Жанр: Фантастика
Флибустьер
... за городской стеной, обращенной к реке, что в этой стене есть ворота,
а рядом с ними - четыре блестящих дырявых бревна, которые делают гром. Затем
поинтересовался, имеются ли такие бревна у вождя Брукса.
- Там, внизу! - Серов топнул ногой о палубу, и Чичпалакан повторил его жест. -
Много! Больше, чем у испанцев!
Губы Гуаканари снова растянулись в хищной усмешке. Он ударил в грудь кулаком,
повернулся и, колыхая перьями, направился к своей пироге. Весла погрузились в воду, капли
засверкали радугой, и узкое суденышко быстро понеслось к безлюдному, заросшему деревьями
берегу. В сотне ярдов от него Гуаканари, по-прежнему стоявший на носу, вскинул руки и что-то
пронзительно закричал. Лес отозвался гиканьем и воем; зеленая стена джунглей всколыхнулась,
и шеренги потрясавших копьями воинов выступили из нее, словно скопище призрачных теней.
Было их не меньше тысячи.
Серов наклонился к Чичпалакану:
- Что сказал вождь?
- Сегодня кайманы быть сытый, - раздалось в ответ.
Подняли кливер, и "Ворон" заскользил вверх по реке. Капитан и офицеры совещались,
забыв о Серове, и он отступил подальше, к штурвалу, а потом к фальшборту, к Шейле и Росано.
Здесь, на квартердеке, ему не полагалось находиться, но искушение взглянуть на девушку было
слишком сильным. Не просто взглянуть, а очутиться рядом с ней, вдохнуть ее запах, увидеть,
как заблестели ее глаза... Она улыбнулась Серову, порозовела и быстро прикрыла лицо
ладонью.
Росано сделал шаг вперед, заслоняя ее от взглядов команды.
- Не бойся, девочка, я вас не выдам. Господь всемогущий! Я еще помню, как это
бывает. - Вздохнув, лекарь пробормотал: - Amor omnibus idem...
Но, кажется, никто не смотрел на них, ибо капитан, закончив совещаться, твердым
ровным шагом направился к парапету, что огораживал квартердек. Кормовая надстройка
"Ворона" была чуть выше человеческого роста, и Брукс стоял на ней, точно на трибуне,
оглядывая свою команду маленькими серыми глазками. Наконец он поднял руку, прикоснулся
к шляпе-треуголке и произнес:
- Джентльмены! Слушайте, что будет сказано, и чтобы потом ни один паршивый пес не
говорил, что уши его забиты грязью. - Брукс выдержал паузу. Он возвышался над толпой как
скала - ноги расставлены, ладони за широким поясом, темный камзол обтягивает плечи. -
Мы атакуем в четыре пополудни, за два часа до заката . Мистер Тегг разобьет ворота и
батарею. Высадимся на шлюпках. Я с Тиррелом - в центре; мы захватываем склады, которые
сразу за воротами. Пил и Дойч полезут на стену справа, Галлахер с половиной своих людей -
слева. Остальные будут на судне, в распоряжении ван Мандера и Terra. Teгг стреляет, ван
Мандер маневрирует. Ясно?
С палубы донесся дружный гул. Головорезы опытные, долго объяснять не нужно, подумал
Серов и покосился на Шейлу. Ноздри ее раздувались, руки лежали на пистолетах у пояса. Она,
вероятно, размышляла о своем обете и о том, что счет ее вендетты сегодня пополнится.
- Вы видели индейского вождя и его воинов, - продолжил Брукс. - В городе есть
женщины и другие индейцы, из Арагуа. Их не трогать, резать только испанцев! А с обезьянами
пусть разберутся обезьяны! Прибьем не того, хлопот не оберешься... - Он ткнул пальцем в
сторону гор и добавил: - Завтра идем к руднику с парнями этого Гуаканальи, и пока серебро
не в нашем трюме, они для нас - союзники! Баб не трогать, ночью не напиваться! Тем, кто
пойдет на рудник, - полуторная доля, пьяным - половинная. Все!
Он развернулся на каблуках и кивнул Пилу.
