Жанр: Фантастика
Зона сна
...могла бы ты взять над
Станиславом шефство? Ты ведь кажется, гулять собиралась?
- Да, папенька, я еду в Нескучный сад.
- Вот и возьми его с собой. - И со значением добавил: - Станислав, кстати, художник.
На авто, в сопровождении крайне молчаливого охранника по имени Серж и, наоборот,
очень болтливой молодой бонны - а может, компаньонки - по прозвищу Мими, они приехали
на окраину города. Здесь вдоль реки тянулся созданный Прокофием Демидовым Нескучный
сад. Начиналось всё с коллекции растений - Демидов устроил замечательную систему из
шести террас с оранжереями, где цвели растения из Сибири, Америки, Азии... в общем, редкие.
Потом ботаническую экзотику дополнили искусственные гроты и водоёмы, водопады.
Появились дворцы, скульптуры, картины, мебель, и сад стал местом светских развлечений! Сам
Прокофий, живший в Москве во времена Екатерины Великой, был просто любителем ботаники
и вряд ли ожидал такого замечательного результата. При нём сад Нескучным не назывался;
название появилось только в следующем веке.
Обо всём этом Стасу по дороге поведала Мими. У неё был очень интересный говор: со
своеобразными повышениями и понижениями интонации. Марина их не слушала;
отвернувшись, она смотрела в окно машины. Стас даже подумал, что неприятен ей: в самом
деле, девушка собиралась отдохнуть, а ей навязали незнакомца.
Лишь когда они приехали в парк, Марина заговорила: может, она считала неприличным
или неуместным вести разговоры в авто?..
- А вон за теми деревьями вы видите крыши Голицынской больницы, - продолжила
было свои россказни Мими, когда они вышли из машины, но тут её и прервала дочь
Верховного.
- Ах, Мими, отстань от Станислава, - сказала она ей, а ему послала улыбку с малым
книксеном. - Папенька отдал его мне, а не тебе. - И, демонстративно взяв Стаса под руку,
пошла по колее, увлекая за собой.
- Скажите, князь, а вы тоже польских кровей, как пан Андрей? - спросила она.
- Bytem w Polsce, wiem nawet kilka polskich slow ale nie jestem Polakiem , - ответил
Стас.
- Ach, nietsety, mi bardzo podobaja. sie Polacy, oni sa о tyle wytworne, - отозвалась
Марина. - Mais j'ai peur, je connais des mots polonais moins de votre .
- II у aura de m'etre galant pour vous plaire , - ответил Стас.
Они весело рассмеялись. Мими тащилась сзади, надув губки; плечистый Серж замыкал
процессию, внимательно оглядывая окрестные кусты. Немногочисленные, хорошо одетые
посетители при встрече с ними вежливо раскланивались.
Теперь уже Марина повела разговор об окружающих красотах.
- Здесь у нас очень красивая альпийская горка, - сделав деловитую мордочку, сказала
она, показывая Стасу кучу камней с дохлым водопадиком. - Я сама её придумала. Вот это
цинерария, там, подальше, дельфиниум. А вон там, видите, мои любимые бегонии, новый сорт.
Правда, необычные? Подобных им даже в Кремле нет.
Стас мог бы много рассказать ей про рожь и горох, но таких названий, которые с
лёгкостью произносила она, он сроду не слыхивал и был вынужден соглашаться вслепую: да,
бегонии просто потрясающие. Причём сам не знал, смотрит он на бегонии или на что другое,
столько было вокруг разных цветов.
- Садовник здесь, наверное, хороший, - предположил он.
- Самый лучший! - с восторгом сказала Марина. - Никита Кириллов, мы его потом
найдём. Он зна-ает, что я сегодня приезжаю. Наверняка готовит какой-нибудь сюрприз. Мы
Никиту любим! И не удивляйтесь, он обязательно изыщет способ сообщить вам, что
происходит из рода самого Аверкия Кириллова. На самом деле... ах, пустяки. Вы с ним,
главное, не спорьте.
Стас насторожился:
- Аверкия Кириллова? - переспросил он. - Купца?
Такого случая Мими, которая на протяжении всего их разговора мучилась молчанием,
упустить не смогла.
