Жанр: Эзотерика
Две жизни
...ли бы я умела
завидовать, непременно позавидовала бы.
- Пожалуйста, не завидуйте, а то вдруг они и вправду почернеют, - сказал
я, любуясь какими-то невиданными "роскошными цветами. Крупные, белые, как
восковые, будто тончайшим резцом вырезанные колокольчики необычайной формы
наполнили прихожую ароматом.
Капитан взял один горшок, мне дал другой. Когда я стал отказываться,
уверяя, что идея и находка - его, он улыбнулся и шепнул мне:
- Одна фрезия - я; другая - Лиза. Вы шафер. Идите и молчите наконец.
- Ну, уж Лиза - фрезия, - куда ни шло. Но вы, - вы ужасно любимая, но
просто физия, - так же шёпотом ответил я ему.
- Эти китайчата будут до тех пор разводить свои китайские церемонии и
топтаться на месте, пока не опоздают, - сказал Ананда с таким весёлым
юмором, что мне представилось, будто его тонкое, музыкальное ухо уловило, о
чём мы шептались. Я не мог выдержать, залился смехом, которому ответил смех
сэра Уоми, отворившего дверь своей комнаты.
Увидав наши фигуры с горшками цветов, имевшие, вероятно, довольно
комичный вид, сэр Уоми сказал: - Да это целая свадьба! - Он ласково ввёл нас
в комнату, взял у каждого цветок и обоих обнял, благодаря и говоря, что
разведёт по клумбе фрезии в своём саду, присвоив им название морской и
сухопутной.
Очень внимательно осмотрев цветы, сэр Уоми позвал своего человека и
вместе с ним упаковал их в нашу корзинку, обильно полив водой и цветы, и
прикрывавшую их траву, приказав завернуть корзинку в несколько слоев бумаги
и в грубое мокрое полотно. Слуга исполнил приказание и вместе с вынырнувшим
откуда-то Верзилой, взявшим чемодан, пошёл на пристань.
Много народа было здесь. Были и такие, кого я совсем не знал; кое-кого
видел мельком; а из хорошо знакомых присутствовали только турки, Строганов и
князь.
Для каждого у сэра Уоми находилось ласковое слово. Мне он сказал:
- Ищи радостно, - и всё ответит тебе. Цельность чувства и мысли скорее
всего приведут тебя к Флорентийцу. О брате не беспокойся. Выработай ровное
отношение к нему. Наль - не Анна.
Я приник к его руке, ошеломленный этими словами, служившими ответом на
самые затаённые мои мысли.
Все проводили сэра Уоми до коляски, в неё сели И., Ананда и Хава. Я
спросил И., не навестить ли нам с капитаном Жанну, на что он ответил
одобрением, сказав, что зайдёт с Анандой за нами.
Экипаж завернул за угол и скрылся из глаз. Вздох сожаления вырвался у
всех, а князь плакал, как ребёнок. Я подошёл к нему и предложил пойти с нами
к Жанне, говоря, что туда приедут И. с Анандой, как только проводят сэра
Уоми.
Он согласился, попросил подождать его несколько минут, видимо
обрадовавшись случаю не оставаться сейчас дома. Я понимал его состояние,
потому что у самого горла ощутил рыдание и подавил его с большим трудом. Как
ум ни говорил мне, что надо сделать над собой усилие и перейти в иное, не
унылое настроение, - ощущение моё снова было близким к тому, что я испытывал
в комнате брата, сжигая письма.
- Какая страшная вещь - разлука, - услышал я голос капитана, как бы
отголосок собственной мысли.
- Да. Надо что-то понять, какой-то ещё неведомый нам смысл всего
происходящего. Научиться воспринимать всё так, как говорит и делает сэр
Уоми: "Не тот день считай счастливым, который тебе принёс что-то приятное; а
тот, когда ты отдал людям свет своего сердца". Но мне до этого ещё так
далеко, - сказал я со вздохом.
- Для тебя далеко, - задумчиво ответил мне капитан, - а для меня, боюсь,
и вовсе недостижимо.