- По местам! - выкрикнул тот, и на палубе началось шевеление. Мушкетеры в
испанских доспехах снова выстроились на носу, люди Дойча и Галлахера сели на шкафуте,
прикрытые бортом, канониры начали прыгать в люк, заторопившись к пушкам. Серов бросил
последний взгляд на Шейлу и направился к своей ватаге. Там уже разбирали мушкеты, а рыжий
ирландец командовал, кому оставаться на судне, кому идти в сражение. Серова, конечно,
определили во вторую партию - дрался он лучше, чем управлял парусами.
"Ворон" плыл по огромной реке, время тянулось час за часом. Ливня в этот день не было,
но солнце жарило, как раскаленная печь; скоро на палубные доски уже не присядешь и босой
ногой не ступишь. Однако воздух посвежел - гигантские болота дельты, тянувшиеся на
десятки миль и насыщавшие миазмами душную атмосферу, остались позади. Справа по курсу
судна берег оставался низменным и выглядел издалека тонкой зеленой полосой; слева зелень
казалась ковром, расстеленным от бурых речных вод до скалистого горного хребта, где-то тоже
заросшего деревьями, а где-то теснившего джунгли красноватыми и желтыми утесами. Что тут
за горы , Серов не знал - из всей усвоенной в школе южно-американской географии
припоминались только Анды. Но Анды были в тысячах километров к юго-западу, в Перу и
Чили, у побережья Тихого океана, где Серову совсем не хотелось бы очутиться. Правда, одно
время лелеял он планы насчет Калифорнии и Аляски, пока не сообразил, что русские поселения
в тех местах появятся через век с хорошим гаком. Впрочем, добраться до той же Аляски было
еще тяжелей, чем до Финского залива и Невы.
В Россию он стремился по-прежнему, но понимал, что ситуация изменилась, что без
Шейлы Джин Амалии он никуда не уедет. Чужая эпоха, в которой любая земля и любой
человек тоже чужие; найти здесь близкого - большое счастье, и если уж нашел, так хватайся за
него обеими руками и не выпускай. Серову это было ясно. Временами он испытывал стыд,
думая о Шейле не как о любимой женщине, а будто о поплавке или ином спасательном
средстве, которое держит его в этой реальности и не дает соскользнуть в пучину. Но иногда
такая мысль казалась ему вполне естественной - разве любовь не спасение?.. не поддержка?..
Разве он сам не желал бы спасти любимую от всех обетов и горя и сделать ее счастливой -
там, в далекой стране, которая мнилась ему родиной? Серов мечтал об этом и часто видел в
снах, как Петр Алексеевич - такой, как на портретах, с кошачьими усами, в кирасе и
горностаевой мантии - жалует его за ратный подвиг, а Шейла рядом с ним, красавица в
атласном платье, кивает весело и улыбается. Может, и не так все будет - жизнь в России
тяжела, и воевать придется много лет, и в той войне погибнуть - как чихнуть... Тяжела? Ну и
что же! Зато достойна!
- Носовые орудия... залпом... огонь! - раскатилось над палубой, и тут же грохнули две
малые пушки на баке. Стреляли холостыми, и означало это не угрозу, а приветственный салют.
Привстав, Серов увидел на берегу расчищенное пространство, деревянную пристань с лодками
и баркасами, вал, увенчанный частоколом, и россыпь хижин по обе стороны укрепления.
"Ворон" двигался прямиком к городку, на мачтах развевались испанские флаги, а люди
Тиррела изображали буйную радость, махали саблями и палили в воздух. Видимо, кто-то с вала
рассматривал корабль в подзорную трубу и счел его своим - из крепости тоже раздался
пушечный выстрел, и облако черного дыма поплыло над водой.
Пересекая медленный водный поток, "Ворон" уверенно шел к берегу. Уже можно было
разглядеть массивные ворота в середине земляного вала, палисад и несколько пушек, чьи жерла
темнели над бруствером, дозорные башни по углам и колокольню - видимо, самое высокое
строение городка. Он был невелик и окружен валами в форме квадрата со стороною в сотню
метров; бревенчатый частокол в два человеческих роста скрывал дома и склады, но, похоже,
строений было немного, десятка четыре или пять - больше бы тут не уместилось. Однако
маленькая цитадель являлась лишь частью поселения; по берегу реки и со стороны джунглей ее
окружали лачуги и шалаши, загоны для мулов и птицы, плодоносящие пальмы и огороды,
навесы на столбах с подвешенными гамаками, дымящие печи и мастерские. Жизнь здесь так и
кипела - на маленьком клочке земли, отвоеванном у сельвы и племени Каймана.
