Жанр: Эзотерика
Две жизни
...я плохо воспитан, как мало я знаю и какую огромную работу
самовоспитания и самодисциплины мне придется начинать".
Дойдя до этого места, я вскочил со стула, забегал по комнате, схватившись
за голову и крича:
- Да ведь это же невозможно! Брат Николай - невоспитанный человек!? Это
бред!
Вошедший И. уставился на меня своими топазовыми глазами и сказал:
- Левушка, тебе приснились козлы?
- Хуже, И., хуже! Читайте сами, вот здесь. Ну, есть терпение выдержать?
- Ты, я вижу, так же приготовил в своём сердце место для чтения письма
брата, как ты готовил его для писания письма капитану! Как ты думаешь?
Сейчас ты радуешь Флорентийца?
Я вздохнул и пошёл на своё место, снова взявшись за письмо и поражаясь,
на какое короткое время хватило моего самообладания, казавшегося мне таким
цельным и твёрдым.
"Если бы у меня была малейшая возможность, - читал я дальше, - я бы
выписал сюда моего дорогого Левушку, о котором думаю постоянно и без
которого в сердце моём живёт иногда беспокойство. Мне порою кажется, что
тебе бывает горько. Ты считаешь, что я, брат-отец, покинул брата-сына и живу
так, как хочу, как выбрал и где тебе нет места.
Но если я виноват в личной привязанности, в личной дружбе и тоске по
другу, то это по тебе, Левушка.
Твои успехи, твоя жизнь мне дороже моей. И как я признателен милой Хаве,
приславшей мне твой рассказ. Я скрыл от тебя, что пишу сам. Скрыл, чтобы не
давить на тебя, чтобы ты сам вырабатывал своё мировоззрение, независимо от
меня, свободно ища не гармонии со мною, а своё собственное движение в
гармонии с жизнью.
И ты порадовал меня. Я ждал всегда от тебя вещи талантливой. Но ты дал в
первой же черты художественной высоты и мудрость не мальчика, а большого,
твёрдого сердца, которому близок гений.
Моя жена шлёт тебе привет и надежду на скорое свидание. Ей тоже, не
меньше моего, приходится перестраиваться в новой жизни. Но как женщина она
делает это проще и легче. А как существо, принадлежащее какой-то высшей
расе, - выше и веселее.
Смейся, Левушка, больше. Не печалься разлукой. Я знаю, какая глубина
любви и верности живёт в твоём сердце. Поэтому я не говорю тебе о
благодарности людям, спасшим нам с тобой жизнь. Я говорю только: смотри на
их живой пример и ищи в себе все возможности расти, чтобы когда-нибудь идти
по их следам, дерзая разделить их труд.
До свидания. Я не придаю значения письмам, я знаю и верю, что я живу в
сердце брата. Но буду рад увидеть твой полудетский почерк, которым ты был в
силах написать вещь, утешившую много сердец. Твой брат Н.".
Должно быть, я долго ловиворонил.
- Что же, Левушка, теперь, может быть, расскажешь толком, что тебя ввело
в исступление? - поглаживая меня по голове, сказал И.
Я протянул ему оба письма, не будучи в силах ни говорить, ни двигаться. Я
точно был сейчас с братом Николаем, видел его и Наль, и они оба кивали мне
головами, весело улыбаясь. И. сел подле меня, прочитал оба письма и сказал:
- Очень скоро, уже на этих днях, мы с тобой уедем отсюда. Поедем не морем,
чтобы ты мог увидеть чужие страны и народы.
Здесь у нас останется одно только существо, о котором нам с тобою надо
особенно позаботиться, - это Жанна. Все остальные - так или иначе - добредут
до равновесия и научатся стоять на своих ногах. Жанне же надо постараться
сделать временные костыли, пока Анна и князь не помогут ей вырваться из
сетей её собственной невоспитанности и бестактности.
- Ах, Лоллион, мне даже слышать мучительно стыдно, когда вы говорите:
"нам с тобой". Я каждую минуту попадаю впросак сам, ну хоть вот сию минуту!
