Жанр: Фантастика
Флибустьер
..., но дальше эта власть объединяла их в ватаги по двадцатьтридцать
человек, боевые подразделения и вахты, аналогичные взводу и возглавляемые
сержантами. Таких на "Вороне" насчитывалось пять: команды Чарли Галлахера, Клайва
Тиррела и Руперта Дойча, а еще канониры, что подчинялись Теггу, и стражи порядка - Кактус
Джо, Хрипатый Боб, Бразилец Рик и четверо братьев-скандинавов. Эти, самая верная опора
капитана, играли роль полиции и обладали кое-какими привилегиями - скажем, драить палубу
и пушки им не приходилось. Офицеры и корабельные мастера, боцман, плотник, оружейник и
другие, были как бы сами по себе, но в то же время соединенными с командой прочной связью.
Каждый мастер располагал помощниками, из тех, кто владел пилой и топором, мог починить
мушкет или разорванный парус; свои помощники были у хирурга и Тома Садлера - люди,
умевшие перевязывать раны или прикинуть ценность добычи. Кроме того, ватага Тиррела
считалась вахтой капитана, Галлахера - вахтой шкипера, а Пил начальствовал над взводом
Дойча. Серов вполне вписался в эту структуру - имелись у него ватага и подельники и даже
шеф офицерского ранга.
На борту "Ворона" Садлер, которому стукнуло шестьдесят, считался старшим по
возрасту, ходившим еще с Олоне в Маракайбо и Морганом в Панаму - живая летопись
схваток и битв, кровавых дележей и буйных пьянок, когда за ночь просаживались в кабаках
Бас-Тера и Порт-Ройяла целые состояния. Рассказать он мог о многом, и Серов такой
возможности не упускал, памятуя, что со своим уставом в чужой монастырь не лезут. Так ли,
иначе, но старый казначей сделался его наставником в законах Берегового братства; Садлер,
вне всякого сомнения, был одним из толкователей этого неписаного кодекса, хранившегося в
памяти нескольких десятков ветеранов.
Главное правило звучало так: порядок на борту, гульба в порту. Берег являлся местом
свободы, ограниченной лишь толщиной кошелька, но дисциплина на судне была железной. За
драку били линьком и протаскивали под килем, за убийство вешали, за воровство рубили
пальцы; неподчинение старшим и трусость в бою карались, в зависимости от последствий,
лишением доли или головы. В то же время пиратский круг мог на законных основаниях
сместить неудачливого капитана или расправиться с ним при подозрении в мошенничестве,
хотя так получалось не всегда: по словам казначея, Морган нередко обманывал соратников, но
все, кто пытался его уличить, покоились на дне морском. Существовала также роспись выплат
за увечья: потеря правой руки - шестьсот песо, потеря левой - пятьсот, и так далее, до глаза и
пальца, которые оценивались в сотню. Впрочем, все эти доли и выплаты могли выдаваться не в
звонкой монете, а в награбленных товарах, мешках какао или сахара, в штуках ткани или кипах
кож. Тогда добыча резко уменьшалась, так как в игру вступал перекупщик.
- Не спи, посматривай! - донеслось с бака, и Серов, очнувшись от дум, ответил
протяжным возгласом. У борта что-то плеснуло, он перегнулся через планшир, всматриваясь в
темную воду, и встретил взгляд неподвижных зрачков рептилии. Раскрылась пасть, будто
приглашая его изумиться величине чудовищных клыков, и со щелчком захлопнулась. Серов
вздрогнул. Крокодилы в зоопарке не производили такого устрашающего впечатления - может
быть, потому, что не рассматривали посетителей как пищу? Да и размеры у них были
поскромней - кайман, с которым переглядывался Серов, достигал трехметровой длины.
- Голодный? - Он выставил над бортом дуло мушкета. - Угостить свинцовой
блямбой?
- Что там у тебя, Эндрю? - поинтересовался Люк.
- Крокодил. Пасть как сундук богатого испанца, только без серебра.
- Вот и отправь его жрать испанское дерьмо! - Люк Форест выругался и зашагал
обратно к носу.