Князь вышел к нам, извиняясь, что заставил ждать и мы пошли по знойным,
как раскалённая печь, улицам, ища тени, что мало, впрочем, помогало.
В магазине мы застали обеденный, - или вернее, связанный с жарой, как
всюду в Константинополе, - перерыв. Анна сидела внизу у шкафа, в кресле, за
работой, а Жанна всё ещё лежала наверху, хотя уже поднималась ненадолго и
пыталась работать.
Анна была бледна, она похудела. Но в глазах её уже не было убитого
выражения и того отчаяния, какое я видел в них здесь же, во время разговора
с сэром Уоми.
На низкий поклон капитана она приветливо улыбнулась и протянула ему левую
руку, говоря, что не может оставить зажатых в правой руке цветов.
Он почтительно поцеловал эту дивную руку со сверкавшим на ней браслетом.
"Боже мой, - думал я. - Как страдание и соприкосновение с людьми, одарёнными
силами высшего знания, меняют людей! Ещё так недавно я видел эту гордую
красавицу возмущённой откровенным мужским восхищением капитана. И он,
стоящий перед нею сейчас так уважительно, с такими кроткими и добрыми
глазами, - да куда же подевались капитантигр и Анна с иконы? Тех уже нет;
нет до основания; а живут новые, - вместо тех, умерших".
Я превратился в "Лёвушку-лови ворон", мысли закипели в моей голове,
наскакивая друг на друга, одна другую опрокидывая, не доходя ни в чём до
конца, - точно решая вопрос, лучше ли, надо ли, так меняясь, - умирать
людям, превращаясь в совершенно иные существа? Зачем?
Мне казалось, я вижу и слышу вопли и стоны тысяч душ, носящихся среди
хаоса и оплакивающих свои заблуждения, непоправимые ошибки и молящих о
помощи.
- Левушка, что с вами? - услышал я нежный и слабый голосок Жанны.
- Ах, это вы, Жанна? - вздрогнул я, опомнившись. - Я хотел к вам
подняться, да, по обыкновению, задумался и тем вынудил вас спуститься вниз,
- ответил я, здороваясь с Жанной.
- О, это ничего. Князь мне помог сойти. Ах, Левушка, как же вы
переменились после болезни. Вы ничуть не похожи на господина младшего
доктора, который утешал меня на пароходе. Дети спят, а то, пожалуй, они бы
вас сейчас и не узнали. Вы совсем, совсем другой; только я не умею сказать и
объяснить, в чём перемена, - говорила Жанна, усаживая меня и князя в углу
магазина.
- Всегда кажется, что переменились люди, которых видим, потому что в
самом себе перемену человек замечает с трудом. И только если что-нибудь
огромное входит в его жизнь, - только тогда он отдаёт себе отчёт, как он
переменился, как выросли его силы и освободился дух.
Вы, Жанна, кажетесь мне не только изменившейся, но вы точно сгорели; и
вместо прежней Жанны я вижу страдающее существо. Что с вами, дорогая? Ведь
нет никаких причин так тосковать и плакать, - нежно целуя крохотную, детскую
ручку Жанны, сказал я.
- Ах, если бы вы знали, вы бы не целовали этой руки, - вытирая катившиеся
слёзы, ответила мне Жанна. - И перед князем я виновата, и перед Анной, и
перед И., ах, что я только наделала и как мне теперь всё это исправить? -
сквозь слёзы бормотала бедняжка. - Я бы уже была здорова, если бы раскаяние
меня не грызло. Нигде не нахожу себе покоя. Только когда лежу в кровати, -
может, от полога, которым доктор И. закрыл мой уголок, веет на меня
успокоением. Когда мне бывает очень плохо, я прижмусь к нему лицом - и
станет на сердце тихо!
Я случайно взглянул на Анну и поразился перемене в ней, Склонившись
вперёд, глядя неотрывно на Жанну, точно умоляя её замолчать, она сжимала в
руках работу, а слёзы капали на её грудь одна за другой. Я понял, какая мука
была в ней, как она оплакивала предназначавшийся ей и не полученный хитон,
наш отъезд без неё и своё неверное в эту минуту поведение.
