Жанр: Фантастика
Зона сна
...мотрел на свою сорокапятилетнюю падчерицу:
- Вы прекрасно выглядите. И достигли многого. Парфюмерная фабрика... Дети...
Батюшка ваш названый вами бы гордился.
Дарья сказала с гордостью:
- У меня ещё трое, взрослые; старшенький Станислав ныне в Париже с отцом, и две
дочери замужем.
Потом вздохнула и добавила:
- Правда, ещё трое умерли во младенчестве. А что до батюшки моего названого... то как
вы можете судить? Ведь вы его не знали.
- Ну-у, знал, не знал... Я знал его родичей. Мы, можно сказать, одна семья.
Она внимательно вгляделась в его лицо и растерялась:
- Как же так? Вы князь, а он... кто? Матушка говорила, он с неба упал...
- Все мы в какой-то мере упали с неба... А она где нынче матушка ваша, Алёна
Минаевна?
- Она после того, как батюшка разбился в храме, ушла в монастырь под Вологдой.
Скончалась этой осенью...
Достала платочек, промокнула глаза, глянула виновато:
- Я даже на могилке её не побывала. Стыд-то какой...
"А я-то, - подумал он. - Был же осенью в Москве, до Вологды три дня верхами... Если
б знал... "
Курфюрст баварский Макс Эмануэль, говоря попросту, обалдел, получив от своего
парижского портретиста верительные грамоты с подписью русского царя.
- Вот новости! - сказал он. - И вы к тому же князь, герр де Грох! Как можно
дворянину картины малевать?
Но грамоты всё же принял.
Вскоре у Стаса было своё консульство. Он обустраивал его, учитывая три обстоятельства.
Во-первых, нечего было и ждать бешеного наплыва русских туристов, нуждающихся в
консульских услугах. Во-вторых, содержать офис ему предстояло на свои. Наконец в-третьих,
настоящая задача его была - готовить европейскую общественность к будущему имперскому
статусу России. А что такого статуса она достигнет, кто-кто, а уж он-то знал точно.
Купил домик недалече от замка курфюрста - благо накопления позволяли; устроил
скромный офис, жилые помещения, комнату для сельских своих пареньков, помощничков
Ваньки и Прошки. Они при добром барине да в богатой стране было распоясались: ленятся,
пиво пьют и мясо жрут. Но Стас, когда схлынули первые заботы, привёл их в чувство. Взял
Ваньку за грудки, посмотрел в глаза страшно и пообещал: "Ещё раз повторится, сдам тебя,
скотина, в армию солдатом". Прошку пугать не пришлось: он посообразительнее и вообще
прилежный.
Довольно быстро Стас усвоил, что дипломатия - это искусство выпятить достоинства и
силу своей страны. Чтобы одно её упоминание трепет вызывало у окружающих; иначе
доказывать силу придётся войной. А вот Священная Римская империи сначала воевала -
захватила итальянские земли, и лишь потом её дипломаты начали запугивать остальные страны
Западной Европы. Так что на самом деле дипломатия и война связаны сильнее, чем он раньше
думал.
Самую мощную дипломатическую сеть, как выяснил Стас, получая со всех сторон
разнообразные документы, имел Ватикан. Для распространения католичества во все края и ради
своего политического господства папы без сомнения использовали оружие, шпионаж, подкуп,
отлучения от церкви, интердикты и тайные убийства.
Российская дипломатия была просто младенцем!
Наезжая два-три раза в год к Матвееву в Амстердам или к Урбиху, царскому посланнику
при имперском и датском дворе, Стас проникся важностью дипломатического протокола. Ни
буковки не должно быть искажено в титулах владык! Если дипломат позволяет своим
зарубежным коллегам вольность и пренебрежение в таких вопросах - он позволит и большее.
Они решили, что принятое в западных странах латинское написание слова "царь" в виде "tzar"
- ошибочное, искажающее суть; следует писать "czar", что есть сокращённое "caesar" -
император. И мгновенно возвращали адресату любые дипломатические документы,
содержащие неправильное написание.