Да, не любили тут испанцев, сильно не любили! Ни в Новом, ни в Старом Свете, ни в
прошлом, ни в позапрошлом веках! Садлер полагал, что нелюбовь идет от зависти к
испанскому богатству, но точка зрения Росано, ученого мужа, была вернее: боялись - и
потому ненавидели. И века не прошло с тех пор, как Испания считалась самой богатой, самой
могучей и грозной державой западного мира, владычицей морей и стран, правившей Италией,
Фландрией и такой территорией за океаном, что ее хватило бы на две Европы. Плыл в Испанию
неиссякаемый поток золота и серебра, были у нее лучшие корабли и скакуны, лучшие клинки и
пушки, лучшие мореходы и солдаты, и потому Испания всегда была права. И делала она то, что
еще не забыли и не простили: жгла еретиков живьем, грабила чужие земли, грозила вольным
городам, республикам и королевствам и даже торговала Божьей благодатью и отпущением
грехов. Помнилось Серову, что в этих республиках и королевствах творились такие же
жестокости, а их владыки были не добрей испанских, однако беднее и слабей. Но в проявлении
власти испанцам не уступали - если не жгли, так вешали, рубили головы и высылали
подданных в колонии.
Жестокое время! - думал Серов. Ни правых нет, ни виноватых, и любой насильник -
жертва. Скажем, люди с "Ворона": их клеймили и пытали, били кнутом, уродовали и, наконец,
вымели как мусор из родных краев, и теперь они сами бесчинствуют, собравшись вместе и
ощутив свою силу. А чтобы в бесчинствах был толк и государственная польза, им подсказали
виноватого - Испанию! Чем не козел отпущения? Богатый, злобный, и пасется рядом... стричь
его и стричь...
Он участвовал уже во многих операциях по стрижке. Последней являлся рейд к Малым
Антильским островам и берегам Венесуэлы, предпринятый для изучения жемчужных
промыслов, а заодно - морской дороги к Ориноко. Жемчуга взяли на три с половиной тысячи
песо, ибо ловцы и охрана успели разбежаться, прихватив сокровища с собой. Небогатый улов!
Да и предыдущая экспедиция была не слишком прибыльной. Тогда, покинув гавань Бас-Тера в
начале весны, "Ворон" отправился в плавание, которое длилось три месяца с лишним. С удачей
не подфартило: не раз встречали галеоны, но шли они вместе по три-четыре корабля и на
попытки отбить одну из посудин щедро отвечали залпами. К югу от Кубы две сорокапушечные
громадины погнались за "Вороном", и это был едва ли не конец - при сильном устойчивом
бризе и большей поверхности парусов испанцы имели преимущество в скорости. Спас ван
Мандер, знавший кубинские воды не хуже, чем содержимое собственного кошелька. Море в
этих краях на десять лиг от берега изобиловало рифами, одни из которых торчали над волнами
и были заметны глазу, другие лишь угадывались по кружению вод, а третьи таились в глубине,
будто поджидая, когда корабль попадется им в клыки. Шкипер спрятал судно за протокой
между подводным и надводным рифами, так что испанцы, взяв в сторону от видимого
препятствия, напоролись бортом на камень. Тут принялся за дело мастер Тегг, и пока второй
галеон, осторожно маневрируя, приближался к полю битвы, первый стал похож на дырявую
корзину. Пожалуй, ван Мандер смог бы подстроить еще одну ловушку, и на "Вороне" уже
ликовали и вопили в предчувствии добычи, но ветер взвыл, море разыгралось, и уцелевший
галеон быстро повернул от берега. Брукс отправил шлюпки к гибнущему судну, испанцы
встретили десант огнем из пистолетов и ружей, потом, рассевшись по лодкам, отчалили от
корабля. Пираты их не преследовали; груз привлекал их больше пленников, а надвигавшаяся
буря не позволяла поживиться тем и этим. К счастью, они не успели добраться до галеона -
свеча, оставленная в крюйт-камере, догорела, и корабль взлетел на воздух. Из-за шторма в
обломках не успели покопаться, выловили пару бочек дрянного вина, мешки с табачными
листьями и старую шляпу.
