макинтош надулся:
- Да, уже и я наизусть выучил, что излучение удерживается приборами и возникает
симбиоз фантом-оператор.
- Приборами, создание которых стало возможным благодаря предоставленным
лаборатории финансам, - ввернул доктор Глостер.
- Из которых львиная доля идёт на оплату счетов энергетических компаний, - бросил
на это представитель премьер-министра. - Ваша лаборатория тратит энергию со скоростью
кролика, пожирающего клевер. Но в отличие от клевера энергия денег стоит, особенно в наши
кризисные времена... Кстати, премьер поддерживает вашу авантюру исключительно по этой
причине: вы тратите энергию. Это убеждает, что вы тут не только болтовнёй занимаетесь.
- Простите, сэр, - возмутился Глостер, - ваши слова...
- Давайте без обид, - мигом отозвался Макинтош. - Положа руку на сердце, мы не
имеем никаких результатов. - И добавил с ядом: - Если не считать трёх сотрудников,
скончавшихся на работе за полтора года. В пересчёте на штатную численность лаборатории это
больше, чем потери диверсионного и антитеррористического управлений, вместе взятых!
- Но, сэр, смерть профессора Биркетта позволила нам продвинуться в понимании
процессов, ведь в отличие от предыдущих случаев он был не один, а с напарником. В тайдинг с
ним ходил полковник Хакет.
И директор лаборатории пустился в объяснения. Учёные с самого начала знали, что, когда
внедрённый в прошлое фантом погибает, тайдер просто выходит из "состояния связи". Смерть
же Биркетта в момент тайдинга показала, что, когда умирает тайдер-оператор и происходит
прерывание связи "сверху", фантом остаётся жив!
- Нам стало ясно, что фантом "со стажем" может жить дальше за счёт опыта,
отложившегося в его мозгу за время его фантомной жизни. Это очень важно, сэр.
- Может, это и важно, но фантомы не относятся к числу кадровых сотрудников, а
профессор Биркетт относился. Поэтому мне куда важнее понять причину его смерти, чем
вникать в особенности поведения кого бы там ни было четыреста лет назад.
- Разрешите мне, - вступил в разговор Сэмюэль Бронсон. - Профессор Биркетт был
очень стар. Он родился еще до Англоамериканской войны 1980 года.
- Я помню, ему было под восемьдесят. Когда вы брали его на работу, я не возражал, но
никак не предполагал, что его допустят к тайдингу. Ведь это длительная процедура, не так ли?
- Фантом в состоянии прожить в прошлом хоть двадцать пять, хоть сорок лет, старея с
естественной скоростью, а в нашей реальности пройдёт один час. Это немного. А профессор
очень хотел побывать в старинной России. Он знал медицину, следил за своим здоровьем. И
ведь наши дела, в отличие от полётов в космос, не требуют особого здоровья. В начале
процесса тайдер стоит, чтобы его фантом там, в прошлом, не падал на землю, потом мы его
кладём на кушетку.
- Да-да, доктор Глостер уже объяснил, что тайдер не претерпевает физических
изменений. Вот только трое скончались. Что думаете об этом вы, полковник Хакет?
- Эмоциональный шок, сэр. Сердце не выдержало того, что он увидел в Москве, сэр.
- А что понесло вас туда? Что нам вообще за дело до Московии?
Сэмюэль жестом остановил полковника и ответил:
- Приборы показывали всего десять мест на Земле, где кто-то передвигается в
прошлое, в том числе два в России. Встала задача выявить реальное время их жизни, а сделать
это можно, только встретившись с их фантомами. Одного нашли по документам: он проявил
себя таким незаурядным человеком, что попал в летопись. Капитан Бухман встретился с ним в
четырнадцатом веке при дворе великого хана и вызнал координаты его реальной жизни. Звали
его Никодимом, и, к счастью, он жил в доступном для нас веке, во времена русской царицы
Анны Иоанновны; тайдинг он называет "ходкой". Мы его на всякий случай ликвидировали.