Испанцы, очевидно, не подозревали, что этой жизни вот-вот придет конец. На палисаде, у
пушек рядом с воротами, стояла орудийная прислуга, сами ворота были распахнуты, и к
пристани тянулись солдаты под командой пышно разодетого офицера; в предместьях мелькали
полуголые фигурки женщин, тащивших воду или хлопотавших у костров, а погонщики из
Арагуа сновали между загонами и навесами с сеном. "Ворон" приблизился уже на четверть
мили к берегу и все еще казался испанским кораблем. Гарнизон Пуэнте-дель-Оро-и-Кирога
явно полагал, что главная защита от корсаров не бдительность, а удаленность и скрытность. И
правда, кто сумел бы разыскать их в дикой сельве у девственной реки, в ста восьмидесяти
милях от морского побере? Пожалуй, в эти времена лишь южный и северный полюс были
недоступнее.
На пристани и валах вдруг засуетились. Офицер, изучавший судно в подзорную трубу,
резко опустил ее и что-то закричал солдатам. Они торопливо бросились внутрь крепости,
потянули за собой створки ворот; из бойниц частокола высунулись мушкетные стволы,
артиллеристы принялись заряжать орудия, и над городком поплыл протяжный тревожный звон
набата. Серов видел, как женщины и арагуанцы, оставив свои котлы и животных, бегут к
лесной опушке, но из-за деревьев уже выступили цепи молчаливых воинов, и в воздухе
замелькали стрелы. Дети Каймана были меткими лучниками и целились только в мужчин.
- Спустить флаг! - раздался голос капитана. Пурпурные испанские стяги упали с мачт,
однако "Веселый Роджерс" на месте них не появился. Черное знамя с черепом и костями было
легендой, измышлением летописцев, либо время его не пришло - во всяком случае Серов его
не видел ни на одном корсарском судне. Пираты Карибов не поднимали флага, рекомендуясь с
помощью пушек.
Бриг разворачивался параллельно берегу, и смысл маневра уже не был для Серова тайной
за семью печатями. Учился он быстро, и опыт, накопленный за полгода, подсказывал, что до
крепостного вала двести метров, а в нынешнем веке это прицельная дальность стрельбы. Хоть
из пушки, хоть из мушкета... Под его ногами, на орудийной палубе, слышался скрип станин,
проклятия бомбардиров и громкий голос Teггa, велевшего всем стволам бить по батарее
испанцев.
- Синьор Росано! - рявкнул Брукс, и с квартердека донеслось:
- Во имя Отца, Сына и Святого Духа! Господи, будь милостив к детям своим, пошли им
удачу, смерть быструю, рану легкую, добычу богатую...
Хирург читал молитву громким гнусавым голосом, видимо подражая кому-то из святых
отцов, которых знал в Венеции, Падуе или ином итальянском граде, может быть, даже в Риме,
папской обители. Но в этот раз закончить ему не удалось - позиция для стрельбы была
слишком подходящей.
- Левым бортом... огонь! - скомандовал капитан. Палуба "Ворона" дрогнула, и десять
чугунных ядер обрушились на палисад.
Залп был смертоносным. Легкий бруствер, возведенный для защиты от индейских стрел,
рухнул под ударом, в воздух взмыли обломки дерева и изувеченные тела, потом раздался
оглушительный взрыв - должно быть, ядро угодило в бочонок с порохом. Две пушки слетели с
разбитых станин, одна покосилась, а ту, что стояла ближе к воротам, выбросило за вал. На
медных стволах орудий, на земляном валу и сбитых бревнах частокола валялись трупы, десяток
или дюжина, и над ними курился сизый дымок. Грохот набата на мгновение прервался, будто
звонарь был потрясен картиной разрушения, затем над Пуэнтедель-Оро снова поплыл
тревожный звон.
