Жанр: Фантастика
Зона сна
... вот теперь в монастыре найдена книга, в которой буква "ё" употреблена при дате
"1668 Р. Х. ", то есть почти за сто лет до того, как княгиня Дашкова предложила её. Что, други
мои, означает этот факт? Историки-начётчики, конечно, скажут вам...
Стас так и не узнал, что скажут историки-начётчики. В темноте его щеки коснулись
шелковистые волосы, ноздри заполнил нежный аромат, и голос Алёны шепнул в ухо еле
слышно:
- Стасик, мне надо с тобой поговорить...
Взяв девушку под руку, он отошёл с нею в сторонку, за беседку, в густую тень лип,
росших вдоль аллейки.
- Да, Леночка, слушаю тебя, - сказал он.
Тонкие руки обняли его, и губы неумело ткнулись ему в подбородок. Стас удивился, но
быстро справился с собой, одной рукой обнял девушку за талию, а другой приподнял её
подбородок и продемонстрировал, как правильно целуются.
- Нет... - прошептала она, переводя дух. - Не надо...
- Вот и я так думаю, - ласково ответил он, поцеловал её ещё раз, но теперь по-братски,
и ушёл.
Стаса ждала Матрёна, однако сначала он отправился в монастырь. Рассказ краеведа о
явлении Прозрачного Отрока окончательно выбил его из колеи. Душа требовала ясности, а
может быть, и помощи. Где же её искать, как не в Божьей обители? Он шагал столь уверенно,
что двое монахов у ворот, несмотря на поздний час, не стали его останавливать. Даже не
спросили, куда и зачем он спешит. Впрочем, в монастыре в последнее время творился такой
бардак в связи с находкой еретической книги, что никто не соблюдал никаких правил. Все были
уверены, что Паисия снимут и ушлют из тёплого уютного Пошехонья к чёрту на рога.
Даже сам Паисий пребывал в сомнениях. Он ещё не ложился; не было в душе его покоя,
достаточного, чтобы перед сном помолиться.
- Что вам угодно? - спросил он, впустив Стаса.
- Отец Паисий! - сказал Стас и замолчал. Не мог он прямо в лоб заявить: я, дескать,
путешествую в прошлое подобно герою писателя Уэллса. Тем более что сам-то он как раз не
был в этом уверен. Сон, который вобрал в себя жизнь того мастера, вот что казалось ему
наиболее вероятным. Но и об этом сказать было трудно! И в итоге лёгкая изящная беседа,
которую он придумал по пути, смялась в путаные обрывки фраз, из которых отец Паисий
только и сумел понять, что Стас хочет единолично вести реставрационную роспись храма.
Этого игумену не было надо; ожидался приезд опытного мастера из Москвы, и видеть
практиканта-недоучку в качестве такого мастера он не желал, о чём с извинениями и сообщил
юнцу.
- Ах, да не о том я говорю, - с досадою на самого себя сказал Стас. - Дело-то не в
росписи, а во мне.
- Но что за дело, сын мой? Понять вас трудно.
- Не могу я объяснить, отче, сам в затруднении... А, есть способ. Где найденная за
алтарём книга?
- А она-то тут при чём? - поразился игумен. - Впрочем, могу сказать вам. Она
хранится у меня, в надёжном месте.
- Вспомните, отче, кто видел её, кто держал в руках?
- Зачем это? - Игумен искренне не понимал.
- Прошу вас, - с мольбой сказал Стас.
- Кроме меня и рабочего, нашедшего её, книгу смотрели ваш профессор, академик
Львов, краевед Горохов, двое сотрудников Львова - они её фотографировали, дама из вашей
группы, такая яркая... да, Маргарита. Несколько монахов. И всё.
- А я был среди этих людей?
- Вас я не называл, сын мой, - улыбнулся священнослужитель.
- Хорошо. У вас найдётся листочек бумаги? - И Стас, обмакнув стальное перо в
чернильницу, написал на переданном ему листе тем же почерком, что и когда-то давно на
титуле книги, в лавке тестя, Миная Силова, - но только пером гусиным: Алёнушка. 1668 Р. Х.
- Вот, - сказал он, отдавая листок настоятелю. - Надеюсь, вы поймёте, в чём суть.