В Амстердаме Стас проводил свободное время в компании дьяка Шпынова. Иногда
ездили в Париж; как же изумились новому его качеству прежние приятели!.. Он вытащил
из-под моста оборванца Жана, некогда сведшего его с мэтром Антуаном, одел его, купил ему
квартирку. А через год опять обнаружил дурака под мостом!
- Что ж, - сказал Стас. - Jeder hat sein Schicksal .
Необходимость содержать резиденцию, разъезжать по всей Европе и вообще вести
достойную дворянина жизнь заставила Стаса искать приработок. Имея множество
друзей-художников в культурном центре мира - Париже - и заведя влиятельных знакомых в
разных странах и городах, он наладил крепкую сеть сбыта картин.
Был, конечно, у него ещё один источник дохода: калужское имение. Но в первый же год,
когда он послал Прошку в Россию, обнаружились трудности.
Царь Пётр запретил вывоз денег.
Стас уже слышал от коллег, которые, в отличие от него, всё же были на государственном
довольствии, что им вместо денег выдавали меха, - торгуй, посол, и крутись из выручки.
Теперь, оказывается, и частным лицам вывоз прикрыли. В Москве, говорил Прошка, слухи
бурлят; купцы недовольны. Ввозить в Россию золото и серебро им разрешают - благородные
металлы не облагаются никакими пошлинами, - а вывозить - извини. Купи на деньги русские
товары и вези куда хочешь.
Запретил, антихрист, шить одежду с золотыми и серебряными нитями, чтобы зря металл
не тратить.
Хотел Прошка, по уму своему, переть через пол-Европы сельскую продукцию - тоже
нельзя! Только обработанный товар. Верёвку можно, а пеньку нет. Масло из льна можно, а
семена того же льна - нет. Сапоги можно, а невыделанные кожи - нет! Ой что творят...
И привёз Прошка несколько бочек мёда. Пришлось Стасу, чертыхаясь, ездить от пивовара
к пивовару, уговаривая взять его мёд. А здесь и своего хватает!
Обзаведясь консульством, Стас наконец занялся устройством своих семейных дел.
Уже два года сожительствовал он с молодой вдовой. Звали её Марта, была она
чрезвычайно домовита и чистоплотна, правильно понимала роль женщины в жизни мужчины и
переживала, что живёт греховно со своим квартирантом. А куда ей было деваться? Бывший
муж, мелкий дворянин, привёз её из Рыбниц-Дамгартена, с севера, а сам безрассудно ввязался в
дуэль - из-за неё же! - и умер от потери крови. Самое удивительное, что его соперник Марту
даже в глаза никогда не видел.
Осталась она одна; не возвращаться же ей было к родителям, бросив дом. А половину
второго этажа этого дома занимали квартирка и мастерская Стаса. Ну и успокаивал он её после
похорон... утешал... по дому помогал месяц, второй... Потом слово за слово - а заморочить
девушке голову он умел отменно, - и стало поздно думать, что греховно, что нет. Правда, её
больше всего огорчало не это, а то, что он из простых и к тому же в церковь не ходит. Она ведь
не брала в расчёт, что он православный, что для него церквей в Баварии, оплоте германского
католичества, и в заводе не было. Папе римскому в кошмарном сне не могло бы такое
присниться.
Когда он, уехав однажды неизвестно куда "на недельку", вернулся почти через год пусть
в плохонькой, но собственной карете, в модном парике, при шпаге и двух ливрейных слугах и
оказался русским князем, она была потрясена. Теперь на его художества и даже пренебрежение
верой можно было закрыть глаза: Дворянин имеет право на любую прихоть. Марта искренне
уверовала, что Господь превратил её милого в сиятельного господина, чтобы он мог на ней
жениться, и стала воспитывать в нём такую же мечту всеми способами, доступными ей.