Бриг разворачивался, отвернув к середине реки. Паруса на мгновение заполоскали, потом
опять вздулись, поймав ветер. Внизу орал Сэмсон Тегг: "Левый борт - заряжай! Первый,
второй и третий номера - картечью! Быстрее, висельники, ленивые свиньи!" На берегу, среди
баркасов и лодок, и на валу, обращенном к реке, царило безлюдье, но в бойницах частокола
сверкнули мушкетные выстрелы. Команда встретила их презрительным ревом - "Ворон",
недосягаемый для пуль, был в четверти мили от крепости.
- Спустить шлюпки! - донеслось с квартердека.
- Дойч, на тали! - распорядился боцман Стур. - Спускать с обоих бортов!
Одна за другой шлюпки плюхались в воду. Их на фрегате было четыре: три больших, на
восемь весел каждая, и капитанский ялик. В лодках могли разместиться три четверти команды
"Ворона".
Корабль снова двигался к берегу, тащил у бортов шлюпки. Слабый устойчивый ветер,
дувший против течения, помогал маневрам. Джозеф Брукс и Пил спустились на шкафут;
капитан всматривался в приближавшийся берег, помощник деловито проверял пистолеты.
Правый борт "Ворона", ощетинившись жерлами пушек, глядел на крепостные валы.
- По воротам!.. Огонь!.. - рявкнул Брукс, и грохот залпа перекрыл набатный звон.
На этот раз, уже не опасаясь испанских пушек, фрегат подошел к берегу метров на сто
пятьдесят. Ворота, разбитые ядрами, упали внутрь, и над ними просвистела картечь, уложив
сгрудившихся в проходе солдат. Вопли умирающих и раненых смешались с криками, что
слышались у леса. Там шла резня: Дети Каймана усердно трудились, кололи и рубили
арагуанцев. Это было последним, что увидел Серов с палубы "Ворона": пираты уже спускались
в шлюпки, и Мортимер, ткнув его в спину, пробурчал:
- Шевели костылями, Эндрю! Наш день, клянусь Господом!
Отряд Галлахера, бывший в половинном составе, грузился в четырехвесельный ялик. Не
успел Серов опомниться, как уже держался за рукоять весла и греб в компании с Хенком,
Куком и Даннерманом под вы-
крики ирландца: "И раз, и два... Живее, крысы мокрозадые! Первому на стене - две
доли! И раз, и два... "
Шлюпки расходились веером: ударная команда капитана - к проходу, разрезавшему вал,
уже не загороженному воротами, группы Пила и Галлахера - к углам крепости, над которыми
торчали невысокие башни. Гребли недолго, но за это время над головами десантников дважды
прогудели ядра и свистнула картечь. Частокол рядом с башнями повалился, одна из башен тоже
рухнула, другая накренилась. Судя по всему, форт был рассчитан лишь на отражение атак
индейцев, а против орудийного огня ни ворота, ни бруствер устоять не могли. Да и сами
испанцы тоже; вид полуголой орды, страшных лиц, искаженных яростью, внезапность
нападения - все это внушало ужас. Но, вероятно, самым пугающим и грозным являлся
стремительный натиск, с которым действовали корсары. Морская пехота более поздних времен
могла бы позавидовать их боевому искусству.
Лодка ткнулась в заросший травой откос, и дюжина бойцов, не промедлив ни секунды,
помчалась к валу. Взгляд Серова фиксировал на бегу картины, что возникали перед ним
мгновенными вспышками: причал с десятком пирог, двумя баркасами и суденышком побольше,
видимо шлюпом ; крутая насыпь в человеческий рост с вывернутым из земли и
расщепленным частоколом; обломки башни, беспорядочная груда бревен и досок; солдаты в
шлемах, с искаженными страхом лицами. Они метались в проломе с криками: "Las ladrones! Las
ladrones!" - и было заметно, что склонные к бегству трусы мешают храбрецам сражаться.
- Мушкеты! - скомандовал Галлахер. - Целься, псы помойные! Огонь!