Завтра я везу нашу группу обратно в Николино; если сочтёте нужным, пришлите за мной
почтальонского сына. Я приеду.
И, попрощавшись, ушёл.
Отец Паисий некоторое время сидел, с сожалением глядя ему вслед. Молодости
свойственна глупость! Эко хватил мальчишка - доверить ему роспись храма!.. А что он
доказал своей выходкой? Повторил надпись? Но кто угодно мог сообщить ему текст,
обнаруженный на титульном листе... И уж каким тоном говорил - сожалеющим, будто он,
игумен, не в состоянии понять какой-то его мальчишеской "истины"... Впрочем, не суди сам, и
судим не будешь.
Отец Паисий наконец помолился и пошёл почивать.
И только на другой день, к обеду, достав из потаённого места книгу и открыв её, он
понял... Но что понял?! Вскоре посланный им монах, подобрав полы рясы, мелкой
припрыжкой бежал к почтальону.
Село Плосково-Рождествено,
29 июня - 23 июля 1934 года
Отец Паисий легко согласился на участие Стаса в реставрации храмовых фресок -
правда, под руководством специалиста, приехавшего из Москвы. Это был известный мастер А.
А. Румынский; в прошедшем году он прочитал в их училище несколько лекций. Теперь,
подружившись с ним, Стас звал его Сан Санычем. Хотя началось у них с разногласий.
Стас полагал, что реставрировать все фрески надо в той же технике, в какой он их
когда-то делал, то есть чтобы это была настоящая буон-фреска, по сырой штукатурке. Так он и
заявил Сан Санычу - не упоминая, конечно, о своём участии в старинной росписи. Но тот его
план отверг. Он отлично понимал, что это за адова работа: положить первый слой штукатурки,
грубый; второй, рабочий; потом успеть по сырому нанести синопию и положить третий, самый
тонкий слой штукатурки. Добавлять, когда просохнет, нельзя. За день можно сделать мало!
Поэтому он уже договорился в епархии, что будет работать фреска-асекко, по сухой
штукатурке темперой: быстро и красиво.
В чём-то мастер был прав. Стас помнил, что в прошлый раз убил на эту работу три года, а
теперь надо было управиться за лето - осень. В конце концов договорились, что Сан Саныч в
окончательно пропавших местах, где восстановить старое уже невозможно, работает по сухому,
а Стас делает портрет Богоматери с младенцем под куполом в прежней технике, а потом они
вместе восстанавливают хорошо сохранившуюся роспись на восточной стене. Румынский на
это согласился, потому что Стас был просто дармовой дополнительной рабочей силой и
экономил его время.
В общем, поладили, и дальше между ними всё было ясно: они уважали друг друга как
мастер мастера.
В отношениях же с игуменом у Стаса полной ясности не было. Настоятель, убедившись,
что старинная надпись на титульном листе в "Сказании Афродитиана" сделана почерком Стаса,
и выслушав его рассказ о "снах", и верил практиканту, и не верил. Стас ему и "Сказание" читал
наизусть, и самолично написанную Мадонну под куполом показывал - отец Паисий
продолжал сомневаться. Возможно, виной тому был не вполне канонический образ Богоматери,
а может, и признание Стаса, что он писал его с лика своей жены. Никто ж ведь не отменял
правила, утверждённого ещё Иоанном Грозным: иконописцам писать иконы Господа Бога,
Богоматери и всех святых по образу, и по подобию, и по существу с древних образцов, а не от
своего "самосмышления" и не по своим догадкам. К счастью, Стас удержался и не сообщил
игумену о Прозрачном Отроке, а то доверие между ними было бы подорвано окончательно.
Они часто говорили о религии и об истории монастыря, о том, как шла здесь
никонианская реформа и что было до неё. Отец Паисий, выслушав Стасову, как он это называл,
"версию", опечалился. О том, что когда-то был здесь настоятель Афиноген, имелась целая
легенда, но пожар в конце восемнадцатого века уничтожил все бумаги; теперь даже годы жизни
Афиногена были неизвестны. Паисий понимал, что "версия" Стаса, при всём своём
правдоподобии, не может быть зафиксирована и сохранена, и жалел об этом.