Стас понимал, что его "прикармливают", и был не прочь Предложить ей руку. Отчего
нет? Алёнушка умерла полтора года назад, больше он ни с кем не венчан, обязательств по
содержанию детей не имеет, а Марта будет хорошей женой. Волынил только потому, что
заранее знал: чем дольше изображать непонимание, тем счастливее будет она, когда он
"решится"... A propos , всё равно надо ждать ответа из Москвы по поводу его намерения
жениться на католичке.
Он сходил между тем в Heiliggeistkirche - храм Святого Духа, пообщался с патером. Тот
объяснил, что ни он, и ни один другой священник многочисленных кафедральных соборов и
католических церквей Мюнхена не станет венчать католичку с православным без разрешения
из Ватикана, и предложил для упрощения дела крестить его, "язычника", по католическому
обряду. Стас отказался, написал письмо папе и, не дождавшись ответа, решил сам съездить в
Рим.
В конце концов, ездить по разным странам - это была его работа, а в Риме он ещё не
бывал.
На время своего отсутствия он наказал Марте присматривать за Ванькой и Прошкой, а
Прошке - за Ванькой и Мартой. Ваньке ничего не поручал - он всё-таки бедовый был, нельзя
угадать, что спьяну выкинет.
Уже в Риме услышал о победах юного шведского короля Карла у Риги; ему сообщил об
этом двадцатилетний парнище, живший в том же доме, в котором Стас арендовал комнату.
Парнище оказался малороссом; звали его Елисеем, а здесь он уже три года учился в
Ватиканской коллегии Святого Афанасия, постригшись под именем Самуил.
Он оказался настолько интересным собеседником, что Стас, узнав о его скором отъезде на
родину, тоже не стал задерживаться в Риме. Получив от папской консистории письмо,
утверждавшее, что смешанные браки безусловно разрешены, при том только что врачующиеся
поклянутся воспитывать своих детей в римско-католическом исповедании, он сложил вещички
и вместе с Елисеем отправился в Верону; там они должны были разъехаться в разные стороны:
Стас - в Мюнхен, а Елисей - в Киев.
- Святой Фома первым в истории человечества осознал, что человек есть результат всех
предшествующих фаз прогресса материального мира, - восторженно говорил только что
окончивший курс философии Елисей. - Человек наиболее совершенное явление во всей
природе!
- Очень лестное для человека мнение, - соглашался Стас, - смущает меня только
слово "прогресс". В лукавом нашем языке и прогресс, и регресс - одинаково развитие, только
первое мы понимаем в положительном смысле, а второе - в отрицательном, как что-то плохое.
Но, например, процесс брожения по сути своей - загнивание, то есть явный регресс, а в итоге
получается вино, вершина прогресса.
Елисей пьянства не одобрял (сам выпивал в меру), но с ходом мыслей Стаса согласился.
Прогресс человечества, сказал он, возможен через духовное и умственное возвышение: без
пьянства и забобонов. Стас не сразу понял, что это за такие "забобоны"; наконец сообразил, что
это - польский перевод латинского superstitio, а по-русски означает "суеверия", и стал
хохотать. А Елисею понравилось новое слово "суеверие".
- Забобоны, сиречь суеверия, суть умствования лишние, ко спасению непотребные, а
простой народ прельщающие. Они, как снежные заносы, истинным путём идти мешают и
должны быть убраны, - так сформулировал он своё мнение.
- А разве можно, мой милый Елисей, навсегда убрать снежные заносы? - с
любопытством спросил Стас. - Такие намерения, мне кажется, слишком оптимистичны.