Но - признаться ли - несмотря на всю нелепость своего поведения, на всю
смешную внешнюю сторону, я внутри всё чаще и чаще испытываю какой-то
восторг.
Я так счастлив, что живу подле вас! И слова Флорентийца о том, что мне
кажется, будто я вырван откуда-то и что-то потерял, - это уже моё "вчера". А
моё "сегодня" - это какое-то просветлённое благоговение, с которым я
принимаю своё счастье жить подле вас каждый новый день.
Я хорошо понимаю, о чём хотел сказать князь. Но внутри меня звенит не
пустое сердце, как он выражается. Наоборот, моя любовь такая горячая, такая
знойная! Иногда мне кажется, что даже физически разливаются вокруг меня
горячие струи моей любви.
- Вот и пойдём с тобою к Жанне; и неси ей эти струи. Неси, не думая о
словах, какие скажешь. Думай только о руке Флорентийца и его силе, которую
тебе надо ей передать. Это ничего, что сам ты - как таковой - бываешь шаток
и слаб и теряешь в мыслях связь с ним. Лишь бы в сердце твоём всегда сиял
его образ. Ты всюду сможешь принести его помощь, если верность твоя не
поколеблется. И никто не ждет, что сегодня ты станешь ангелом или святым. Но
всякий мудрый знает, что на чистое и бесстрашное сердце он может положиться.
Чистое сердце это тот путь, по которому мудрец может послать свой свет
людям.
Вошедшему Ананде мы сказали, что отправимся сначала в "Багдад", а затем
зайдём в магазин к Жанне как раз к обеденному перерыву. Ананда подумал и
ответил:
- Хорошо, Анна по обыкновению придёт сюда в перерыв. Я переговорю с нею
и, может быть, тоже приду в магазин. Но лучше я подожду вас здесь, нам
придется заняться лечением княгини.
Мы расстались, и к началу перерыва были на месте. - Как я счастлива
видеть вас, - вскрикнула Жанна. - Как будет жалеть Анна. Она только что
пошла с отцом к вам.
- Анна жалеть не будет; у неё дел немало и без Левушки, - сказал И. - А
вот вы, конечно, сейчас будете плакать.
- И вовсе не буду, доктор И. Я теперь стала такая жестокая, что слезы не
выроню ни о ком и ни о чём. За последнее время я видела столько горя, что
сердце у меня стало грубое, как этот медный чайник, - указывая на довольно
безобразный пузатый чайник, почему-то стоявший на изящном столике, сказала
Жанна.
- Неужели же, Жанна, всё, что вы видели от людей за последнее время, вы
можете назвать жестокостью? - в ужасе спросил я. Жанна опустила глаза, и на
лице её появилось выражение тупого упрямства, какое бывает у балованных и
недобрых детей. Я поражался, как может подниматься со дна души Жанны на
поверхность всё самое плохое, что там лежит? И именно сейчас, когда люди
несут ей всё лучшее, что есть в их сердцах? Я знал, как много добрых качеств
в этой душе, и терялся в догадках, что могло стать причиной её ожесточения.
И. молчал, и какое-то чувство неловкости за Жанну охватило меня. "Неужели
она не ощущает, какое счастье для неё, как и для всякого другого, сидеть
вместе с И.?" - думал я. Я и представить не мог, как можно не сознавать той
высокой мудрости, которая шла от И., и не переживать её как счастье.
- Как вы считаете, Жанна, не следует ли вам сходить к княгине и
поблагодарить её за заботы о ваших детях? - спросил И. тихо, но тем чётким и
внятным голосом, который - я знал - несёт в себе целую стихию для человека,
к которому обращен.
Выражение упрямства не сходило с её лица, и она ответила капризно, с
досадой, как будто бы к ней приставали с чем-то незначащим и нудным:
- Не просила я никого заботиться о моих детях; позаботились - как сами
того хотели, ну и баста.
Я онемел от изумления и не смог вмешаться в разговор. Я никак не ожидал
от Жанны подобной вульгарности.