Буря длилась двое суток, и все это время "Ворон" носило по волнам, а люди не знали ни
сна, ни отдыха - кто работал с парусами, кто крепил бочки с водой и провизией, кто хлопотал
у пушек. Морская болезнь пощадила Серова, и в эти дни он научился большему, чем за месяц
спокойного плавания. Прежде он думал, что в шторм убирают паруса, но оказалось, что это не
так: корабль без парусов неуправляем, и кливер не спускали. Стоячий такелаж, ванты и штаги,
крепившие мачты к бортам судна, испытывали в качку слишком большие напряжения, ванты
дважды лопались, и приходилось лезть наверх и заменять их. Пушки на орудийной палубе
могли сорваться с места, передавить людей и проломить обшивку; всякий незакрепленный
предмет, тяжелый или острый, становился в бурю смертельной угрозой. Но главным, что
внушало страх, было чувство беспомощности перед стихией, перед грозной неутихающей
яростью ветра и волн, и Серов, раскачиваясь на мачте, не раз и не два замечал, что обращается к
Богу.
Кто еще мог спасти его и защитить? Такого слабого, ничтожного, вцепившегося в мокрый
канат, повисшего над черной бездной Карибского моря? Кто мог спасти этот утлый корабль,
полный грешников, и его, Андрея Серова, занесенного ветром времен в чужую реальность?.. Он
не думал об этом, но не стыдился своих молитв.
Шторм умчался, не причинив особых бед и разрушений - "Ворон" был крепким
надежным судном, а буря, по местным меркам, не очень сильной. Их отогнало на запад, к
берегам Юкатана, где джунгли перемежались болотами, а их испарения, душные и зловонные,
порождали лихорадку. Не найдя здесь ничего достойного внимания, Брукс обогнул полуостров
и направился к более гостеприимным мексиканским берегам. Сил, чтобы напасть на богатый
город вроде Кампече или Веракруса, у него не хватало, одиночные корабли не попадались, и
Золотой флот на горизонте не маячил, так что пришлось обшаривать мелкие поселения, где
кроме коров, маиса да бычьих шкур и взять-то было нечего. Рейс грозил убытками, но тут
подвернулась пара шхун с кампешевым деревом. Капитан решил, что это хоть и невеликая, но
все-таки добыча; матросов с посудин разогнали без единого выстрела, ценную древесину
перегрузили в трюм и на палубу фрегата, а затем "Ворон" поднял паруса и направился на
восток, мимо Юкатана и кубинских берегов, прямиком в пиратский рай Тортуги.
Тут они застряли на несколько недель. Во-первых, потому, что на продаже древесины
Брукс и Садлер не желали терять ни гроша и отчаянно торговались с губернатором; во-вторых,
после трехмесячного похода команда нуждалась в отдыхе и укреплении здоровья с помощью
спиртных напитков и портовых шлюх. Испанский корабль, захваченный ранее, был уже продан,
и на долю каждого пришлось по сорок песо. Эти деньги капитан распорядился выдавать
частями, чтобы хватило их на больший срок; кроме того, треть команды, все, имевшие дома и
женщин в окрестностях Бас-Тера, были отпущены на берег. Серов воспользовался
гостеприимством лекаря, обитавшего в Ла-Монтане, в хижине, что стояла на задворках
поместья Джозефа Брукса.
Месяц, проведенный здесь, стал, несомненно, лучшим и самым счастливым в его новой
жизни. Под ногами была твердая земля, вверху - небо, то бирюзовое, то бархатисто-темное,
усыпанное звездами, и со всех сторон зеленели деревья и кусты, носились яркие птицы и
огромные, в две ладони, бабочки. Хижину - точнее, уютный домик - поставили между двумя
большими сейбами, чьи стволы служили в качестве опорных столбов, а несколько мощных
ветвей поддерживали крышу. Пол из старых палубных досок был настлан на выступающие из
почвы корни, а перед входом тянулась лужайка, откуда открывался вид на море. За лужайкой и
рощами пальм и земляничных деревьев маячил двухэтажный особняк капитана, солидное
строение из бревен под черепичной кровлей. Оттуда трижды в день негр с негритянкой, слуги
или, возможно, рабы приносили им еду, лепешки с острым соусом, фрукты, вареное мясо и
овощи. Утренние часы посвящались боевым искусствам: Росано учил его, как биться на шпагах
и рапирах, как пользоваться тесаком и длинным кинжалом с рогатой гардой, как, навернув на
руку плащ, остановить удар клинка. Несмотря на возраст и тщедушный вид, Росано был
искусным фехтовальщиком, но как-то после третьего стакана проговорился, что дал обет не
проливать человеческой крови, если это не связано с ремеслом хирурга. Но обучал он Серова на
совесть и чаще хвалил, чем ругал, - ученик попался ему толковый.