"Сон" Стаса он толковал так, что это Божий урок: Господь явил отроку, во сне его, дела
давно минувших дней, чтобы он смог участвовать в восстановлении росписи. Зачем-то это было
Господу надобно. Правда, так не удавалось объяснить смысла остальных снов - когда Стаса ел
медведь, или когда он служил вполне языческому, хоть и носившему христианское имя князю
Ондрию, - и зависал вопрос с почерком надписи.
- А как же оно происходит, сын мой? Как просто сон или с пояснениями какими? -
спрашивал игумен.
И Стас рассказывал ему, как тянет, насколько ясно происходящее во сне, как хорошо всё
запоминается, а главное - о небывалых ощущениях, когда только уходишь, когда ты уже не
туп, но ещё и не там, а в некой "зоне сна", которая одновременно и вечность, и миг.
- Это, отче, какая-то слитность, будто ты воедино со всем человечеством сразу и всегда.
Через недельку после своего возвращения в Плосково и начали реставрации Стас решил
сбегать в Николино, забрать кое-какие свои вещи, в том числе книгу Иловайского. Их группа
была ещё там, хотя и собиралась вскоре разъехаться по двум другим сёлам. Прибежал, зашёл в
церковь, немного порисовал с однокурсниками, перекинулся парой слов с Маргаритой
Петровной. Откуда-то примчался, услышав о его появлении, проф. Жилинский. Знал, знал
Игорь Викентьевич про Стаса то, чего не знали все остальные. Наверняка перед поездкой
вызывали его в компетентную управу и накрутили хвоста. Пусть их училище и было
элитарным, но в самом деле - не в каждой же группе даже элитарных практикантов найдётся
родственник члена правительства Республики!
Профессор пригласил его погулять, поболтать. Ну а почему бы и нет? Стас научился уже
ценить возможность хорошего отдыха.
- Давайте, Станислав Фёдорович, я возьму себе пива, а вам какого-нибудь лимонада? -
спросил профессор, когда они проходили мимо сельской хозяйственно-продуктовой лавочки с
забавным названием "Хозмажек и еда".
- А отчего же мне - лимонада? - удивился Стас. - Я от пива тоже не откажусь, - и
полез в карман за деньгами. Игорь Викентьевич крякнул, но возражать не стал. Взяли сумку
пива, варёных раков, малосольных огурчиков и пошли на речку.
- Правда, интересная получилась практика? - говорил по пути профессор несколько
заискивающим, как показалось Стасу, тоном. - Разные объекты, грамотные объяснения,
помощь местных властей и даже участие академической науки в лице Андрея Николаевича
Львова...
Стас молча улыбался, радуясь тёплому ветерку и солнышку,
- Вот вы, Станислав Фёдорович, наверно, не знаете, а ведь сначала план практики был
куда как скучнее. Мне пришлось поездить, устроить некоторые мероприятия...
- Будет уже вам хлопотать, Игорь Викентьевич. Лето, отдыхайте, - успокоил его
Стас. - Не думаете же вы, что я по возвращении стану писать куда-то докладную записку.
- Да я вовсе не в тех видах, что вы, - смутился Жилинский. - А всё же, если спросят...
Как, дескать, была построена работа...
- Я найду что ответить, если спросят. Не переживайте. Мне очень понравилась и
практика, и всё остальное.
Они расположились на берегу, расстелили "Вестник Министерства народного
образования", вывалили на газету закуску.
- Я как раз хотел поговорить с вами, Станислав Фёдорович, про это... про "всё
остальное", - сказал профессор, отламывая раку голову. - Только не сочтите за обиду... Вам
известно, что наша милая Матрёна, как бы сказать, политически неблагонадёжная?
- Чтобы остаться объективными, давайте вспомним, что судимость с неё снята, -
помолчав, осторожно сказал Стас. - Ей даже разрешена работа с учащимися. А во-вторых, как
вы, возможно, догадались, мы с ней встречаемся отнюдь не в политических целях.
Профессор побагровел, замахал руками, затряс головой. Наконец, прожевав и проглотив
свежее рачье мясо, прохрипел:
- Ради Бога, не подумайте, что я вмешиваюсь. Дело молодое... Кхе-кхе... Но всё же...