- Аверкий был замечательным человеком, - затараторила она. - Гость, известный
купец, он был таким замечательным, что стал думным дьяком. Он заведовал царскими садами, а
сады были напротив Кремля, и они были такие замечательные, что Аверкию разрешили
поставить там свой дворец. Но в 1682 году...
- Мими! - ледяным тоном произнесла Марина.
- ... его убили восставшие стрельцы, - затухающим голосом промямлила Мими и
замолчала.
Но Стаса разговор интересовал; он не собирался его заканчивать.
- У Аверкия Кириллова был племянник Тимофей, - сказал он. - Женился в 1672 году
на крестьянке Дарье. О нём вы ничего не знаете?
Мими трясла кулачками, открывала ротик и едва не подпрыгивала, так ей хотелось
ответить. Но Марина, положив свои пальчики ей на губы и нежно глядя в её большие круглые
глаза, проворковала:
- Мы об этом спросим нашего Никиту. Правда, так будет лучше?
Мими с досады топнула ножкой и отвернулась.
Все вместе пошли искать Никиту и нашли его у реки - он косил траву на лугу. Босой, в
грубых штанах, с рубахой, закрученной на бёдрах, "самый лучший садовник" выглядел
типичным крестьянином и на потомка знатного купца никак не походил. Он отбил поклоны
барышням, проигнорировал Сержа и с достоинством пожал руку Стасу.
- Решил я вам, красавицы, накосить копёнку травы, чтоб вы могли поваляться на
мягоньком, - сказал он. - Это вам не ваши диваны да перины! Я так скажу: чем к
матушке-природе ближе, тем для здоровья лучше. Не правда ли сие, молодой кавалер?
- Правда, - улыбнулся Стас. Очень ему понравился этот Никита.
Садовник снял с бёдер мятую рубаху, вытер мокрое лицо и пожаловался:
- Совсем я взопрел, косючи. Передохну чуток, закончу рядок и пущу вас поваляться.
Стас без сожалений сбросил официальный сюртук, в котором как отправился утром
встречать м-ра Кокса, так и промучился полдня, и протянул руку за косой. Никита
засомневался:
- А управишься ли ты, барин, с инструментом сим? Это ведь тебе не патефон!
- Я, старик, не такой уж заядлый барин, - ответил ему Стас. Он прикинул на руке косу
- она оказалась легче тех, какими ему приходилось работать в Плоскове, - и в несколько
минут прошёл оставшийся "рядок". И, судя по довольным вскрикам садовника, прошёл
достаточно профессионально - не потерял, знать, навык за годы, проведённые в дружине
князя Ондрия. Там-то ему было не до косьбы.
Затем Никита сгрёб граблями траву и куда-то исчез, а Стасу пришлось пожертвовать
сюртуком: он бросил его на копёнку, чтобы девушкам не пришлось пачкать о сырую траву
платья. Пока усаживались, вернулся садовник, а за ним бежала целая толпа слуг: принесли
низкий столик, баулы с напитками и закусками, буфетик с посудой и громадный зонт от солнца.
Оказывается, наступило время ленча.
Слегка насытившись, перешли к пустому трёпу; с Мими был снят обет молчания, и она
утомила всех рассказом, какие чувства пробудило в ней замечательное умение Станислава
Фёдоровича косить траву. Она ухитрилась уместить сюда и природные стихии, и любовь к
народу, и графа Толстого Льва, и трепет сердца. На Марину Стас тоже произвёл впечатление.
- В самом деле, князь, - спросила она, - где же вы обучились этой работе?
- Я, Марина Антоновна, некоторое время жил в деревне - уклончиво ответил Стас.
Вдаваться в подробности он не счёл нужным.
- А знаете, князь, мой папенька тоже умеет косить. Он в детстве жил ну просто как
обычный крестьянин.
- Мне об этом известно, - ответил Стас, пребывая в сомнении: а читала ли она учебник
истории, в котором биография её папеньки изложена превосходно?
- Да, да, как обычный крестьянин!
- А скажите, отчего вы меня зовёте князем? Ведь после Указа об уравнении сословий в
правах дворянства как такового не существует?
- Ах, князь, я знаю, и мне это очень обидно. Ну что такого плохого, если бы благородные
люди носили благородные звания?