- Анна, - крикнул я, не будучи в силах выдержать её муки. - Отсрочка - не
значит потеря. Анна, не плачьте, я не в силах видеть этих слёз; я знаю, что
значит в тоске безумно рыдать, словно на кладбище.
Не думайте сейчас о себе. Думайте об Ананде; о том огромном горе,
разочаровании и ответе его за вашу ошибку, которые легли на него, - упав
перед ней на колени, говорил я. - Скоро, сейчас, Ананда и И. придут сюда.
Неужели возможно встретить их таким убийственным унынием, после того как они
проводили сэра Уоми? Неужели любовь, благодарность и радость, что они живут
сейчас с нами, могут выражаться только в слезах о себе.
- Встаньте, Левушка, - обнимая меня, сказала Анна. - Вы глубоко правы.
Только горькая мысль об одной себе заставила меня опять плакать. А между
тем, я уже всё поняла, и всё благословила, и всё приняла.
Сядьте здесь возле меня на минуту, дружок Левушка. Поверьте, я уже утихла
внутри. Это отголосок бури, с которым вы вовремя помогли мне справиться.
Много лет я думала, что в сердце моём живёт одна светлая любовь. Я
убедилась, что там ещё лежала, свернувшись, змея ревности и сомнений.
Слава Богу, что она развернулась и раскрыла мне глаза. Ананда получил
удар, но всё же смог удержать меня возле себя так, чтобы я не выпустила его
руки из своей. Вы напомнили мне, что мои слёзы задевают всё его существо,
что он их ощущает, как слёзы гноя и крови. Я больше плакать не буду; вас
благодарю за ваши слова, они помогли мне.
Она вытерла глаза, подошла к Жанне и, нежно её обняв, вытерла и её слёзы
платком сэра Уоми.
Надрыв, который я пережил, почти лишил меня чувств. Я неподвижно сидел в
кресле; сердце моё билось, как молот; в спине, по всему позвоночнику точно
бежал огонь; я с трудом дышал и, как мне казалось, падал в пропасть.
- Левушка, ты всех здесь напугал, - услышал я голос Ананды и увидел его
возле себя. - Выпей-ка вот это; я думал, что ты сильнее; а ты всё ещё слаб,
- и он подал мне рюмку с каплями.
Вскоре я совсем пришёл в себя, спросил, где И., и узнав, что он прошёл к
Строганову и вскоре тоже будет здесь, совсем успокоился.
Я обвёл всех глазами, заметил, что Хава пристально смотрит на меня, в то
время как все остальные имеют смущённый вид. Я взял руку Ананды, неожиданно
для него поднёс её к губам и сказал:
- Простите мне, Ананда, Я немного половиворонил, чем всех расстроил и
привёл в такое состояние, что они теперь больше похожи на утопленников. Вот,
вы тоже думали, что я крепче; и я обманул ваше доверие. Это мне очень
больно; я постараюсь быть сильнее. Но ведь это всё пошло от вашей дервишской
шапки, - улыбнулся я.
- Нет, мой мальчик, ничьего доверия ты не обманул. И никто здесь не мог
обмануть и не обманул меня. Всё, что вышло не так, как я предполагал,
совершилось только потому, что я был в старинном долгу и хотел поскорее
вернуть его сторицей. Я не понял, что не следует так ускоренно двигать людей
вперёд. Зов даётся однажды; я же дал его дважды, за что и понесу теперь
ответ.
Я не всё понял. Какой, когда и зачем даётся зов? Но я понял, что он дал
его вторично Анне и что этого не надо было делать.
Голос Ананды - и всегда неповторимо прекрасный - нёс в себе на этот раз
такую нежность, утешение, такую простую доброту, что все утихли, всем стало
легко, чисто, радостно. Лица у всех прояснились и стали добрыми. Каждый
точно вобрал в себя кусочек энергии самого Ананды, и когда через некоторое
время вошли И. и Строганов, - ни на одном лице уже не было ни тени уныния и
слёз.