- Убирать надобно сразу по появлении, вот и не будет их, - воскликнул молодой
монах. - Просвещать верующих и наказывать священников, кои грешат заговорами,
измышляют чудеса ложные, в праздники пьянствуют и бесчинствуют; всуе призывают имя
Господне; боготворят иконы. А что делать с учёными, ищущими в Священном Писании не
веру, а факты для своих исторических фантазий? Или, ещё прельстительнее, вычитывающими в
Библии какие-то "коды будущего"? Чем это лучше бабьих шептаний или заговорных писем
вероятия? А колдовство, с призыванием бесов чрез игры в гудки и в скрыпки, и прочие
богомерзкие дела?.. Разве не надо вычистить их вон?.. Ответь мне, княже.
- Я бы согласился с тобой, Елисей, если бы ты, или хоть кто-то, мог бы вычистить
суеверия. Но ведь работа сведётся к уничтожению людей , казням и шельмованию "колдунов",
"мошенников" и "обманщиков", точнее, тех, кого ты объявишь таковыми. Вижу, даже
скрипачи пойдут под топор... Не грех ли это гордыни с твоей стороны?
- Нет! У меня, у всех нас есть инструменты: Священное Писание, толкования отцов
Церкви и наш собственный разум. Скрыпки хороши в светском театре; я же не мракобес. И
чудеса возможны; этому свидетельством вся история нашей Церкви! Но! Но, друг мой!
Излишнее увлечение бесовщиной и обманом размывает саму веру в Бога. Разумная
достаточность должна давать пастырю меру.
- А я спрошу тебя: кто установит меру для меры? Где шкала, совмещающая веру и
разум? Способны ли вообще верующие принимать Бога по рассудку?
- А я отвечу: закон должен диктовать рамки благочестия, князь. Просвещение,
обращаясь к разуму, должно лечить паству от постоянной готовности к "чуду", азакон -
карать пастырей за чудо измышленное, ложное.
Они подъезжали к Парме, где собирались как следует пообедать; Стас только успел
сказать:
- Узковатый коридор оставляешь ты для религии, друг мой, - между разумом и
юстицией. Она в него не вместится. Могу сказать тебе точно: вера в этом коридоре задохнётся,
а суеверия выживут. Ведь каждый сам творит себе Бога по образу и подобию своему, как и Он
сотворил нас.
Однажды Елисей сказал:
- Патриарх покойный, Никон, полагал, что поле Церкви и поле государя - разные. А по
мне, одно это поле, и законы государственные должны руководить церковными делами. Ибо
гражданская и военная служба суть самое важное в земной жизни, а Церковь обязана
споспешествовать государю в этом важном...
Стас в целом согласился и заговорил о законе, волновавшем его в данный момент:
- А что ты думаешь о законе, согласно которому католичке можно выйти за
православного только при условии, что дети их будут воспитываться как католики?
Елисей начал издалека:
- Святой Фома писал, что каждый человеческий закон в такойстепени закон, в какой он
отдалён от закона природы; еслион совершенно несопоставим с законом природы, то это ужене
закон, а извращение закона. А если сопоставим, то должен выполняться.
- Ну и что? - хмыкнул Стас.
- Да то, что в соответствии с законом природы в Риме растёт олива, а в России клюква. В
России детей от смешанных браков положено непременно воспитывать в православии. Но то не
догмат Церкви, а закон государства! И это правильно. Так же и в Риме. Но папа, хитрец
премудрый, почему-то полагает, что российский закон ограничивает свободу, и требует, чтобы
дети от смешанных браков и в России тоже становились католиками. По мне, если папа ищет
религиозной свободы, то пусть покажет её пример в своих собственных владениях. А тебе
совет: подчиняйся законам по принципу святого Фомы.
- Позволь! - удивился Стас. - Я думал, ты католик.
- Я был униатом, когда учился в польском колледже, и католиком в Риме. Сейчас
возвращаюсь в православную Россию. Извини, но я опять указываю тебе тот узкий коридор
между разумом и юстицией, которым ты был столь сильно недоволен. А ведь это и есть
свобода. Понял?
- Понял, - ответил Стас. - Женюсь!