Тяжёлый случай, подумал Стас. Вся страна знает, что детство Деникина прошло в
беспросветной нужде, а дочка переживает, что отменили дворянские звания и привилегии!
Сам-то он полагал, что высоким происхождением кичиться не следует, а даже надо скрывать
его.
Тут девы принялись за десерт, и Стас, извинившись, отошёл по малой нужде. А когда
возвращался, навстречу ему попался Никита, уже в сапогах и другой, нарядной рубахе, явно
околачивавшийся здесь в надежде встретить "молодого кавалера". Он двинулся Стасу
наперерез, улыбаясь и разводя руками:
- Хорошо вы косите, барин! А должен вам поведать, что и предок мой, знаменитый
Аверкий Кириллов, царский садовник, хоть и был в больших чинах, тоже сам кашивал, и
преизрядно. Не гнушался. Сие нам всем урок и наука!
Ну, Москва! - улыбнулся про себя Стас. Из пустого дела столько разговору. Небось если
бы он, князь, из земли редиску выдернул, они бы сагу сложили.
Впрочем, к Никите у него был определённый интерес. Стас обнял его за плечи:
- А скажи-ка мне, друг Никита, что тебе известно про племянника Аверкия, Тимофея
Кириллова?
- Про Тимофея-то? Много чего известно про Тимофея. Химик он был, Тимофей. Химик.
Химичил всё. Но только он не Кириллов, нет. Он сводной сестры Акинфия был сын. - И
Никита замолчал.
- Ну? - поторопил его Стас.
- А что? Больше ничего. Даже фамилии нет.
Стас просто рассвирепел:
- А говоришь, много известно! Ведь он женился на крестьянке, на Дарье из Плоскова!
Что дальше-то с ними было?
- Так это и есть много; больше кто скажет? Он химичил, химичил, сварил мыло с
травами. Хотели Тимофея сжечь за колдовство, он и пропал. Может, сожгли, может, в Польшу
ушёл. Но вряд ли успел, стрельцы бузили - страх. Аверкия-то уходили до смерти, злодеи.
Как ни пытал его дальше Стас, ничего не добился. Старик и сам уже был не рад, что завёл
толк про своего "предка Аверкия". С тем Стас и вернулся к Марине. Но с нею, вопреки
ожиданиям, пустого трёпа больше не было. Юная девица устроила ему форменный экзамен:
всю вторую половину дня они провели в разговорах об искусстве, съездили в Третьяковку, к
директору, звонили в Петроград. А зачем всё это было надо, он понял не сразу. Вопросы-то она
задавала незначительные и ответы получала поверхностные. Всё выглядело так, будто Марине
позарез нужна консультация искусствоведа. Но к её услугам вся Академия художеств! Зачем ей
он?!
Наконец прояснилось: Марина собиралась в Париж, открывать художественную выставку
совместно с внучкой престарелого президента Французской республики. Та была серьёзной
художницей, а Марина - может, и хороший ботаник, но искусствовед никакой. А ей не
хотелось ехать с сонмом академиков, Хотелось блеснуть самой, и для этого она желала иметь
"домашнего" консультанта, никому не известного.
Стас честно сказал ей, что он просто хорошо учился по учебникам, опыта у него нет вовсе
- разве что в изготовлении фресок - и на роль советчика он не годен.
- Посмотрим, - ответила загадочным тоном дочка Верховного.
Домой он вернулся поздно вечером. Отчима не было - задержался, видать, на банкете с
м-ром Коксом. Зато матушка засыпала вопросами. Стас ужасно устал; он даже отказался от чая
и просто повалился в кресло. Кратко сказал о встрече английского министра на вокзале, но
потом оживился:
- Ты, оказывается, знакома с Деникиным? - спросил он.
- Да, мы встречались, - удивилась она. - А ты как узнал?
- А вот и я с ним встречался, - похвастался Стас. - И он мне поведал, что хорошо знал
отца, и тебя тоже. Кручинился, что после гибели папы не уделял тебе должного внимания.
- Ах, Стасик, мне тогда ничьего внимания не было надо, - отмахнулась она. - Однако
приятно, что Антон Иванович меня помнит.