Грянул залп, и несколько испанцев свалились, истекая кровью. Корсары, бросив ружья,
ринулись в пролом. Низкая насыпь не была серьезным препятствием, и ее одолели за три
секунды; бежавший первым Страх Божий рубанул одного солдата тесаком и разрядил пистолет
в другого. Алан и Брюс Кук сцепились с противниками посмелее, Галлахер сбил испанца с ног
обухом топора, но Даннерману, голландцу из Харлингена, не повезло - ему всадили шпагу
между ребер. Он был не молод и не так поворотлив, как в былые годы, и, похоже, наскочил на
опытного фехтовальщика, сержанта или младшего офицера. Этот воин не колебался, бежать
или биться насмерть; его бородатое лицо казалось мрачным, но спокойным, и клинок не дрожал
в сильной руке.
Прикончив голландца одним ударом, он шагнул к Серову. Его глаза горели темным огнем,
губы чуть раздвинулись, и белая полоска зубов сверкнула в черной бороде. Стремительный
выпад, звон клинков, и Серов внезапно понял, что эти глаза и эта ухмылка могут стать
последним, что он увидит в жизни. Когда-нибудь это должно было случиться, мелькнуло в
голове; рано ли, поздно, но наткнешься на мастера. Следующей была мысль о Шейле и о том,
что Петру Алексеевичу, наверно, придется обойтись без него, и в Полтавской битве, и при
Гангуте. Противник легкими ударами шпаги прощупывал его оборону, но в этих касаниях
ощущались опыт и мощь. А также уверенность, которой сам Серов не испытывал.
Его рефлексы были лучше, чем у этого испанца. Со своей цирковой выучкой он мог
прыгнуть дальше, присесть быстрее, удержать равновесие на пальцах одной ноги; кроме того,
он владел приемами рукопашного боя. Но синеватая полоска стали сравняла с ним врага; тот не
умел крутить сальто-мортале или ходить по канату, но знал, куда и как ее воткнуть. Это знание
являлось той важной прибавкой к урокам Росано, которую Серов лишь начал осваивать, и
только достойный противник мог бы ускорить этот процесс. Схватка, в которой он победит,
соединив прежнее и новое свое искусство...
Выпад! Шпага испанца с тихим шелестом скользнула вдоль его клинка и устремилась к
горлу Серова. Он прыгнул в сторону, чувствуя, как из пореза под ухом струится кровь;
оскалившись, смерть улыбнулась ему и подмигнула - мол, в следующий не уйдешь. "И
правда, не уйду, - подумал Серов, всматриваясь в темные безжалостные глаза. - Не уйду,
если не разделаюсь с ним по-быстрому. Долгий бой по итальянским правилам не выдержать...
"
Впрочем, если забыть об итальянской школе, правило было одно: проткнуть врага, и
побыстрее. Что-то мелькнуло перед ним, какое-то видение из прошлой жизни: два застывших
самурая с длинными мечами, потом один бросается вперед, а другой пропускает его и рубит
врагу позвоночник. Вдохновленный этим воспоминанием, Серов ткнул наугад шпагой,
раскрылся и, когда испанец с хриплым воплем прыгнул к нему, сделал сальто в воздухе. Еще не
приземлившись, он нанес удар, полоснув противника сзади по шее; потом резко дернул шпагу к
себе, встал на ноги и вогнал лезвие испанцу под лопатку.
- Долго возишься, - бросил ему Галлахер, шаривший у мертвеца в карманах. - Ну,
двинулись дальше, парни... Подобрать мушкеты и зарядить! Идем вдоль вала, и каждой
испанской собаке - по пуле в лоб. - Он поднялся на ноги и посмотрел на труп
Даннермана. - Его потом заберем. Господи, будь милостив к старому разбойнику!
Они зашагали у частокола по насыпи, разглядывая строения форта. Единственная улочка
Пуэнтедель-Оро, узкая и пыльная, тянулась от речных ворот к другим, открывавшимся к лесу.