В полдень, в самую жару, они уходили в домик, и Росано, вздыхая и мрачнея, доставал из
сундука потрепанную книгу. Видимо, этот фолиант многое перенес на своем веку - его
переплет и часть страниц обуглились, в листах зияли дыры, прожженные угольями, часть
строчек была смазана, будто огонь второпях заливали водой. Лекарь не разрешал прикасаться к
книге, и рассмотреть ее как следует Серов не мог, только заметил, что она на итальянском либо
на латыни и написана вроде бы от руки, четким угловатым почерком. Сам он писал на
французском, по два часа под диктовку Росано, но за месяц они одолели лишь первые
страницы, бывшие в хорошей сохранности. О пиратских кладах тут не было ни слова, а
говорилось о том, как к некоему мессиру Леонарду, жителю Флоренции, явился нищий юноша,
не знавший языка, голодный, оборванный, убогий; и мессир, по доброте своей, его пригрел,
решив, что будет юноше наставником. Прошло какое-то время, и этот юный незнакомец,
прижившись в славном городе Флоренции, сделался помощником мессира и даже, можно
сказать, близким его другом. А близкий друг прежде всего собеседник, коему можно доверить
высокие мысли; и вот мессир и юноша стали толковать о философии, об астрологии с
алхимией, о божественном устройстве мира, о прошлом и будущем и других подобных
материях. К несчастью, юноша умер, то ли от чумы, то ли от холеры, и через много лет, уже на
склоне жизни, мессир, вспоминая о тех беседах, записал их в книге.
Средневековая схоластика, с унынием думал Серов, соображая, что его ждет впереди. Но
трудился честно, писал неуклюжим пером на грубой бумаге, надеясь, что в его французском не
слишком много ошибок.
В два пополудни они обедали, затем предавались сиесте, а перед ужином, когда жара
спадала, Серов метал ножи или тренировался с клинком, отрабатывая хитрые приемы
итальянской школы. Отужинав, Росано доставал бутылку, пил и после первого стакана
обсуждал с учеником политику держав Европы, а после второго - сплетни о губернаторе де
Кюсси и видных гражданах Тортуги, Сент-Онже, Филибере, Баррете и Максимиллиане Фрае.
Самое же интересное начиналось после третьего стакана, когда хирургу вспоминались дни
былые и он принимался горько сетовал на жизнь и судьбу. Но к этому времени он забывал
английский и французский, изъясняясь на бессвязном итальянском, по каковой причине Серову
не удалось разобраться в его непростой биографии. Но был ли тут повод для огорчения?
Безусловно, нет. Дождавшись, когда Росано стукнет лбом о стол, он поднимал тощего хирурга,
укладывал в гамак и спешил в рощу земляничных деревьев. Торопился не зря - там, под
темными кронами, ждала его Шейла.
Какими сладкими были ее губы! Как нежно пахли ее волосы! Серов, зарывшись в них
лицом, обнимал ее плечи и чувствовал, как под тонкой тканью корсажа стучит ее сердце. На
корабле они боялись взглянуть друг на друга, боялись словом перемолвиться, но здесь, в
уснувшей под звездным небом роще, взгляды, слова и даже время принадлежали им.
Не бывает потерь без находок, думал Серов и шептал ей на ушко: милая, любимая,
родная... На каком ты говоришь языке? - с улыбкой спрашивала Шейла. И он отвечал: на
нормандском, счастье мое...