Затем он в красках рассказал ей о прогулке с Мариной и намеченном на конец месяца
плавании во Францию, и они обсудили всё это, но на протяжении всего разговора Стасу не
давала почему-то покоя мысль об отце. Что-то было сказано сегодня о нём необычное...
- Расскажи мне про отца, - попросил он. - Антон Иванович вспомнил, что он возлагал
на меня какие-то особые надежды.
- Да-да, ты знаешь... Вроде бы это естественно - когда у мужчины рождается сын, он...
Но Фёдор действительно относился к тебе преувеличенно серьёзно. Он ведь служил, на фронте
пропадал, хоть и штабной. А как приедет - только о тебе. Буквально ждал, что ты в два-три
года осилишь грамоту. Я же над ним смеялась! - И она засмеялась, и тут же заплакала. Стас
подошёл к ней, погладил по спине. Сказал тихо:
- Не плачь, дорогая моя.
Она вытерла глаза, виновато взглянула на сына:
- Я его очень любила... Понимаешь... И он тоже. А ты был наш, общий. Когда тебе
исполнился годик, он принёс домой книгу, научную, сказал, для тебя. Я опять смеялась - рано
такие книги, зачем они младенцу. А он говорит: ничего не рано, пусть будет, Ещё высказался
так высокопарно, что мужчины нашего рода оставили свой след во всех эпохах. Она потом
долго у нас была... Кто-то унёс...
- А что это была за книга, мама?
- Я пыталась её читать, но так и не поняла ничего... Что за книга? Николая Морозова
книга. Это такой учёный. В те годы он был страшно популярен, на него только что не
молились. Фёдор про него часто говорил, так образно... Сейчас вспомню. А, да! "Отгадчик
тайн, поэт и звездочёт". Унёс её кто-то, жаль.
- Ты её название не помнишь?
- Ещё бы! "На границе неведомого" называлась, 1910 года. Такая обложка бумажная,
синее небо, тучи, белые колонны, ветер и дождь.
Верховья Волги, 1351 год
Старый Кощей - дедок с виду такой, о каких говорят "сам с ноготок, борода с
локоток", - появился на летней лесной полянке из ниоткуда, сразу твёрдо встав на ноги. В ту
же секунду юнец лет тринадцати - пятнадцати грохнулся на спину в двух метрах от него. Оба
были совершенно голы, но в окружающей природе не было ни одного существа, способного
удивиться этому обстоятельству.
Ничуть не медля, старик деловито обошёл поляну по кругу, нашёл на земле палку
покрепче и лишь затем подошёл к парнишке, который теперь уже сидел, в недоумении
оглядывая окрестности. Дед опёрся на палку и, сморщив доброе лицо в улыбке, внимательно
посмотрел прямо в глаза подростку.
- Я... я... - пролепетал тот, прикрываясь рукою.
- Да вижу, кто ты, вижу, - молвил старик. - Испуган, падаешь спиной, наготу
прячешь... Новик, стало быть, в "ходках" наших, Господом нам дарованных.
- Новик? - переспросил мальчик. - А где я? И где моя одежда?
Кощей повёл рукой:
- Это лес, который здесь всегда. А где мы в этом всегда мне пока неведомо. Но не
горюй, всё узнаем... Вставай, идти бы нам надо.
- Мне что, всё это снится, что ли? - Мальчик едва не плакал. - Я пришёл сделать этюд
гумна, а теперь ни гумна, ни мольберта, ни одежды! Я сплю?
- Спишь, - вздохнул старик. - Спишь, в истинной своей жизни. И видишь сон, что
голым гуляешь со мною по лесу. Успокойся. Как звать тебя?
- Эдик... Эдуард. Я у крёстного гощу, этюд делал...
Старик присмотрелся:
- Мнится мне, аз, грешный, уже тебя видел. Скажи, не бывало ли, чтобы тебя хозяин
грыз?
Мальчик испуганно огляделся:
- Нет. Меня никто не грыз.
- Ой, схож обликом! Хоть он и быстро сгрыз того бедолагу, а потом и меня, всё ж я того
отрока хорошо запомнил. Очень с тобою схож... хоть ты и помоложе. - И старик показал
Эдику палку: - Видишь? Хозяин-то, может, ещё здесь бродит, а у меня дубинка.