По приезде в Мюнхен он обнаружил письмо от местоблюстителя патриаршего престола
- царь Пётр после смерти последнего патриарха не назначал новых выборов, но и не отменил
пока патриаршества. В письме говорилось:
"Наша Церковь, при полном убеждении в своей истине, совершенно в то же время
свободна от духа слепой исключительности, которым одержимо римское католичество...
Православие и в иноверце чтит христианскую веру и христианскую мысль.
Православная Церковь не препятствует смешанным 6ракам между православными и
католиками и не связывает совесть родителей, если они пожелают воспитать своих детей в
римско-католическом законе".
... Осенью 1701 года брак Стаса и Марты освятил католический патер в храме Святого
Духа в Мюнхене.
В 1705 году Мюнхен оккупировали австрийские войска императора, объявившего
курфюрсту опалу. Стас, из опасения за беременную жену, оставил за хозяина дома Прошку и
двинул на север, к её родителям, и уехали они, как оказалось, вовремя: добродушные
трудолюбивые баварские крестьяне взяли в руки вилы и цепы и пошли молотить оккупантов. А
если благородный человек не в мундире, кто из них мог бы отличить австрийца от немца? В
общем, только чудом князь де Грох со своею семьёй не угодил в мясорубку знаменитого
"Кровавого Рождества".
В Рыбниц-Дамгартене Марта родила сына, которого они назвали Эмануэлем, и он стал
первым собственным ребёнком Стаса, при том что по внутреннему счёту Стасу было уже
шестьдесят лет.
Как русский дворянин, в Германии он автоматически получил права рыцаря с
разрешением именоваться по приобретаемым поместьям. Но ему этого не было надо; человек
не тщеславный, он купил имение за озером Золлер-Баден только из-за увещеваний Марты, да и
то не для себя. Это были три деревушки с общим названием Сады, населённые поляками; Стас
оформил покупку на имя сына.
А Европа воевала за испанское наследство: высшая элита нескольких стран решала, чей
отпрыск заменит на испанском троне умершего бездетного короля. Одновременно шведский
король Карл гонял по всей Прибалтике Августа, саксонского курфюрста и польского короля.
Преследуя его, Карл вторгся в Саксонию, задал Августу трёпку и гнал аж до его столицы,
Дрездена, не позволяя русскому царю Петру помочь своему союзнику, и заставил-таки
саксонца отказаться от польской короны.
Две эти большие войны могли запросто слиться в одну огромную, всеевропейскую, и Стас
восхищался искусством, с которым английские и голландские дипломаты развели ситуацию.
Вскоре, опасаясь чумы, поразившей всё балтийское побережье, Стас вместе с семьёй,
дождавшись попутного купеческого обоза, двинул в обратный путь. Теперь, заведя себе сына,
он избегал военных стычек. Но повоевать пришлось: на пустынной дороге, где-то между
Геттингеном и Касселем, на их обоз налетели разбойники. Впервые за долгие годы он вытащил
шпагу и обагрил её вражеской кровью. Банду разогнали, и было бы совсем хорошо, если бы не
потеря: отчаянно и безрассудно закрыв собой свою хозяйку с ребёнком, погиб лодырь и
шалопут Ванька.
В сентябре 1710 года, к радости отощавшего Прошки, Стас вернулся в свою мюнхенскую
резиденцию.
После Полтавской победы Стас от месяца к месяцу всё яснее понимал: проблема
утверждения за Россией звания "империя" перешла в стадию реального осуществления.
Высшие дипломатические должности страны получили наименование "государственный
канцлер" и "вице-канцлер", как в империи. Высшему судебному органу Пётр дал имперское
наименование "сенат". Во время аудиенции в Кремле английский посол Чарлз Уинтворт
обращался к царю исключительно титулом Keizerlige *, что было, в общем, неудивительно,
поскольку английская дипломатия понимала, что к чему.