Разбившись кучками, я и Жанна, князь и И., капитан и Строганов, Анна и
Ананда, - все как будто окрылённые и обновленные, обменивались простыми
словами; но слова эти получали какой-то новый смысл от сияния и мира в
каждом сердце.
- Друзья мои. Через день нас покинут капитан и Хава. Завтра мне хотелось
бы, прощаясь, угостить их музыкой. Можно ли располагать вашим залом, Анна? -
спросил Ананда.
- Как можете вы спрашивать об этом? Ваши песни и игра всем несут столько
счастья! Мне же сэр Уоми велел играть и петь людям как можно больше. А уж о
восторге музицировать с вами я и не говорю, - ответила она.
Перерыв в работе закончился. Радуясь завтрашней музыке, мы покинули
магазин, где с его хозяйками остался только Борис Федорович.
И. с Анандой и князем не смущались зноем и шли довольно быстро, оставив
нас с капитаном далеко позади. Я еле двигался; зной, к которому я ещё не
привык, всего меня истомил, а капитан остался вместе со мной, желая что-то
сказать. Когда расстояние между нами и нашими друзьями увеличилось
настолько, что расслышать нас было нельзя, он сказал:
- У меня к вам просьба. Я получил сейчас из дома так много денег, что мне
их некуда девать. Я хочу часть отдать Жанне - с тем условием, чтобы она
никогда не узнала, кто их ей дал. Я знаю, что И. обеспечил ей первые годы
работы; знаю и то, что княгиня, до некоторой степени, позаботилась о детях.
Но мне хотелось бы влить уверенность в это бедное существо, которое
страдает, страдало и, не знаю почему, как и откуда, но я ясно это сознаю, -
будет ещё очень много страдать.
За свою скитальческую жизнь я повидал такие существа, - по какимто,
неуловимым для моего понимания законам, - страдающие всю жизнь, даже когда
на это нет особых, всем видимых причин.
Сам я уже не успею положить в банк на её имя деньги, так как эта операция
займёт не менее двух часов. А дел у меня - ведь я прогулял почти весь день
сегодня - будет масса.
Вторую же часть денег я прошу вас взять себе. И если встретите людей,
которым моя помощь будет оказана вашими руками, - я буду очень счастлив.
Ну, вот мы и у калитки. До свидания, дружок Левушка. По всей вероятности,
мы увидимся только завтра вечером у Анны. Возьмите деньги.
Он сунул мне в руки свёрток, довольно небрежно завёрнутый в бумагу, и
мигом скрылся.
В комнате я застал И., рекомендовавшего мне освежиться душем. Но я
чувствовал такое сильное утомление, что еле добрел до кресла и сел в полном
изнеможении, нелепо держа свёрток в руках и не зная, что с ним делать.
На вопрос И., почему я не положу куда-нибудь свой свёрток, я рассказал,
что это деньги капитана и как он велел ими распорядиться. При этом я передал
всё, что думал капитан о Жанне.
- Молодец твой капитан, Левушка. Что касается денег для Жанны лично, - то
он предупредил желание сэра Уоми, который велел мне обеспечить её. Как
капитан угадал мысль сэра Уоми о фрезиях, так и вторую его мысль привёл в
действие, никем к тому не побуждаемый!
Что касается денег, отданных в полное твоё распоряжение, - думаю, что
капитан хотел их подарить тебе, дружок, чтобы и ты чувствовал себя
независимым в дальнейшем, пока сам не заработаешь себе на жизнь.
- О нет, дорогой И., капитан в очень простых отношениях со мною. И если
бы он хотел дать их лично мне, - он поступил бы, как молодой Али, оставив их
в письме. У меня нет сомнений в этом, и лично себе я бы их и не взял
никогда. Думаю, что я слишком неопытен и, быть может, не сумею распорядиться
ими как следует.
Но - при вас - и это отпадает. Одно только ясно мне, что деньги эти я
употреблю - во имя Лизы и Анны - на покупку инструментов талантливым
беднякам-музыкантам, если таких встречу до нового свидания с капитаном. Если
же не встречу или вы не укажете мне иного им применения, - деньги вернутся к
нему. И я очень хотел бы, Лоллион, услышать об этом ваше мнение.