Он мелко засмеялся:
- Хе-хе-хе... Думает второй раз меня съесть... Хватит ужо... А меня, отрок Эдик, зовут
Кощей.
- Как! Не может быть.
За всеми этими разговорами старик ходил по кругу, обрывая ветки кустов, выдёргивая
длинные травинки, а затем вставший на ноги Эдуард начал ему помогать, и в итоге они сплели
себе юбочки, которые и обмотали вокруг чресл.
- Скажите... Кощей, - будто сквозь силу произнёс его имя Эдуард. - Это то, о чём
папенька рассказывал - когда попадаешь в старину?
- Ага! Папенька рассказывал? Значит, соблюдают завет в семье вашей, хорошо. А теперь
идём.
Старик споро двинулся туда, где чуть слышно шумел ручеёк. Похоже, ему совсем не
мешали корешки, шишки и прочий лесной мусор, по которому шагал он, смело вставая на всю
ступню. Эдик нёсся за ним, подпрыгивая, ойкая при каждом неловком шаге и прислушиваясь к
его словам, поскольку Кощей говорил на ходу.
- Я в ходоках с самого рождения, а ты впервые. - Так понимал его речь Эдуард; на деле
старик изъяснялся изощрённо-старомодно. - Что тебе рассказывали о ходках наших? Из какой
ты семьи?
Но у мальчика у самого были вопросы.
- Странное имя: Кощей, - сказал он. - Как в сказке.
- А сие не имя, но прозвище, - сообщил старик, не снижая темпа хода. - Ить сказка то,
что сказывают. Меня по-всякому прозывали: Енох, Ведун, Ерарх, Троян, Аникан... Асимой
звали... А однажды был сразу тремя братьями: Хай, Май и Хорив. Званье, сиречь как тебя
зовут, твоё прозвище для всех, а имя скрывать надо. В имени суть человека, узнает его кто -
получит тебя в свою власть. А вдруг узнавший - враг твой. Понял?
- Нет.
- Тогда оставим это. Так что тебе рассказывали о "ходках" наших?
- А куда мы идём?
- Ход наш к избушке, отрок, в которой схорон, - пояснил Кощей. - Я как попал в
совсем древнюю старину, поставил избушку в тайном месте и держу в ней всякую рухлядь.
Бывает, инда придёшь, а уже истлело. Или находишь порты и рубаху только лишь
оставленными и продляешь свой путь среди знакомых людей. Похоронишь самого себя, и в
путь. Понял?
- Нет.
- Ну, тогда сам сказывай. Что тебе ведомо о ходках наших? Из какой ты семьи?
- А-а-а... хитренький. А правило номер один - никому не открываться? Меня папенька
учил.
- Верно! Стало быть, ты из нашего роду-племени, правила знаешь. Но открываться
нельзя только перед теми, кто про ходки не знает, сиречь таиться от людей обычных. А я разве
обычный?
- Ну... Если Кощей, то, конечно, не обычный. А правда что вы бессмертный?
Кощей на ходу оглянулся на него, засмеялся:
- Все смертные на свете, нет никого бессмертного.
- А про смертельную иглу в яйце правда?
- Иглу в яйце? - сморщился Кощей. - Ничего себе пытка, Наверное, больно, а может,
и впрямь смертельно. Не могу тебе сказать.
- Да нет: игла в яйце, яйцо в утке, утка в зайце, заяц в каменном сундуке, а сундук стоит
на высоком дубу.
- Чего только люди не придумают. Это у вас так зайцев запекают, на горящем дубу? А
мне в Аравии готовили мешун: овощи в утке, утками набивают барана, зашивают и жарят на
вертеле.
Некоторое время шли молча. Мальчик думал. Наконец у него созрел новый вопрос:
- А как же я тут буду жить?
- Все живут, и ты сможешь.
- Без маменьки... Я вот голодный, и что делать? Ничего нет, никого не знаю. Когда
папенька рассказывал об этом, казалось интересно. А тут лес, и больше ничего.
- Всё наладится, не переживай...
Они подошли к довольно неказистой, почти не заметной среди деревьев избушке. Эдик
опять вспомнил про сказки и начал перекладывать их старику, особо упирая на умение избушки
поворачиваться "к лесу передом". Он явно ожидал, что Кощей вот-вот произнесёт заклинание и
сказка станет былью.