В самом ее начале стояли, подпирая вал, низкие амбары, по три с каждой стороны, затем два
десятка небольших домов и маленькая церковь, выходившая на площадь. Площадь была
крохотной; церквушка с колокольней - слева, а справа - длинное строение с верандами и
крыльцом, где валялись три покойника. В центре - две пальмы, а под ними - большой
деревянный крест и колода, покрытая чем-то темным, запекшимся. Колокол уже не звонил;
головорезы Клайва Тиррела, перебив заслон у ворот, рассыпались по улице, осматривая дома. В
дальнем углу, под накренившейся башней, атакованной Пилом, еще раздавались вопли и лязг
клинков, но сопротивление было уже подавлено; оставшихся в живых испанцев, израненных и
грязных, сгоняли на площадь, к колоде под пальмами. Джозеф Брукс стоял на крыше одного из
складов и распоряжался, властно размахивая зажатым в кулаке палашом. Хрипатый Боб,
Шейла, Рик Бразилец и другие из самых доверенных лиц ныряли в темные проемы амбаров,
вновь появлялись на улице и что-то докладывали капитану. С "Ворона", застывшего в двухстах
футах от пристани, долетел лязг якорных цепей. Затем Серову удалось разглядеть массивную
фигуру Садлера, который спускался в отправленный за ним ялик.
Внизу между домами метнулась чья-то тень, грохнул выстрел, за ним еще два. Испанский
солдат ткнулся лицом в пыль.
- Прах и пепел! Попал! - выкрикнул Мортимер, устремляясь с вала к упавшему. Алан
Шестипалый ухватил его за воротник.
- Как же, попал, краб вонючий! Ты бабе в дырку не попадешь... Мой выстрел!
Ощерившись, Мортимер потянулся к ножу, Алан стиснул кулаки, но Галлахер оказался
быстрее, врезал одному прикладом в живот, а другому стволом под челюсть.
- Молчать, недоноски! А я, что же, промазал? Моя пуля и мой покойник!
Мортимер, который был поумней, решил не спорить, но Алан, простая душа, окрысился:
- Это еще почему?
- Потому что я здесь старший! Так что закрой хлебало и обыщи эту падаль. Что найдешь
- сюда! - Ирландец вытянул руку с растопыренными пальцами.
Нашлось немногое - серебряный крестик и три реала. Галлахер недовольно хмыкнул и с
мрачным видом зашагал вперед, к воротам, что вели к лесу. Тут, на бревенчатом раскате,
стояли еще четыре пушки, но никого при них не оказалось, ни мертвых, ни живых.
Расчищенное от деревьев пространство между валом и опушкой джунглей было завалено
трупами, и по нему бродили воины Каймана, сгоняли в кучу женщин и добивали мужчин. Три
или четыре десятка индейцев уже забрались в предместья и шарили в хижинах и мастерских.
Окинув их неприязненным взглядом, Галлахер сплюнул.
- Так не пойдет, клянусь преисподней! Еще немного, и эти жабы до мулов доберутся и
резать их начнут! А Старик велел, чтобы животина была в целости... Ну-ка, Брюс, бери этого,
этого и этого, - ирландец ткнул пальцем в Хенка, Серова и Мортимера, - и спускайся.
Встанешь караулом у загона, и если какой людоед полезет, бей по яйцам.
- Они союзники, - напомнил Серов. - Бить не позволено.
- Заткнись, умник! Спросят - скажешь, мул лягнул.
Серов пожал плечами и начал вслед за Хенком спускаться с вала, но тут с улицы его
окрикнули. У ворот стоял Хрипатый Боб, и в его глотке, порезанной в драке лет десять назад,
клокотали слова:
- Эндррю... Эндррю писаррь... Старрик зовет...
Считать заставят, понял Серов, повесил мушкет за спину и полез вниз. Они с Бобом
пересекли площадь, где сидели в пыли и угрюмом молчании восемь испанцев со скрученными
за спиной руками. Эта сцена, уже знакомая, удивляла не больше, чем крест и пальмы, но при
виде колоды Серов насторожился. Бревно из фернамбука толщиной в добрый ярд было
покрыто бурой коркой, над ней вились мухи, и несло так, будто раскрылась могила с гниющим
покойником. Поморщившись, он пробормотал:
- Скотобойня тут, что ли?..
- Хрр... Она! Пррежде такого не видел, паррень? - каркнул Хрипатый Боб. - Ну,
гляди, гляди... Тут дикаррям головы ррубили. Во славу Хрриста и для устррашения!