- А если завтра жизнь найдёт, что неблагодарных следует вернуть в их
прежнее положение? И вы снова очутитесь на пароходе с детьми, без гроша и
без защиты добрых людей? - пристально глядя на неё, спросил И.
Жанна, как бы нехотя, лениво подняла глаза и... задрожала вся, умоляюще
говоря:
- Я и сама не рада, что всё бунтую. Меня возмущает, что меня все учат,
точно уж я сама ничего не понимаю. Мои шляпы уже прославились на весь
Константинополь; ведь это что-нибудь да значит? Не могу же я и детей
воспитывать, и дело вести, и, наконец... жизнь не только в детях? Я хочу
жить, я молода. Я француженка, мы рано привыкаем к открытой жизни. Я хочу
ходить в театры, рестораны, а не дома всё сидеть, точно в монастыре, -
говорила возбужденно Жанна.
- Давно ли вы изменили ваши взгляды? На пароходе вы говорили мне, что
готовы всю жизнь отдать детям, борясь за их жизнь и здоровье? - глядя на
неё, продолжал И.
- Ах, доктор И., что вы всё поминаете этот пароход? Ведь уж это всё было
давно; так давно, что я даже и забыла. Меня дамы приглашают к себе, хотят
познакомить с интересными кавалерами, а вы мне всё о детях. Не убудет же от
них, если я повеселюсь! - протестовала Жанна, досадливо кусая губы.
- Нет, быть может, им будет даже лучше, если они и вовсе не будут жить с
вами. Но вам, неужели вам кажется прекрасной та рассеянная жизнь, о которой
вы мечтаете? Неужели в детях вы видите только помеху?
- Я вовсе не скрываю, что очень хотела бы отправить детей к
родственникам. Я их очень люблю, буду, верно, скучать без них; но я не могу
сделаться хорошей воспитательницей. Я раздражаюсь, потому что они мне
мешают.
- Дети ведь теперь постоянно живут у Анны. И если вам приходится их
видеть, то не потому, что вы зовёте их, а потому, что они хотят видеть вас.
Они бегут к матери и, награжденные сначала поцелуями и сластями, а потом
шлепками, возвращаются к Анне, говоря няне: "Пойдём домой". Вам их не жаль,
Жанна? Не жаль, что дети называют домом дом чужой им Анны?
- Вы хоть кого доведёте до слёз, доктор И. Неужели только затем я так
ждала вас и Левушку сегодня, чтобы быть доведённой до слёз?
- Я, я, я - только эти мысли у вас, Жанна? Вы ни одного лица чудесного,
доброго, светлого не запомнили за это время? Образ сэра Уоми не запечатлелся
в вашем сердце? - спрашивал тихо И.
- Ну, сэр Уоми! Сэр Уоми - это фантастическая встреча! Это святой,
который вышел в грешный мир на минутку. Это так высоко и так - вроде как до
Бога - далеко, что зачем об этом и говорить? Он вышел, как улитка показал
свои рожки и скрылся, - опустив глаза, тоном легкомысленной девочки болтала
Жанна.
Я думал, что грозовая волна от И. ударит Жанну и разнесёт её в куски. Его
глаза, расширившиеся, огромные, метали молнии, губы сжались, прожигающая
насквозь сила точно хотела вырваться наружу, но... он сделал какое-то
движение рукой, помолчал - в полном самообладании - и ласково сказал:
- На этих днях мы с Левушкой уезжаем. Вероятно, сегодня вы видите нас в
последний раз наедине, когда мои разговоры, так вас тяготящие, могут
касаться дорогих вам людей. У Анны дети жить долго не могут. Она прекрасная
воспитательница, но у неё - иные сейчас дела и задачи.
Если жизнь, которую рисует вам Леонид, так для вас заманчива, - идите,
наслаждайтесь страстями. Но - уверен - как горько когда-нибудь вы зарыдаете,
вспомнив эту минуту! Когда осознаете, что стояло перед вами, кто был подле
вас и как вы сами всё отвергли...