Это какой-то уникум - каким источником энергии он пользовался, непонятно. Там, кроме
дров... Ну, это детали. Второго нашли предположительно: хитрый, виляет в разговоре, понять
невозможно. С ним говорил полковник Хакет, сотрудник очень хваткий, так этот русский от
него сбежал!
- Про эти случаи было в вашем июньском отчёте.
- Да. Но уже на этой неделе, то есть после ликвидации Никодима, приборы
зафиксировали ещё одну "ходку" русского. И мы решили направить наших людей в Москву
середины семнадцатого века: одна из линий его продвижения вглубь кончается во временах
царя Алексея. А в темпоральном колодце он фиксируется с конца восемнадцатого века.
- Минуточку! Поясните. Я тут немного путаюсь.
- На первом этапе наблюдается эффект нулевого трека, - сказал Сэм. - То есть
тайдинги или, по-русски, "ходки", прослеживаются приборами не от начала их пути, не от
реального времени жизни тайдера, а существенно глубже во времени. Мы сами смогли создать
первый реальный фантом - так сказать, вышли в режим насыщения - только спустившись на
триста лет назад, и дальше уже не было проблем с массой фантомов. А от нуля до минус
трёхсот лет у нас получались не более как практически бесплотные, прозрачные существа.
Отец Мелехций тихо радовался, вспоминая, скольких призраков расплодили они с
профессором Гуцем, изобретателем тайдинга, арендуя для первых опытов старинные
английские замки. Они тогда боялись, что будет происходить взаимопроникновение массы
фантома и окружающих предметов, например стен. Оказалось, такой эффект никак не
проявляется. Поэкспериментировали всласть!
Тем временем Сэм закончил свои объяснения:
- Итак, в нашем случае нулевой трек, когда передвижение во времени не фиксируется
приборами, составляет триста лет. А уничтоженный нами русский выводил фантом в режим
насыщения за сто лет! Теперь появился новый русский "ходок", материализацию которого
приборы прослеживают с конца восемнадцатого века вглубь. Мы не знаем, каков период
нулевого трека в этом случае, но предположим, отстало трёхсот лет. Значит, он реально может
жить от начала двадцатого и до конца нашего, двадцать первого века.
- Так! - сказал Джон Макинтош. - Понятно. Наш современник отправляется в
прошлое.
Сэмюэль покивал головой:
- Вот поэтому мы и кинулись его искать, отложив другие дела. Если он работает на
русские спецслужбы, то способен менять прошлое в нужном им направлении. А разве нужно
этонам, Джон?
- Да, это понятно. Во время визита премьер-министра обсудим. А теперь закончим с
путешествием полковника Хакета и профессора Биркетта. Слушаю вас, полковник.
Отец Мелехций, умеющий тонко чувствовать юмор, обожал слушать полковника Хакета.
Вот и в этот раз он обратил на него всё своё внимание.
Полковник начал свой рассказ:
- Сэр, в соответствии с приказом я отбыл в 1650 год в составе группы: я и гражданский
исследователь профессор Биркетт. Разрешите доложить, сэр, в Британии происходила
гражданская война. За год до нашей высадки был казнён король, сэр! - И полковник сделал
многозначительную паузу.
- Я знаю об этом, Хакет, - поморщился Макинтош.
- Прошу прощения. Во избежание трудностей мы отправлялись не с этой базы - здесь
слишком населённые места, - а с базы на острове Мэн. Это было ошибкой, сэр!
- Вы доложили об этом по возвращении?
- Да, сэр!
- А в чём заключалась ошибка?
- Мы оказались в малонаселённом месте, где все друг друга знают, совершенно голыми,
сэр! Нас целый год передавали из одной тюрьмы в другую, пока неизвестные бунтовщики не
освободили нас. Они не знали, кто мы такие, и освободили просто так, бесплатно, сэр!
- Очень хорошо, полковник. А как вы добрались до Москвы?
- До Амстердама на судне. Шла война с Голландией, сэр! До Гамбурга пешком! Далее
мы ехали на телегах, поскольку гражданский исследователь в силу возраста отказывался ехать
верхом. Во время путешествия мне очень пригодились навыки рукопашного боя!