Из церкви доносился звон - похоже, сваливали в кучу серебряные чаши, подсвечники и
кресты. На той стороне площади, где стоял большой дом с верандами, турок Фарук и немец
Ретнер тащили за ноги убитых, а другие головорезы Тиррела уже отшибали у бутылок
горлышки. Стараясь держаться подальше от колоды, Серов направился к ним, взял
откупоренную бутылку, плеснул в ладонь и вытер шею. Стиснул зубы - хоть и неглубокий
порез, а защипало крепко. Достал платок, намочил, пришлепнул к ране.
Так, с окровавленным платком, он и явился к капитану. Джозеф Брукс уже слез с крыши и
стоял вместе с Пилом и Садлером у распахнутых ворот приземистого крепкого сарая, сбитого
из фернамбуковых бревен. Сам сарай, учитывая ценность древесины, стоил приличных денег,
но то, что хранилось в нем, было во сто крат дороже. Бруски длиной побольше, чем в руку, и
толщиной в ладонь, сложенные ровным штабелем, сияли в лучах вечернего солнца, искрились
серебряными бликами и, будто стрелы волшебных лучников, желавших защитить сокровище,
кололи глаз.
- Ну, - с довольным видом произнес капитан, - что пасть раззявил? Давай, Эндрю,
прикинь по-быстрому, сколько здесь.
Серов пересчитал лежавшие сверху бруски, умножил на количество рядов, с усилием
сдвинул серебряную чушку, весившую около центнера, умножил еще раз и получил восемь с
половиной тонн. В песо это будет...
- Триста пятьдесят тысяч, - сказал он, выйдя из сарая. - Плюс-минус пятьдесят в ту
или другую сторону.
Брукс ухмыльнулся, у Пила отвисла челюсть, а Том Садлер, казначей, дернул рябой
отвислой щекой и пробормотал:
- Разрази меня гром! Такая куча деньжищ... Выходит, парни, мы разбогатели!
Глава 11
ДЖОЗЕФ БРУКС, КАПИТАН
Солнце село, и на площади запылали костры. Десантники и остальная часть экипажа
"Ворона", съехавшая на берег, разбрелись по городку и предместьям; одни коротали вечер у
бочки с вином, другие, с факелом в руке, шарили в домах испанцев, третьи, выбравшись за
стены форта, искали благосклонности туземных женщин. Трупы испанских солдат, брошенные
в воду, плыли сейчас по течению, но можно было биться о любой заклад, что до моря они не
доплывут, а упокоятся в желудках крокодилов. Даннерман и еще двое погибших были преданы
земле, и хирург Джулио Росано обходил корсарское воинство, врачуя раненых с помощью
рома, едкой мази, корпии и чистых тряпок. Восьмерых пленников допросили и, выведав
кое-какие подробности о руднике, отдали индейцам; их вопли и стоны слышались всю ночь.
Амбар с грудой серебра был тщательно заперт, а рядом с ним стояла стража, Хейнар со своими
братьями; они, по датской традиции, пили много, но не пьянели. Еще один пост находился у
загона с мулами, которых в Пуэнте-дель-Оро насчитывалось семь или восемь десятков. Тропа к
руднику тянулась сквозь джунгли, где никакой экипаж проехать не мог, и мулы, вместе с
индейцами-носильщиками, являлись самым надежным транспортным средством.
После допроса пленных главари корсаров скрылись в доме коменданта. Это было то самое
строение с верандами, выходившее на площадь, что стояло против церкви. Там, за плотно
закрытыми дверьми и окнами, шел совет с участием младших командиров, Стура, Галлахера,
Дойча и Тиррела; решалось, кто останется у реки стеречь серебро, а кто пошагает завтра в горы
за новым богатством. Деликатная проблема! - размышлял Серов, сидя со своими
подельниками у костра под стеной церквушки. Экспедиция к руднику обещала приличный
довесок к доле, и не попавшие в нее могли обидеться.
Но сейчас пираты об этом не думали. Новость о размерах доставшегося им сокровища
знали все, и это приятное известие погружало в эйфорию. Если бы не завтрашний поход и
желание быть в числ
...Поділитися у соцмережах