Но Кощей избушку поворачивать не стал, а ушёл в неё и вынес оттуда страшные штаны
на верёвочках. Потом огнивом печку растопил, а трубы у печки не было - пришлось Эдику,
кашляя от дыма, в одиночку поддерживать огонь, кидая в печь собранные им же веточки, а
старик охотился в лесу. Он принёс две птички, и они жарили их, а потом ели, разговаривая.
- Маменька у меня Елена Эдуардовна, - рассказывал мальчик, - ведает библиотекой в
Главном штабе артиллерии. Папенька Фёдор Станиславович, генерал, при императрице
Анастасии Николаевне состоит! Крёстный - князь Юрьев, старенький уже. Пчёл разводит. А я
учусь, кончу гимназию в 1937 году, буду поступать в университет, на исторический факультет.
Очень меня история увлекает. Я всё читал: и про Петра Первого, как он шведов бил, и про
Павла Великого, как Индию вместе с Наполеоном завоевывали, и как японцев победили...
Вечерело. Темнота и прохлада загнали их в дом, и они грелись под какими-то шкурами
под рассказы мальчика о "временах прошедших", о которых старик не имел ровно никакого
представления.
Утром опять зашёл разговор о дальнейшей жизни. Эдик был в растерянности: неизвестная
эпоха пугала его.
- А вы что собирались тут делать? - спросил он.
Старик, сидящий на порожке прямо перед ним, огляделся, никого, кроме них, не увидел и
спросил с недоумением:
- Почему ты всё говоришь со мной, будто меня несколько? "Вы" князю говорят, и то
если он не один, а с ратью, а без неё и ему - "ты". А если князь с воинством идёт, то и сам про
себя другому князю скажет: мы, дескать, иду на вы... За ним сила людская, поэтому.
- Ах вот почему царица пишет: "Мы, Анастасия, Императрица к Самодержица
Всероссийская", - воскликнул Эдик.
- А что делать я собирался? - продолжал старик. - Ничего не собирался. Кинул меня
сюда Господь по своей какой-то надобности, и буду жить. Мы все под Господом ходим. Послал
тебе Господь дождик, а ты что делать собирался? Живи под дождиком. Раньше я
путешествовал, всю землю исходил; старым стал - просто живу. Теперь... раз Он тебя мне
послал, тобою буду заниматься. Устроимся как-нибудь. А что ты делать умеешь?
Мальчик задумался и вдруг прослезился:
- Я рисовать люблю. Приехал к крёстному на этюды, мольберт с собой взял, краски -
хотел гумно рисовать, - а тут... Папенька говорил, что это будет вроде видишь сон. А это
совсем не сон! Я хочу проснуться! Маменька испугается, что меня нет!
- Проснёшься, когда для того время придёт, не бойся. И маменька не заметит. Я-то сам
со младенческой поры, как приходили то крымчаки, то поляки, а то и московиты злобные, в сон
кидался, и моя-то маменька таскала меня как полено. Так и не догадалась, где я бывал... Где
вырастал и жизнь проживал, А мой ата, сиречь отец, знал, да не говорил ей. Как же она
удивилась, когда я в три годика оказался грамотным! Они на ярмарке меня показывали за
деньги. Впрочем, продолжай.
- За деньги ребёночка показывали? - вытаращил глаза Эдик. - Мои бы маменька и
папенька никогда бы...
- А деревню нашу риттеры спалили, всех выгнали. Вот и пробавлялись крохами. Но
скажи мне, что означает умение твоё? Никак я не уразумею. Что есть этюд? И другие слова
твои... Но не гумно, гумно я знаю.
- А, мольберт. Это чтобы картины рисовать.
- Что?
- Ну, живопись.
- Э?..
- Художество.
- Э-э-э...
- Красками по холсту... Изображение.
- А-а! Холст. Ты ткач!
Эдик уже хохотал:
- Нет! Не ткач! Художник-любитель!
Ничего не соображал старик в культурной жизни двадцатого века, но у Эдика, когда речь
зашла о лесе, получилось ещё хуже. Для него стало открытием, что лес полон всякой еды, что
по незаметным, казалось бы, приметам, которым стал учить его Кощей, можно легко находить
дорогу к дому. Целый месяц он играл в лесного жителя, осваивая новые для себя умения, и
лишь изредка печаль навещала его: трудно было поверить, что, пока он тут развлекается, там, у
крёстного, всё хорошо и маменька не сошла с ума, разыскивая его.