Ещё когда Стас жил в Рыбниц-Дамгартене и Ростоке (он посещал там университет),
выезжал в Бранденбург или Гамбург, люди, узнав, что он русский, устраивали пышные
банкеты. Ох помнили тут кровожадных шведов, помнили и победам над ними русских искренне
радовались!..
А во время очередного визита Стаса в Амстердам Шпынов показал ему копию
перлюстрированного письма датского посла Юйля. Тот писал из Петербурга в Копенгаген:
"Теперь, после Полтавской победы, как в России, так и за границей находятся люди, которые
ищут понравиться царскому двору императорским титулом, побуждая в то же время царя
добиваться ото всех коронованных особ Европы признания за ним этого титула. Высокомерие
русских возросло до такой степени, что они стремятся переделать слово "царь" в " Keizer "
или " Caesar ".
- Этот Юйль целое исследование провёл, - злорадно сообщил Шпынов. - Доказывает,
что вопреки нашему мнению слово "царь" соответствует по европейской титулатуре слову
"rex", сиречь "король"...
Среди самых "высокомерных русских", требующих признания имперскости титула царя,
Юйль назвал вице-канцлера Шафирова и царского посланника при имперском и датском дворе
Урбиха.
- Была бы такая возможность, - сказал Шпынов, - я бы лично поздравил их обоих и
выпил за наш успех.
Свой ответ - "Как ни жаль, а телефон ещё не изобрели" - Стас начал про себя, а вслух
закончил:
- ... Однако выпить мы можем, невзирая ни на что!
И они наполнили кубки, и выпили за здравие его императорского величества Петра
Алексеевича и за всех императорских дипломатов.
В 1712 году в войне наступил перелом. Несмотря на постоянные предательства
союзников, саксонцев и датчан, русские войска выбили шведов из Рыбниц-Дамгартена и
Ростока, освободили Померанию. К Новому году военные действия перешли в Голштинию; в
начале января 1713-го русская армия была у Гамбурга, а шведская продолжала отступление.
Окончательным разгромом шведов под Фридрихштадтом командовал сам Пётр.
Исход Северной войны был предрешён: наступило время дипломатов. И вот, после
многочисленных разъездов дипломатов между столицами, в 1717 году заключили в Амстердаме
договор; Россия добилась от Франции, Дании и прочих всего, чего хотела.
Начались переговоры с Карлом, королём шведским, о мире и будущих совместных
действиях против предавших Петра союзников - Англии и Дании. Однако Карл
скоропостижно скончался; среди дипломатов ходили слухи, что его убили английские агенты,
не сумев убить Петра...
Русских через Мюнхен ездило всё больше и больше; значение консульства росло. Между
тем Прошка, оказавшийся способным к учёбе, был отпущен Стасом в Парижский университет и
ожидался обратно только через год. Нанимать местных было дорого, пришлось привезти
нескольких человек из Садов. Так что теперь в его доме, помимо канцелярских работников,
были кухарка, садовник, постоянный кучер и камердинер, но ими управляла Марта; Стас в
домашние дела не лез.
Детей у них почему-то больше не было, несмотря на все старания. Марта после родов
страдала какой-то нутряной болезнью - может, от этого детей-то не получалось?.. Но они
жили дружно; он в любой момент был готов доставить жене хоть какую радость. Но что за
радость, если она не могла высидеть до конца ни одного концерта, ни даже службы в храме?
Приём гостей был для неё мучением. Малейшие усилия - и требовалось полежать...
Она увлеклась астрологией, приглашала каких-то специалистов, помнила наизусть
характеристики знаков зодиака... Приставала с этим всем к Стасу, и он терпел, чтобы не
огорчать её. Он даже в словах стремился выразить ей свою любовь. Никогда не называл просто
по имени, а добавлял всякие словечки вроде mein Herz, mein Liebling, mein Schatz . Но и
никогда не обращался дежурным словом "дорогая", а обязательно "дорогая Марта". Она же не
только любила его, но и уважала безмерно; обращалась "князь" или "де Грох".