Однажды он спросил, хочет ли она уехать в Старый Свет. Девушка покачала головой:
- Не знаю, Эндрю, не знаю... Увидеть города, о которых рассказывал Джулио, дворцы
королей и принцев, старинные замки, гавани, полные кораблей... Дева Мария! Это было бы
чудесно! Но когда я думаю, что на одной улице Бристоля, Лондона или Парижа больше людей,
чем в Бас-Тере, и все чужие, незнакомые... - Шейла вздрогнула и прижалась к Серову. - Мой
дед Питер Брукс был рабом на Барбадосе, потом слугой плантатора Родвея. Дядя Джозеф
говорит, что деду повезло - Родвей позволил ему жениться, завести семью, и даже не стал
наказывать, когда отец и дядюшка удрали на Ямайку, в Порт-Ройял. Моя мать тоже была
выслана... ну, ты понимаешь, за что... Отец ее купил за двести песо.
Шейла замолчала, и Серов увидел в лунном свете, как у ее губ пролегли горькие
морщинки.
- Я - внучка старого каторжника и племянница пирата, - сказала она. - Еще - дочь
женщины, которую там, за океаном, считали падшей... Что я буду делать в Старом Свете,
Эндрю?
- А что ты делаешь здесь?
Глаза девушки сверкнули, твердая ладошка сжалась в кулак, будто обхватив сабельную
рукоять.
- Мщу! Мщу испанцам!
- Ты ненавидишь их? За что?
Взгляд ее погас, веки опустились. Какие длинные ресницы, мелькнуло у Серова в голове.
Они лежали на смуглой коже, как два темных веера.
- Они сожгли... сожгли отца и маму... и других... - глухо пробормотала Шейла. - Мы
жили в Блэк-Ривер, на западе Ямайки, далеко от Порт-Рой-яла. Отец рыбачил и охотился... Все
в Блэк-Ривер были или рыбаками, или охотниками. Были! Все семьдесят шесть человек! А
пощадили только меня и сестер Роджерс... нам еще пяти не исполнилось... Но мальчиков
сожгли. Даже младенца Мэри Прайс.
- Почему?
- Они говорили, что это кара - кара за то, что Грамон натворил в Веракрусе, а Дэвид -
в Перу. Еще говорили, что еретикам положена огненная смерть... Смеялись - пусть
привыкают к жару преисподней! Это случилось за двенадцать дней до Рождества Христова...
Пришел испанский корабль, солдаты обшарили поселок и всех согнали в церковь, потом
подожгли. Дерево было сухое, горело быстро, и наши не успели допеть псалом. Начали
кричать. Я помню...
Шейла задрожала, и Серов крепче обнял ее:
- Не надо, милая... не надо об этом...
- Нет, надо! - Она вытерла глаза и упрямо нахмурилась. - Надо! Я помню, как кричала
мама - благословляла и молила Господа спасти меня и защитить... И Господь внял ей и отвел
от нас клинки и пули, хотя девочки Роджерсов все равно умерли, когда мы втроем остались на
пепелище. Есть было нечего, но умерли они не от голода, а потому, что не хотели жить. Они все
время плакали, потом легли у сгоревшей церкви и не хотели подниматься.
- А ты?
- Я прошла сорок миль до Саванны-ла-Мар, самого ближнего поселка, и рыбаки отвезли
меня в Порт-Ройял, где губернатором был Генри Морган. Он знал дядю Джо и велел приютить
меня, пока не появится его корабль. Другой, не "Ворон"... дядя тогда плавал на шлюпе
"Ловкач"... В доме Моргана я жила пять месяцев, потом пришел дядя и забрал меня на
Тортугу.
- Когда это было?
Девушка прищурилась, вспоминая.
- За два года до смерти Моргана и за шесть до того, как Порт-Ройял рухнул в море...
Значит, в восемьдесят шестом. И тогда я дала обет... - Она быстро перекрестилась. - Я
обещала убить своей рукой шесть с половиной дюжин испанцев, по одному за каждого
сгоревшего и еще двоих за сестер Роджерс. Это мой долг перед Богом и людьми Блэк-Ривер.