Когда слёзы навёртывались на его глаза, старик успокаивал:
- Не переживай, малец. Всё в порядке с твоей маменькой. Она ещё даже не родилась.
Во всех же остальных случаях - когда они не занимались охотой, хозяйством и тоской по
маменьке - их разговоры были посвящены проблемам выживания ходока, правилам его
поведения. Старый Кощей имел громадный опыт - несмотря на отличную память, не мог
сосчитать всех своих жизней, и относил это на то, что всегда соблюдал завет.
- Главное - не события, с нами на земле происходящие, а то, что тянет нас. Наши
ходки не ради наших дел и удовольствий, а ради самой ходки. Зачем-то она Господу
надобна, - говорил он Эдику, и они долго обсуждали этот постулат, не посягая, однако, на
право Господа иметь свои непознаваемые цели. При этом старик рассказывал притчи, сочинял
бытовые примеры:
- Если есть у тебя холстина рваная, её сшить надобно. И ты иголочкой с ниточкой
зашиваешь прореху-то. Что же для тебя главное? Иголка? Или место в холстине, куда остриё
попало? Нет, главное для тебя - стежок, чтобы нитка схватила два края холстины. А иголку
затем отложил да и забыл о ней. Мы для Господа нашего иголка. А что и как он сшивает, того
нам не понять.
Или однажды стал расспрашивать Эдика:
- Ты берёшь грязный котёл и чистишь его с песочком куском ветоши. Какова твоя цель?
- Всех микробов перебить, - бойко отвечал Эдик.
- Нет.
- Чтобы блестело?
- Нет.
- А, понял! Чтобы не воняло!
- Опять же нет. Котёл ты чистишь, дабы приготовить в нём новую пищу.
- Но это и так понятно!
- Да, тебе понятно. А вот если бы, как ты чистишь котёл, увидели селькупы, то они не
смогли бы понять, ни что ты чистишь, ни зачем. А кусок ветоши тем более этого не понял бы
если бы он умел хоть что-то понимать.
- А кто такие селькупы?
- Сие не важно. Я же не спрашиваю тебя, кто такие микробы, к коим ты настроен столь
кровожадно.
В другой раз говорили о людях. Оказывается, не только ходоку невозможно понять
замысел Божий, но и прочим людям не дано понять ходока. Не потому, что тёмные или
глупые, - они умны, но ум их привязан к их веку. Кстати выяснилось, что век - вовсе не сто
лет, как полагал Эдик, а время поколения, когда дети одних родителей сами становятся
родителями. Тому, кто живёт между своим отцом и своим сыном, неизвестно откуда взявшийся
пришелец всегда чужой.
- Куда бы ни пришёл, будь как все. Пришёл к пахарям - будь пахарем. Пришёл ко
дружинникам - будь воином. Пришёл к монахам - будь монахом. Ты обязательно захочешь
стать самым лучшим пахарем, воином или монахом, Этого не надо. Не надо ни тебе, ни
Господу. Ты и сам поймёшь это, прожив пять или десять жизней, но поверь мне, старику: не
делай такой ошибки. Не стремись в лучшие и не учи других.
Эдик пожимал плечами:
- Как же? Если я что-то знаю, а они нет? Им же польза будет! Например, тут не знают,
что такое живопись. А если я научу?
- А если тебя сожгут?
- За что?!
- И беда не в том, что тебя сожгут. Мы ведь уже разобрались: происходящее с нами - не
важно. А беда, коль и впрямь усвоят новинку, тобою принесённую. Им, говоришь, польза
будет? Возможно. А тебе? Не тому тебе, который тут, а тому, что спит сейчас на гумне в
имении крёстного.
- Ой, дядя Кощей, с тобой рехнуться можно.
- Ты здесь, Эдик, не сам по себе. Ты здесь, потому что родился там. И отсюда туда, как
ниточки, тянутся жизни всех-всех-всех людей. Ты этого пока не замечаешь, но когда
...Закладка в соц.сетях