Мало ли, кто, чего и кому расскажет...
- Надеюсь, вы-то никому рассказывать не будете? - со значением улыбнулся Стас.
- Я не буду.
- Тогда я за неё спокоен.
- Ага... Вот, значит, как... Хорошо...
Они выпили пива. Стас переменил тему:
- Знали бы вы, дорогой профессор, какую бурду пили люди в этих местах всего лишь
триста лет назад! - с чувством сказал он.
- Ах, Станислав, вы ещё молодой человек. Знали бы вы, какую бурду пили мы все
тридцать лет назад!
- Да, этого я не знаю, - согласился Стас. - Но, думаю, хорошее пиво всегда было. Дело
в цене. При царе, при Алексее Михайловиче, бутылочка английского портера на ярмарке в
Мологе стоила как два ведра хорошей водки. Пиво кремлёвское, с Сытного двора, конечно,
было дешевле, но мужик предпочитал водку, и не хорошую, а самодельную, и самодельное же
пиво. Вы варите самодельное пиво?
- Нет, я не умею.
- Вонючий процесс, доложу я вам. А это!.. - И он, продолжая говорить, начал
смаковать "Ziemann". - Впрочем... если варить из проса... да с малиной или мёдом, то...
скрашивает... зимние длинные вечера...
- Послушайте! - поразился проф. Жилинский. - Вы пьёте и рассуждаете об этом
предмете как знаток с богатым опытом. Но ведь вам всего семнадцать!
- Да-а! - радостно протянул Стас. - Мне семнадцать! И вы даже представить себе не
можете, как это меня воодушевляет!
- Почему же, могу. Мне тоже было когда-то семнадцать лет. Всё впереди, сил много,
можно спланировать свою жизнь...
- Да. Да, профессор. Я ведь шёл сюда не только чтобы забрать книги, бритву и рубашки.
Мне, вот именно, надо обсудить с вами некоторые мои дальнейшие планы.
- Обсудим. Хотите клешню?
- Давайте. Я договорился с отцом Паисием и Сан Санычем Румынским, что буду
участвовать во всём процессе реставрации росписей. А это, Игорь Викентьевич, работы как
минимум до конца октября. Мне бы надо получить освобождение от занятий на этот срок.
- Ну-у, милый мой... Это не ко мне вопрос. Это к директору.
- Оставьте, вы человек в училище не последний. Замолвите словечко... Так, мол, и так,
практикант Гроховецкий показал себя хорошо... Ведь это правда? А я, со своей стороны,
отмечу, как много вы со мной всё это время занимались... А?
- А-а!.. Тэк-с... Ну а ваш... отчим... что скажет?
- Что надо, то и скажет. За это не волнуйтесь.
- Тогда-а... Тогда я могу замолвить словечко. Давайте, по окончании практики, вернёмся
в Москву и всё утрясём.
На том они и поладили. Сложили остатки трапезы в сумку и направились в село. А
навстречу им шла компания мальчишек во главе с Дорофеем, а следом - стайка девочек;
рабочий день на сегодня закончился, шли купаться.
- Где Маргарита Петровна? - спросил у них Жилинский.
- Она с Анжелкой пошла насчёт ужина узнавать, - бодро ответила Катенька
Шереметева.
- Пойду-ка и я узнаю, что там, - сказал профессор. - А вы, Станислав Фёдорович, куда
сейчас? Обратно в Плосково?
Стас, приметив, что Алёна, увидев его, отстала от группы и, спрятавшись за невысоким
кустом, смотрит на него, ответил:
- Да, в Плосково, но у меня ещё здесь дела. А вы идите, Игорь Викентьевич, идите.
Профессор, от взгляда которого тоже не укрылись манёвры, совершаемые Алёной, только
руками развёл:
- Ну, Станислав, у вас и хватка... Смотрите сами; вы знаете что делаете.
И ушёл, забрав у Стаса сумку.
Позже выяснилось, что манёвры Алёны заметил не только он.