Любовь - это не та чувственность, которая сейчас разъедает вас и в
которой вы думаете найти удовлетворение. Но всё равно. Что бы я ни сказал
вам теперь, вы - слепая женщина, слепая мать. Как слепа та мать, которая
видит в жизни одно блаженство - в "моих детях" - и портит их своей животной
любовью, так слепа и та, что не видит счастья сберечь и вывести в жизнь
порученные ей души, для которых она создала тела, - обе одинаково слепы, и
никакие слова их не убедят.
Отправлять ваших слабых здоровьем детей к родственникам, где жизнь груба
и где о них будут заботиться не больше чем о собаках или курах, - нельзя.
Если они вас стесняют, я могу отправить их в прекрасный климат, в культурное
семейство, где есть две воспитательницы, отдающие этому делу и любовь, и
жизнь.
Но этот вопрос должен быть решен при мне, пока я здесь, и увезёт их Хава,
для которой я прошу у вас крова на несколько дней. Завтра мы зайдём к вам, и
вы скажете нам, что решили. А вот и Анна, - нам пора уходить.
Анна, видимо, торопилась, учащённо дышала и была бледна от жары.
- Как я рада, что застала вас, - здороваясь с нами, сказала она. - Но что
это с вами, И.? Вы, право, точно Бог с Олимпа, прекрасны, но гневны. Я ещё
ни разу не видела вас таким. - Она обвела нас всех глазами, снова посмотрела
на И. и вздохнула.
- Я рада, что вы здоровы, Левушка, - обратилась она ко мне. - Но неужели
вы оба уедете раньте, чем вернётся Хава?
- Хава будет здесь завтра; она свою задачу выполнила так, как только и
могла её выполнить воспитанница сэра Уоми, - ответил И. - Я просил у Жанны
приюта для неё на короткое время. Дети, Анна, не могут оставаться у вас.
Если Жанна не передумает, - Хава отвезёт их в семью моих друзей.
- Как? - вне себя, бросаясь к Жанне, закричала Анна. - Вы хотите отдать
детей? Но вы не сделаете этого, Жанна! Ведь вы сейчас в своей капризной
полосе! Это пройдёт, опомнитесь.
- Я именно опомнилась. Я совсем не хочу в монастырь, как вы. И
раздумывать много не желаю. Я отдаю детей вам, доктор И. Хава может увезти
их хоть завтра, - холодно сказала Жанна, поражавшая меня всё больше. Я не
узнавал прежней Жанны, милой, ласковой.
- Жанна, ведь вы на себя наговариваете! Это только ваше слепое упрямство,
а завтра будете плакать, - настаивала Анна.
- Не буду и не буду плакать! Что вы все ко мне пристали со слезами? Вы
воображали, доктор И., что я буду оплакивать разлуку с Левушкой? Нет, я уже
поумнела! - перешла Жанна на вызывающий тон.
- Когда жизнь будет казаться вам невыносимой, когда будете обмануты,
брошены и унижены, - оботрите лицо тем пологом, что я вам повесил, -
ласково, печально сказал И. Обратитесь тогда к князю как к единственному
другу, в сердце которого не будет презрения и негодования. Не забудьте этих
моих слов. Вот единственный завет любви, который я могу вам оставить. Не
забудьте его.
Голос И., когда произносил он эти последние слова, зазвучал точно
колокол. Мне вдруг почудилось, что подле пронеслось что-то грозное,
бесповоротное, что положило Жанне на голову венок не из роз, о которых она
так мечтала, а из терниев, ею же самой сплетённый.
Я снова вспомнил, что говорил капитан о Жанне. Сердце моё разрывалось,
глаза были полны слёз. Я глубоко поклонился ей и в первый раз не
притронулся, прощаясь, к её крохотным ручкам. Я хотел бы встряхнуть её,
обнять, образумить; но сознавал, что сил моих не хватит даже на то, чтобы
поддержать её мужеством. Я горько плакал, когда И. выводил меня из магазина,
перед которым уже остановилась коляска с нарядными дамами.