- Ненависть рождает только ненависть, а Бог есть любовь, - сказал Серов. - Лучше бы
ты отказалась от этого обета, девочка. Лучше нам уехать в Старый Свет, но не в Париж или
Лондон, а в северную страну, такую далекую, что там не слыхали ни о Генри Моргане, ни о
Дэвиде с Грамоном, ни о Питере Бруксе, старом каторжнике. Уехать бы в Россию... в
Московию... Там жизнь тоже нелегка, но думаю, что в тех краях мы жили бы в почете.
Шейла подняла головку, и он увидел в ее глазах отблески звезд.
- В Московию, Эндрю? Это ведь где-то за империей турецких нехристей, рядом с
Катаем... Почему не в Нормандию?
- В Нормандию... - Серов вздохнул. - Понимаешь, голубка моя, Нормандия это
просто символ. Символ земли, далекой и просторной, которая станет родной. Если я туда
соберусь, ты меня не покинешь?
Она не ответила, только прижалась к нему, и Серов почувстовал, как ее теплое дыхание
щекочет шею. Вот два человека, подумал он, и у каждого горе, и каждого терзает память, злая
или грустная, и потери их огромны: у одной - отец и мать, а у другого - целый мир. И все же
друг другу они дарят счастье, собирая из осколков свои рухнувшие миры... Что к ним
добавить? Отца и мать не воскресишь, но могут быть дети, дом и родина...
- Спой мне, Эндрю, - попросила Шейла, и он негромко запел:
Над Канадой, над Канадой
Солнце низкое садится...
Мне уснуть давно бы надо,
Только что-то мне не спится.
Над Канадой небо синее,
Меж берез дожди косые,
Хоть похоже на Россию,
Только все же не Россия...
Глава 10
ШТУРМ
Утром капитан Брукс велел поднять испанский флаг, а молодцам Клайва Тиррела -
обрядиться в трофейные шлемы и кирасы и встать с мушкетами на носу. Маскировка была не
слишком убедительной, но все же способной вызвать у испанцев замешательство - пока
сообразят, что за корабль к ним явился, "Ворон" приблизится к укреплениям. Чичпалакан уже
узнавал очертания берегов и силуэты гор за полосою джунглей и клялся, что солнце не успеет
сесть, как они уже будут на траверзе Пуэнтедель-Оро. По его словам, в городе было сто
двадцать испанских солдат, двести индейцев из Арагуа , носильщиков и погонщиков мулов, а
также сотни три девушек и женщин из племени Каймана. С теми, кто помоложе и
поприглядней, жили белые, а остальных держали в качестве кухарок, служанок и шлюх для
пришлых арагуанцев. Еще восемьдесят солдат и надсмотрщиков обитали на руднике, к
которому через сельву была проложена тропа, доступная для мулов. Рудник находился в
скалистых предгорьях, примерно в двух днях пути, но объяснить его расположение подробней
Чичу не удавалось - не хватало слов. Он твердил о большой дыре, перекрытой стволами
деревьев, о скалах, похожих на ладонь со скрюченными пальцами, о водопаде, текущем с гор, и
своих соплеменниках, которых ловят и бросают в шахту. Прежде это место обходилось без
имени, но теперь его называли Ашче Путокан, Дымящейся Скалой - дым, видимо, шел от
печей, в которых из руды выплавляли серебро.
Подъем якоря и первые мили пути Серов проспал, покачиваясь в гамаке на орудийной
палубе - ему и другим дежурившим ночью вахтенным полагался отдых. Сон был особенно
сладок и крепок в утренние часы, когда солнце еще не жгло и над рекой гулял ветерок с
намеком на прохладу. Скрип якорной цепи, ругань боцмана, звон доспехов не разбудили
Серова; проснулся он лишь тогда, когда "Ворон" сбавил ход и над головой затопотали. Затем
раздались крики сержантов, собиравших своих людей, и он, выскочив из гамака, схватил
перевязь и шпагу и ринулся вслед за Люком Форестом на шкафут.
С левого борта к "Ворону" приближалась пирога. Вздымались две дюжины весел по обе
стороны длинного узкого челна, сверкали, срываясь с них, водные струи, мерно сгибались руки
и спины, трепетали яркие головные уборы. На носу стоял приземистый коротконогий человек с
мощным торсом и мускулистыми плечами, на его груди темнел рисунок, свернувшийся
кольцом кайман, а над головой широким полутораметровым веером расходились перья.