... Они довольно долго молча шли опушкой леса, огибая село. Стас обозревал окрестные
пейзажи; у него это теперь вошло в привычку: он подмечал изменения. Он знал уже, что река
здесь менее полноводна, чем была раньше, что реже стали леса, изменился даже климат. Алёна
смотрела в землю, будто боялась встретиться с ним глазами.
- А знаешь, - сказала она наконец, - Витька Тетерин мне цветы подарил... Просто
сунул и убежал...
Стас улыбнулся:
- Это хорошо.
- Что? Что убежал, хорошо? - с интонацией игры, как, бывало, они прежде играли,
перекидываясь словами, но и с некоторой нервозностью спросила она и быстро, искоса глянула
на него.
- Хорошо, что подарил! Взрослеет парень. Ты ведь, скажу
прямо, симпатичная девчонка. Чего он раньше-то думал?
- Нет, я ничего не понимаю! Ведь мы же с тобой... дружили? Разве не так?
- Надеюсь, мы и сейчас друзья. Или ты меня ни с того ни с сего во враги записала?
- Теперь всё не так. Ты другой, ты, вот в чём дело! Это из-за неё?
- Из-за... А! Нет.
Как же ей объяснить? - думал Стас. Самому-то не всё понятно. Придётся формулировать
на ходу. Задачка...
- Вот, знал я одну девочку... - медленно начал он. - Звали её Даша. И жила она в
деревне... - Он чуть было не сказал - в Плоскове, но быстро спохватился: - Которая не
важно, как назвалась.
- Ты был в неё влюблён?
- Н-ну, как сказать... Я её любил, это правда, но не так, как ты думаешь.
По-родственному. Я её, в общем, воспитывал.
- Хе-хе... Стасик-воспитатель...
- А вот зря смеёшься. У меня неплохо получалось. Она была при мне с самого своего
рождения, но, с твоего позволения, её детские годы я пропущу. А вот когда она немножечко
повзрослела, то затеяла влюбляться в деревенских мальчишек. И сумела поперевлюбляться во
всех по очереди!
- Нуда? - скептически бросила Алёна.
- Точно говорю. Во всех. Впрочем, их там было не очень много... Около десятка. Я
сначала переживал, как же так? Это же, наверное, ненормально? А потом понял: она изучает
мужчин!
Алёна пожала плечами:
- Подумаешь...
- Наверное, и у мальчиков так бывает. Но мальчика у меня не было, а Даша была. Итак,
на первом этапе она их изучала. Потом начался второй этап: она стала их воспитывать,
подгоняя под свои представления о прекрасном. Неправильно сидишь, не то говоришь. Кто не
соглашался, те переставали её интересовать. Я слышал её разговор с этим... как его звали-то...
мордастый такой, внук Деляги... А, неважно. Отчего, говорит, у тебя такое глупое лицо? Надо,
говорит, рот закрывать.
Алёна опять пожала плечами:
- Конечно, надо. А зачем ты мне это рассказываешь?
- Зачем?.. Как же это называется-то... Психология. Интересно же! Ведь её-то саму
закрывать рот учил я сам. Мальчики и девочки сильно отличаются. Мне кажется - или это не
так? - что сама для себя любая девочка - вершина творения. Глянешь вокруг, этих "вершин"
вокруг бегает без счёта. Но между собою они, соперничая, не выстраивают иерархии! А
мужчины выстраивают. Воевода, старшина десятских, десятский, гриден, русин...
- Стас, мне только лекций не хватало! Папа меня ими уже во как умучил, теперь ты
будешь, да? Скажи лучше, почему ты меня бросил. Меня все девчонки жалеют, говорят, что ты
подлец.
- Я - подлец?!
- Конечно. Сбежал к этой... mistress. Два года овечкой прикидывался! Я там, у беседки,
поняла, какая ты овечка. Волчище. Это она тебя научила так целоваться?
- Нет.
- Нет?! Как нет? Ещё и другие были? Когда?
- Что-то нас не в ту сторону понесло...
- Ага! Даша! Вот зачем ты про неё рассказываешь.
- Господи, Даша-то тут при чём?
- А если ни при чём, зачем ты так подробно...
- Да она замуж вышла давным-давно!
- Я ничего не понимаю.
- Леночка, ты бы удивилась, если бы знала, как хорошо я к тебе отношусь. Давай так и
оставим. Зачем нам ссориться?