Эмануэль незаметно вырастал в высокого красивого юношу. С первых его лет Стас
вкладывал в него труда больше, чем некогда в Дашеньку - и не потому только, что он был
мальчиком и единокровным его ребёнком. Просто сам Стас повзрослел; многое, казавшееся ему
важным раньше, перестало быть таковым, а что представлялось лишним и далёким от реальной
жизни, наоборот, стало важным.
Состояние современной науки Стас оценивал как ужасное: его собственные школьные
знания, полученные в двадцатом веке, превышали объём познаний даже университетских
профессоров. И ему приходилось таиться из опасения ненароком изменить будущее, и если он
не упускал случая побывать на учёных сборищах, поговорить с профессорами, то делал это не
для их просвещения или своего прославления, а чтобы представить, чему можно учить
собственного ребёнка, а что лучше скрыть от него!
Санкт-Петербург - Мюнхен, 1721-1742 годы
22 октября 1721 года в Петербурге, в Троицком соборе, царю подносили титул
"император". Одновременного объявления империей самой России не предусматривалось: раз
монарх император, значит, и государство - империя.
Стас был в соборе, хотя, конечно, не в первых рядах. Но был. Мог сюда и не попасть, ведь
пригласили только около тысячи высших военных и гражданских персон; а кто такой он?
Простой дипломатический чиновник. Но посол граф Матвеев, направляясь из Амстердама в
Петербург на церемонию, специально сделал крюк через Мюнхен, чтобы взять его с собою. И
вот он здесь.
Когда подъезжали ко Львову, он раздумывал, просить или нет графа о небольшой
задержке в этом городе? Решил, что сначала надо выяснить, здесь ли Дашенька; может, они уже
переехали в Париж, ведь он не имел о ней сведений почти двадцать лет. Выяснил: Дарья
Ковальевна вместе с мужем уже отправилась в самый длинный во Вселенной путь, а сыну их,
Станиславу Тимофеевичу, наследовавшему бизнес отца, до него нет никакого дела.
По дороге обсуждали с Матвеевым, правильно ли подготовлена процедура - не
принижается ли ею статус страны и её правителей в предшествующие столетия?
Матвеев возражал:
- Обратите внимание, князь, что не будет коронования Петра Алексеевича имперской
короной. Ему всего лишь лоднесут титул, признав сим прежнюю царскую коронацию. Это
позволяет распространить имперскость и на прежнюю Россию!.. Да вы, конечно, читали
грамоту императора Максимилиана Первого?
- Naturlich...
Эта знаменитая грамота, составленная в 1514 году римским императором
Максимилианом, была распечатана большим тиражом на русском и немецком языках указом
Петра ещё в мае 1718 года. В её тексте великий князь Василий неоднократно именуется
"великим государем-цесарем и обладателем всероссийским". Что это значит? А только одно:
поднесение Петру титула - всего лишь восстановление исторической правды.
В Петербург приехали 19 октября, и тут Стас узнал, что впервые вопрос о поднесении
царю титула "император" был поставлен в Синоде только вчера, 18 октября!
- Как это? - спросил он. - Откуда же вы знали подробности решения, если решения-то
ещё и нет?!
Матвеев довольно улыбнулся:
- Дипломаты обязаны всё знать заранее.
Вчера, на первом заседании, члены Синода "рассуждали секретно". Сочли, что дела,
труды и "руковождения" его царского величества в Северной войне следует отметить
всенародной благодарностью и молить царя "прияти титул Отца Отечества, Петра Великого и
Императора Всероссийского". О своём решении сообщили секретно светской власти - Сенату,
через вице-президента Синода Феофана Прокоповича, и далее три дня октября шли совместные
заседания Сената и Синода. Матвеев мгновенно пропал на этих заседаниях, а Стас пошёл
бродить по столице.
Это был совершенно не тот город, который он знавал в своём родном ве
...Закладка в соц.сетях