И полковник сурово оглядел присутствующих.
- Мистер Макинтош, разрешите, я сам изложу последовательность событий, -
вмешался директор лаборатории. - Рассказ полковника записан и проверен, он
подтверждается воспоминаниями иностранцев, живших тогда в Москве.
- Излагайте, - разрешил сэр Джон.
- Итак, в 1653 году наши исследователи добрались до Москвы. Полковник завербовался
в армию, а профессор подружился с медиком, англичанином Коллинзом, и жил при нём. Он
давал ему столь успешные советы, что Коллинз стал царским лейб-медиком. Профессор
Биркетт и Хакет лично видели царя Алексея Михайловича. Но царевичей не видели.
- Даже русского Петра Великого?
- Он тогда ещё не родился, царь был женат на своей первой жене. Царевичей Фёдора и
Ивана скрывали, царевич Михаил сбежал с раскольниками. Биркетт и Хакет были там, когда
родился царевич Семён, который умер молодым. Но его они тоже не видели. У русских вообще
такое представление, что врач вроде колдуна - может лечить без осмотра пациента.
- Но в принципе, если бы они увидели Петра, у них была бы возможность его убить?
- У меня нет данных для ответа на ваш вопрос. Но они не имели задания кого-либо
убивать, а должны были найти русского "ходока". В предыдущих случаях мы обнаруживали их
при владетельных особах: логично предположить, что и этот устроился в столице. Согласитесь,
невозможно представить, чтобы человек такого рода стал бы там простым крестьянином, ведь
выходец из двадцатого или двадцать первого века намного выше в умственном отношении, чем
местные бояре!
- Так что с профессором Биркеттом?
- Профессор очень мучился, сэр! - гаркнул полковник Хакет. - Чай дорог, табак
запрещён - кто им торгует, того вешают. Ни телевизора, ни газет, ни театра, хоть вешайся сам.
Профессор увлёкся местной религией и много времени тратил на поиски "ходока". Говорил
всеми дьякам и попам: "А как тебе, golubchic, живётся здесь без автомобилей и телефона"? Он
думал, "ходок" сразу себя выдаст. А я искал среди стрельцов, а когда служил в Ярославле, то и
среди купцов на ярмарках. Никого не нашёл. Прошу учесть: меня на войну посылали, я воевал
против шведов, сэр. Дослужился до старшего лейтенанта!
- А умер профессор, когда его фантом в 1665 году стал свидетелем массовой казни, -
сказал доктор Глостер.
- Точно, - подтвердил полковник. - Монаха там сожгли - он сам залез на костёр;
запалили с четырёх углов и сожгли. И другие, не связанные, сами кладут руки-ноги на бревна, а
палач отрубает их топориком. И на повешение идут своими ногами. Народец робковатый, сэр!
- Но за что?! - воскликнул Джон Макинтош.
- А как же их не казнить, сэр! Воры, контрабандисты, убийцы. Тот монах, говорят,
колдовал. Скотоложцев вяжут к рогам любимого скота за член и гонят по улицам, Одна баба
убила мужа, и её закопали в землю живьём. Нюхателям табака режут ноздри, сэр, а тех, кто пил
вино в подпольных кабаках, бьют кнутом.
- Какое беззаконие!
- Осмелюсь доложить: казнят по законам. Их принял Вселенский собор и утвердил царь.
- Во время казни фантом профессора Биркетта находился в первых рядах зрителей, -
печально сказал директор лаборатории. - Старик не выдержал этого зрелища.
- У нас был назначен раут в тот день, - продолжал полковник. - Я же не знал, что
профессор умер. Там он был жив, только вроде как не в себе. Я думал, лейб-медик доктор
Коллинз ему поможет, но ничего не получилось. Мистер Биркетт совсем спятил и постригся в
монахи. А у меня закончился контракт с русским правительством, и мне, сэр, показалось
правильным вернуться в Англию, искать своих.
- А как бы вы их, полковник, стали искать?