- Вот! Ты даже зовёшь меня теперь иначе. Раньше я для тебя была Алёнушкой, а теперь
всё "Леночка, Леночка". Ты - это не ты.
Как быть? Стас не мог пересказать ей свой сон, хотя бы потому, что это был не совсем
сон. Она бы не поверила; и потом, какая ей будет радость от того, что жену, с которой прожил
семнадцать лет, он назвал её именем? И обижать её прямым заявлением, что никакой "любви"
между ними не будет, он тоже не хотел, тем более что относился к ней... ну, как к дочери, что
ли, или младшей сестре. Этого она вообще не поймёт, да ещё и оскорбится. Что делать?!
- Алёна, - пересилив себя, назвал он её, как прежде. - Поверь мне, последней любви
не бывает. Она всегда, самое меньшее, предпоследняя. И это дарит нам всем надежду.
Солнце висело прямо по курсу; нижний край его пробивал уже вершины деревьев
дальнего леса. На разные тона звенели в траве кузнечики. Из кустов, темнеющих за стеной
риги, мимо которой они проходили, вышли четыре фигуры, и голос Дорофея издевательски
произнёс:
- А вот и наш доморощенный донжуан!
Всего месяц назад! - или, правильнее, двадцать два года назад? - он этого толстяка
буквально боялся. С чего бы это? Теперь он не боялся ни его одного, ни в компании с
мальчишками. Тем более мальчишки-то культурные, воспитанные. Во всяком случае, Витёк
Тетерин и Сашка Ваховский не драчуны. Хотя Сашка парень здоровенный и на занятиях ГОО
был из первых.
Наверняка кто-то из девиц видел, что я ушёл с нею, - подумал он. - Тут же устроили
"совет в Филях" и решили, так сказать, "Москвы не отдавать". Ох уж эта тяга детей к наивной
справедливости! То, что взрослые называют подростковым максимализмом. И что теперь с
ними делать? Объяснить ничего невозможно, бить не за что.
- Здорово, Дорофей! - максимально дружелюбно сказал он, одновременно примечая
прислонённые к стенке риги грабли с длинной ручкой. - Привет, ребята! Гуляете?
- Гуляем, гуляем! - пропел Вовик Иванов, заходя справа.
- Давайте погуляем вместе, - отозвался Стас и шагнул влево, в сторону грабель. -
Только, Витя, у меня к тебе просьба: ты не мог бы проводить Леночку домой? Зябко уже, она
мёрзнет,
Виктор Тетерин согласно закивал и вышел вперёд.
- Ещё чего! - гневно сказала Алёна. - Что это вы тут затеяли?
Её выступление остановило атаку; пацаны стали переглядываться.
- Ви-тя, - значительно сказал Стас. - Подошёл, взял даму под руку, повёл. - И,
поскольку Витёк продолжал мяться, гаркнул во всю глотку: - Взял, повёл, ведьмицка сила!
Тетерин как во сне подошёл, взял Алёну под руку, развернул и повёл прочь. Сделав пять
шагов, она вырвала руку и повернула обратно - но к этому моменту диспозиция кардинально
переменилась.
Как только Виктор и Алёна сделали свой первый шаг, Вовик Иванов нырнул Стасу за
спину. Одновременно Стас протянул руку и подхватил грабли. С их вторым шагом Вовик встал
на четвереньки, а Стас прижал зубья грабель к земле ногой и выдернул палку. Тут уже Дорофей
сделал в сторону Стаса шаг левой, и в тот же момент Вовик, подковыренный палкой,
кувыркнулся на спину. Когда Дорофей сделал следующий шаг правой, Стас быстро сунул
палку ему под ногу и уронил толстяка на землю. С воплем "а как это?" Дорофей вскочил и
снова, помахав руками, гулко, всей спиной, бахнулся на дорогу, подняв облако пыли.
Невозможно подсчитать, сколько раз приходилось Стасу проделывать этот трюк в паре с
закадычным другом Гарбузом!