Капитан Брукс, Пил, Садлер и артиллерист Тегг разглядывали судно, вождя и гребцов с
квартердека. Ван Мандер и Хрипатый Боб застыли у штурвала, рядом с ними Серов заметил
тонкую фигурку Шейлы, а поодаль - Чича и Джулио Росано с подзорной трубой. Впрочем,
необходимости в этом инструменте уже не было - до пироги оставалось двадцать ярдов. От
бака до кормовой надстройки выстроился почетный караул - тридцать молодцов Клайва
Тиррела с мушкетами на изготовку. Остальные расположились сзади, кто за шеренгой
мушкетеров, кто оседлав рей на фок- или грот-мачте, кто забравшись на крышки люков.
Пирога скользнула вдоль корпуса "Ворона", и весла, тормозя ее движение, разом
опустились. Брукс кивнул помощнику. Тот, презрительно сощурившись на голых индейцев,
распорядился:
- Подать конец!
С палубы бросили канаты. Поймав их, гребцы подтянули суденышко к борту фрегата.
Теперь стало видно, что все они вооружены - копья, луки и широкие деревянные лезвия,
напоминавшие мачете, лежали на дне пироги.
Капитан отыскал взглядом Серова и рявкнул:
- Эндрю-писаря сюда! - И когда тот забрался на квартердек, пояснил: - Чич твое
имущество, и ты его лучше понимаешь. Спроси про этого павлина в перьях. Кто таков? Чего
надо?
Предводитель индейцев уже забрался на палубу и медленно, важно шествовал к
квартердеку. Серов ткнул в него пальцем.
- Ваш вождь, Чичпалакан?
- Вождь! - отозвался юноша и пояснил: - Большая вождь! Такой, как капитана Букс.
Звать Гуаканари.
Пираты уступали дорогу вождю, стараясь не задеть головного убора. Его зеленые и синие
перья торчали вверх и в обе стороны почти на длину руки.
Гуаканари поднялся по трапу, посмотрел на Чича и что-то произнес. Юноша понурил
голову. Вождь, скорчив жуткую гримасу, вымолвил еще пару фраз.
- В чем дело? - буркнул капитан, выступая вперед. - Чем он недоволен?
Серов хлопнул Чича по спине:
- Не спи, парень! Переводи!
- Вождь сказать, что воины видеть Чичпалакана на большой лодка. Вчера. Смотреть
хорошо, видеть - правда, Чичпалакан, бесхвостый ящерица. Еще сказать: долго ты болтаться у
белых демонов, сын жабы. Много человеки умерло. Воины, женщины, дети.
Гуаканари внимательно слушал. Чресла его были перепоясаны плетеным поясом, с
которого сзади и спереди свисали полоски лыка. За поясом торчал каменный нож.
- Надо бы его поприветствовать, - подсказал капитану Садлер. Тот, окинув
предводителя индейцев пронзительным взглядом, подал знак Серову.
- Большой вождь Брукс и все меньшие вожди рады видеть Гуаканари. Гуаканари -
друг! Испанцы - враги!
Выслушав перевод, индеец довольно улыбнулся и протянул Бруксу свой каменный нож.
- Подарок, - пояснил Чич. - Чтобы вместе убивать испанский человеки.
Секунду поколебавшись, капитан вытащил стальной клинок, сунул его в руки Гуаканари и
приказал Серову:
- Пусть твой парень скажет вождю, что мы атакуем испанский гадючник еще до заката.
Я хочу, чтобы его воины перерезали дорогу к руднику. Так, чтобы ни один поганец не ушел! К
вечеру мы возьмем город, а завтра отправимся к джунгли. Вождь должен быть с нами. Сам
вождь и с ним двести воинов.
После долгих объяснений и подсчета на пальцах количества бойцов план был согласован.
Заодно
Гуаканари пояснил, что склады, в которых хранятся серебряные слитки, порох и съестные
припасы, находятся сразу
...Поділитися у соцмережах