Только спокойствие и мужество И. помогли мне вспомнить о Флорентийце,
мысленно уцепиться за его руку и остановить рвущиеся из груди рыдания. Мне
казалось, что Жанна закусила удила, и всё лучшее в ней скрылось под мутью
наболевшего сердца. Точно кривое зеркало отражало для неё теперь мир, людей,
пряча всё прекрасное под пошлостью и злобой.
Когда мы вошли к Ананде, он ни о чём не спросил, только сказал, по
обыкновению залезая в мою черепную коробку:
- Отдели временное и уродливое от вечного, неумирающего. И поклонись
страданию человека и той его муке, которая останется с ним, когда страсти
завянут и спадут, как шелуха, и он увидит себя в свете истины. Он ужаснётся
и будет искать свет, который когда-то ему предлагали. Но путь к свету - в
самом человеке. Научить этому нельзя. Сколько ни указывай, где светло, -
увидеть может тот, в ком свет внутри.
Скорбеть не о чем. Помогает не тот, кто, сострадая, плачет, а тот, кто,
радуясь, отдаёт улыбку бодрости страдающему, не осуждая его, но его
положение.
Через некоторое время к нам вошёл князь, сказав, что княгиня отдохнула
после ванны, лекарства ей даны, и мы можем начинать лечение.
Ананда и И. были сосредоточенны. Они коротко отдавали мне приказания. Мы
переоделись в белые костюмы, и я нёс запечатанный пакет с халатами и
шапочками, который мы должны были вскрыть у княгини и там же надеть на себя
его содержимое.
Я ни о чём не спрашивал, но чувствовал, что оба моих друга видят в
предстоящей операции что-то очень серьёзное и трудное.
Княгиня была беспокойна, на щеках её горели пятна, ванна, видимо, её
утомила.
Ананда велел сестре приготовить бинты, просмотрел приготовленные заранее
лекарства и дал больной капель. Когда она уснула, он сделал ей три укола и
какой-то большой иглой довольно долго вливал в вену сыворотку тёмного цвета.
Когда рука была забинтована, он велел мне всё убрать, сел возле кровати и
сказал князю:
- Через два часа у неё начнется бред, поднимется температура, её будет
лихорадить. К утру всё утихнет, больная будет часто просить пить. Давайте
это питье по глотку, но не чаще чем через двадцать минут. Можете вы сами
точно всё исполнить? Если появятся тошнота или боль, - пошлите за мной, но
сами не отходите от больной. Так вместе с сестрой и сидите, не отлучаясь из
комнаты. Думаю, что всё будет хорошо, и я сам приду без зова вас проведать.
Простившись с князем, мы пошли к себе; но Ананда увёл нас в свои комнаты,
где предложил разместиться по-походному.
Мысли о Жанне не покидали меня. Я перечел ещё раз письма брата и
Флорентийца, приник к руке моего великого друга, моля его о помощи, и лег
спать - в первый раз за всё это время не примирённый и не успокоенный.
Не помню, как заснул в этот раз. Но помню, что я поражался спокойному и
даже торжественному выражению лица И., который сидел за столом, разбираясь в
каких-то записках.
Утром, часов около семи, Ананда вышел из своей комнаты, говоря, что
пройдёт к больной один, а если мы ему понадобимся, - пришлет за нами.
Я был бы не прочь ещё подремать, но И. встал мгновенно. Это меня
устыдило, и я тоже отправился в душ, думая о том, что ни разу не видел
больным ни И., ни Ананду. Чем и как были закалены их организмы? Я этого не
знал и очень сожалел, что до сих пор не выполнил указаний о занятиях
гимнастикой и верховой ездой.
Мы с И. вышли в сад и хотели пройти в беседку, но тут встретили князя,
звавшего нас к Ананде.
- Я вас позвал, чтобы вы полюбовались княгиней, - весело встретил нас
Ананда на пороге комнаты.
Княгиня лежала, вернее, полусидела, посвежевшая, помолодевшая и такая
бодрая, какой я её ещё не видел. Зато у князя вид был усталый, и только его
сиявшие глаза говорили, как он счастлив.