- Я тогда не думал об этом, сэр. Мне казалось, кто бегает по улицам голым и знает, что
такое автомобиль, это и будут свои.
- Понятно, полковник. Продолжайте.
- В Московии не любят, когда наёмные офицеры по окончании срока договора всерьёз
хотят уйти. Я договорился с голландским послом, что уеду вместе с его посольством. Но меня
посадили в тюрьму и вынудили к новой присяге. Голландцы уехали без меня, а я сбежал,
догнал их и ехал с ними до Новгорода. И вдруг оказалось, что Англия с голландцами опять
воюет! Я потом проверил - оказывается, мы проиграли эту войну, сэр!
- Я в курсе дела, полковник, - скривился Джон Макинтош. - Но вы всё-таки добрались
до Англии?
- Да, сэр, но только не очень быстро. В Новгороде меня опять схватили стрельцы. Я
служил в Рыбной слободе на Волге, и, сэр, я продолжал искать русского "ходока"! Потом меня
отправили воевать с крымчаками. Оттуда ушёл через Персию с купцами, доплыл до Англии, но
здесь был кордон против чумы. Наконец вошли в устье Темзы, и... Разрешите доложить: я
утонул вместе с кораблём, сэр!
Деревня Плосково, 1668-1672 годы
Молога, Холопье поле! Самая знаменитая в мире ярмарка! Она и Новгородскую
перешибёт своим размахом, и Нижегородскую - даже не вспоминая про Новоторжскую.
За много лет лишь единожды Стас пропустил эту ярмарку, да и то по причине жестокой
лихорадки. Как выжил тогда, сам удивлялся: без врачей да без пенициллина, - а вот поди ж
ты. Кормчий, деревенский староста, очень сокрушался из-за его болезни, точнее, из-за его
отсутствия на ярмарке. Ещё после первой поездки, обнаружив, что Стас легко перемножает
двузначные числа в уме и вообще владеет грамотой, Кормчий его зауважал, а с пятого года
почал назначать старшим обоза. И даже монахи не спорили.
На двенадцатый год Стасовой жизни в Плоскове ехали на ярмарку на десяти санях по льду
реки: семеро от мира и трое монахов. Монахов, как для смеху, всех троих звали Иванами. Везли
зерно и рыбу. С ними же ехали бочар и сапожник со своим товаром. Загружены сани были
полностью, лошадки шли медленно. Ещё один обоз, побольше, должен был выйти позже.
Монастырское зерно надлежало сдать на хлебную биржу, а крестьянское - решить по цене.
Может, тоже на биржу, а может, в розницу пустить.
На второй день пути съехались с обозом из поместья князя Шереметева; эти везли на
продажу канаты. И дальше ехали уже вместе, так оно и надёжнее, и безопаснее. Потом ещё два
обоза присоединились к их каравану, и тоже с разным вервием да шкурами солёными.
Мороз был слабенький. Стас, в новых валенках, скинув рукавицы, размеренно шагал
рядом с санями. Идти - это не работа, можно думать о чём угодно. Вот и его мысли витали то
там, то здесь. То об Алёнушке с Дашенькой, то о делах недоделанных, то о налогах - надо
сдать больше рубля со двора стрелецких денег, да ямских, да всяких прочих, - то о списке
покупок, которые сделать надлежало на ярмарке, в том числе и подарки дорогим девочкам, то
есть опять об Алёнушке с Дашенькой. Потом задумался он: "А почему мы возим зерно, а вот
ребята возят верёвки?"
Ему вспомнилось, как попервоначалу он мучился с сохой. Всё-то там в этой сохе на
верёвочках. Трясёт её потому что, когда лошадь по полю прёт, - ежели бы на гвоздях соха
держалась, переломалось бы всё дерево за один проход. А верёвочки только развязываются. И
сколько ж это труда уходит их связывать! И сколько же требуется этих клятых верёвочек в
хозяйстве!
Так отчего бы и нам не выращивать коноплю, не отбивать её в пеньку и не вить из
...Закладка в соц.сетях