Алёна ещё только поворачивалась в их сторону, а за кустами раздались девичьи взвизги и
кто-то дробно побежал в сторону села. А когда она и Витёк наконец окончательно развернулись
и застыли, ничего не понимая, Стас уже дружелюбно объяснял Дорофею, что, пока тот машет
руками, палкой можно успеть треснуть ему по лбу, шибануть между ног или перепоясать по
спине.
- Смотри, - говорил он, - если я суну бунчук тебе под мышку, а другой конец закину
за голову, то у меня выбор: вывихнуть тебе руку или переломить шею. Но я ничего такого
делать не хочу, ты понял?
- С палкой-то и дурак может, - возражал Дорофей.
- Так ведь вас же было двое, - возмутился Стас, показывая на Вовика, который, сидя на
земле, прикладывал к поцарапанной руке лист подорожника. - Если желаешь один на один, то
можно и без палки. Ты, правда, рыхловат, ноя пробью. Если же у тебя сейчас нет желания, то
пойдём в "Хозмажек" за лимонадом. Я ставлю.
Такого оскорбления и без того уязвлённый всем произошедшим купецкий сын Дорофей
уже не перенёс.
- Не хрен мне ставить! - завопил он. - Я сам кому хошь поставлю и вусмерть упою!
- Ладно, платим поровну, - согласился Стас.
Тут проснулся тугодум Ваховский:
- Мы же хотели разобраться с этим грязным ловеласом? - спросил он удивляясь.
- Разобрались уже, - мрачно ответил Вовик.
Прибежали проф. Жилинский и Маргарита Петровна, ведомые Сашей Ермиловой.
- Что у вас тут? - взволнованно крикнул профессор.
- Хотим устроить посиделки с лимонадом, - объяснил Стас.
- Я угощаю, - подтвердил Дорофей.
... Посиделки удались. Кажется, всем стало ясно, что Стас не злоумышлял против Алёны
и не зазнался от "близости к преподавателям", что он по-прежнему "отличный парень".
Шутили, смеялись - никогда ещё их группа не была столь сплочённой и дружной! Стас
усмехался про себя: он и так знал, сколь быстро дети переходят от слёз к смеху. Спел им
языческую песню; приковыляла старая бабка, стала подпевать. Потом Дорофей послал Вовика
за какой-нибудь палкой, а когда тот принёс все вместе упрашивали Стаса "что-нибудь
показать".
В Плосково он вернулся только к полуночи.
Почти весь июль Стас жил у Матрёны. Поначалу-то поселился в прежнем своём номере в
гостинице и ежевечерне прокрадывался к ней; однажды остался до утра, потом ещё раз, и
как-то само получилось, что он совсем к ней переехал. В избе жил ещё, правда, её старый дед,
который в силу глухоты своей им не мешал.
У неё было среднее образование, но после приговора - три года тюрьмы за
антигосударственную деятельность, - заменённого потом на поселение, ей запретили занимать
должности, связанные с госуправлением, и определили жительство вне городов. Она работала
то там то сям. То в гостинице, то по бухгалтерской части, а теперь на ферме пропадала. Оба они
были достаточно заняты, и за три недели совместного житья-бытья не было у них времени,
чтобы вести какие-то разговоры, кроме самых обыденных. А разошлись из-за политики.
Стас от политики был далёк, но поскольку его отчим стал членом правительства,
постольку и он сам оказался лояльным гражданином. Покойного Л. Г. Корнилова чтил,
Верховного - А. И. Деникина - уважал, а уж кто был его кумиром, так это председатель
Кабинета министров Борис Викторович Савинков. Какая высокая судьба! - думал он о нём.
Жизнь, отданная Отечеству!
С Савинкова всё и началось. "Русские ведомости" опубликовали его речь перед
иностранными корреспондентами. Соскучившийся по Москве, по бурной столичной жизни,
вообще по "шуму больших городов" Стас газету внимательно проштудировал и вечером завёл с
Матрёной разговор - вот-де смотри, какие у нас перспективы. Пока он с восторгом зачитывал
ей мнение Предкабмина о борьбе с бедностью, об экономических достижениях, о пенсионной
реформе, она всё больше мрачнела, но до поры молчала. Однако высказанная Стасом радость,
что Россия вовремя расплачивается по внешним долгам, её доконала.
- "Мы целиком и полностью выполняе
...Закладка в соц.сетях