Поздравив княгиню с выздоровлением, И. сказал князю, чтобы он немедленно
отправлялся спать, так как больная может быть оставлена на сиделку. А
вечером, за обедом, мы встретимся: у нас есть к нему просьба и большой
разговор.
Князь обрадовался, сказав, что для него двойная радость, если он может
быть нужен И., и мы расстались до вечера.
Втроём мы вышли из дома, выпили кофе у приятеля-кондитера и расстались с
Анандой, который пошёл по своим делам, принявшим теперь совершенно иной
оборот. Ни разу Ананда не сказал о своём разочаровании в связи с
расстроившейся его поездкой в Индию. Ни разу что-либо похожее на досаду, что
было бы так обычно для любого человека, которому осложнили жизнь, не
мелькнуло в нём. Если имена Анны, Генри, Ибрагима и упоминались им, то
только в связи с ласковым состраданием к их судьбе и уважением к их
несчастью.
Не раз я думал, как бы горевал, досадовал и обвинял того, кто встал бы
препятствием на моём пути и нарушил мои планы. И тут же, вспомнив всё, что
перенёс за это время, я понял, что малому научился, несмотря на все
передряги.
- Что задумался, Левушка? Ведь ты, пожалуй, даже и не знаешь, куда мы
сейчас идём? - очнулся я от голоса И. - А между тем мы подходим к цели.
Сейчас будем у Строгановых. Мы, вероятно, застанем Елену Дмитриевну с
Леонидом за завтраком, - и это будет наш прощальный визит.
Мы действительно застали мать и сына за едой и беседой и, похоже, не
очень для обоих приятной. Узнав, что мы уезжаем, Строганова встревожилась. -
Неужели и Ананда едет тоже?
- Нет, он пока остаётся. Но почему вы так встревожены? - спросил И. - И
почему у Леонида вид упорствующего и воинствующего дервиша?
- Если бы речь шла о монашеской секте, мне было бы много легче, -
ответила мать. - Не было бы женщины, замешанной в этом деле. А сейчас, - что
же от вас скрывать? Вбил себе в голову мальчишка, что ему надо жениться на
этой смазливой французской кукле!
Только прикосновение И. к моей руке помогло мне смолчать. Точно оса
укусила меня в сердце.
- Представляете себе? Двое детей и мамаша сядут нам на шею, - возмущенно
продолжала Строганова.
- И вовсе не будет с нею детей, - вмешался Леонид. - Она их отправит к
родственникам.
- И просто в толк не возьму, чем она тебя околдовала? И когда это всё
совершилось? Ведь это гипноз какой-то! - бурлила мать, точно кипящая
кастрюля.
- Ну что тут, мама, разбирать, когда да что? Хочу - и баста! Сказал -
женюсь на ней, - и чем больше будешь противоречить, тем скорее женюсь, -
возражал любимчик.
- На что же вы будете жить? Ведь она нищая! Значит, опять я должна вас
содержать? - заявила мать, и в её голосе послышалось слезливое раздражение.
- Мой капитал лежит нетронутым, - отвечал сын. - Это - раз. А вовторых, я
уже всё обдумал. Я буду хозяином магазина, а Анну мы оттуда попросим. Этой
святоше там не место. Пусть учит музыке, где хочет и кого хочет. В магазине
она только отпугивает клиенток своей постной физиономией.
- Час от часу не легче, - вскричала в последней степени раздражения
Строганова. - Тебе учиться надо. Я мечтала о дипломатической карьере для
тебя, а не о купеческой доле.
- Мало ли о чём ты с Браццано ни мечтала? Если бы все твои мечты сбылись,
ты, наверное, была бы принцессой. Но пришлось тебе остаться женой купца, -
съязвил любимый сынок.
Леонид говорил небрежно, свысока, как разговаривают опытные люди с теми,
кто мало понимает жизнь. Он встал и, оправляя жилет и галстук перед
зеркалом, продолжал:
- Я с тобой вовсе не советуюсь, мать, а просто сообщаю о своей женитьбе.
Если тебе неприятно, что моя жена будет жить в твоём доме, - хотя,
признаться, он общий, по воле отца, - я перееду к ней. Я вижу первую для
себя возможность легко стать богатым и самостоятельным. Деньги, потраченные
отцом на оборудование магазина, он мне подарит. А Жанну я выведу в свет, и
скоро у нас будет не один, а десять магазинов. Поработает у меня жёнушка! -
и Леонид захохотал.
Я еле сдерживался и отказывался представить, чтобы Жанна, милая Жанна
попала в лапы этого паука.
- Хорошенькое дельце! Ни один из моих сыновей не женился так, чтобы жена
принесла в дом меньше двадцати тысяч! Да ещё и тряпок немало. А ты? Нищенку
приведёшь? - фыркала мать.
- У Жанны есть капитал в тридцать тысяч, - спокойно сказал И. - И невеста
она - если уж разбирать её с этой стороны - более завидная, чем ваши
невестки. У неё есть талант, и ремесло её может обеспечить ей жизнь. Тогда
как ваши дамы, кроме как мерить новые платья, ничего больше не умеют. И дело
вовсе не в том, достойна ли Жанна чести войти в ваш дом. А достоин ли ваш
сын чести быть мужем этой женщины? И... достойно ли сами говорите сейчас о
той, которую ещё недавно вы ласкали, задаривали и называли своей любимицей?
Что изменилось в ней, чтобы так переменилось ваше отношение к ней, Елена
Дмитриевна? - глядя в глаза Строгановой, закончил И.
- Может быть, в ней ничего и не менялось. Но разница ведь: видишь ли ты в
женщине просто забавную приятельницу, умеющую сделать чудесную шляпу и
чепец, или жену своего сына?
- Я, мама, никогда не спрашивал, что тебе нравилось в твоих кавалерах. Мы
ведь здесь взрослые люди. Предоставь мне самому решать, что мне может
нравиться в женщинах. Жена - это совершенно особая штука. Тут надо выбирать
рабу, - выпалил Леонид.
Я хотел вскочить и убить этого негодяя, который ещё совсем недавно имел
такой ужасный вид. Теперь он нахально любовался в зеркале своей завитой и
напомаженной головой, тёмными усиками и выпуклыми, стеклянными глазами,
серо-голубыми, бессмысленными, наглыми.
- Откуда вы, Леонид, взяли, что Жанна согласна выйти за вас замуж? -
спросил спокойно И. И - как странно! Мне показалось, что под его взглядом
Леонид точно слинял. Его пошлая самоуверенная физиономия кавалера-самца,
знающего себе цену, как-то вытянулась; сам он несколько сгорбился и что-то
трусливое отразилось во всей - сразу ставшей жалкой - фигуре.
- Вот ещё вопрос! Я думаю, каждой женщине хочется выйти замуж, - старался
храбриться Леонид.
- Имея такие данные, Жанне выйти замуж очень легко, - ответил ему И. - И
она, конечно, найдёт себе человека более культурного, чем вы, ищущего не
рабу в жене, но друга.
И вообще, не только выкиньте из головы мечту о женитьбе на Жанне, но,
если не желаете вновь заболеть и лежать скрюченным, - забудьте дорогу в
магазин. Вспомните хорошенько то состояние, которое вы уже там пережили. Ещё
раз повторяю: я запрещаю вам приближаться к Жанне не только в магазине, но и
где бы то ни было.
Вам же, Елена Дмитриевна, я ещё раз хочу сказать, что если вы не оставите
своей прежней манеры жить, одурманиваться опиумом и развращать сына
баловством, результаты которого, а также любовь и уважение к вам
сына-любимчика вы имели случай сейчас ещё раз наблюдать, - такой жизни долго
не вынесете. Вы так истрепали свой организм, что кончится это для вас плохо.
- Ну, будет вам стращать меня, любезный доктор И. Я не робкого десятка, -
злорадно усмехаясь, ответила Строганова. - Это сын мой - вижу сейчас - трус!
Весь сгорбился, перепугался и уже готов пуститься в бе
...Поділитися у соцмережах