- Поступи, как знаешь, дружок. Запретов тут быть не может. Но почему ты
решил, что не оставишь себе этих денег? Разве твой брат не мог бы нуждаться
в них?
- Мой брат - мужчина и чрезвычайно благородный человек. Если он решил
жениться, - значит, он не настолько беден, чтобы не иметь возможности
обеспечить жену. А если бы я узнал, что он нуждается, то пошёл бы в какую
угодно тяжёлую кабалу, но послал бы ему только то, что смог заработать сам.
Я и так в бесконечном долгу у вас, у Флорентийца и у молодого Али.
Конечно, я в долгу и у брата. Но если я могу ещё рассчитывать возвратить ему
свой долг, то уж вам - я никогда не смогу вернуть и сотой доли.
- Всё это предрассудок, Левушка. Человек закрепощает себя долгами и
обязанностями. Иногда он настолько тонет в мыслях о своих нравственных
долгах, что положительно похож на раба, подгоняемого со всех сторон плёткой
долга. А смысл жизни - J в освобождении. Только то из добрых дел достигает
творческого результата, что сделано легко и просто.
Принимай всё, что посылает лично тебе жизнь; совершенствуйся, учись и
рассматривай себя как канал, как соединительное звено между нами, которых ты
ставишь так высоко, и людьми, которым сострадаешь. Передавай, разбрасывай
полной горстью всем встреченным всё то, что поймёшь от нас и через нас. Всё
высокое, чего коснёшься, неси земле; и выполнишь свою задачу жизни. Но то
будет не тяжкий и скучный долг добродетели, а радость и мир твоей
собственной звенящей любви.
- Далеко ещё, Лоллион, мне до всей той мудрости, которую я слышу и вижу в
вас. Я самых пропетых вещей не умею делать. Всё раздражает меня. Иногда даю
себе слово помнить о вас, о Флорентийце, поступать так, как будто бы вы
стоите рядом, - и при первой же неприятности споткнусь, разгорячусь - и всё
полетело вверх дном.
- Пока ты будешь повторять себе, - от ума, - что я рядом с тобой, - твоё
самообладание будет подобно пороховой бочке. Но как только ты почувствуешь,
что сердце твоё живёт в моём и моё - в твоём, что рука твоя в моей руке, -
ты уже и думать не будешь о самообладании как о самоцели. Ты будешь
вырабатывать его, чтобы всегда быть готовым выполнить возложенную на тебя
задачу. И времени думать о себе у тебя не будет... И. помолчал, думая о
чём-то, и продолжал: - Сегодня мы с тобой не будем обедать с князем,
которому надо обо многом переговорить с Анандой. Если ты отдохнул, мы можем
поехать с тобой к нашему другукондитеру, заказать ему торт к завтрашнему
вечеру и у него же поесть. Но предварительно мы заехали бы в банк: у меня
там есть знакомый, который быстро сделает нам всё, - и уже завтра Жанна
будет извещена о том, что она владелица некоего состояния. При её
французской буржуазной психологии это будет огромным для неё облегчением в
жизни.
Я был очень благодарен И. за его неизменную доброту. У меня вертелся на
языке вопрос о Генри, о Браццано: хотел бы я спросить коечто о Хаве, - но ни
о чём не спросил, побежал в душ, и вскоре мы уже были в огромном зале банка,
где сотни вращающихся под потолком вееров не могли умерить жары.
Одна часть денег была положена на имя Жанны, с правом пользоваться ими
как угодно. Вторая была переведена на моё имя по адресу, указанному И., с
какими-то мудрёными индийскими названиями, никогда мною не слышанными.
Пока мы сидели в банке, ожидая исполнения нашего заказа, я жаловался И.,
что ничего не могу подарить капитану, давшему мне на память такое
великолепное кольцо.
- Не горюй об этом. Капитан очень счастливый человек. Он получил от
Ананды кольцо как залог их вечной дружбы. Ананде капитан вернул вещь,
имеющую для него очень большое значение. Вообще теперь путь капитана не
будет одиноким, и Ананда всегда подаст ему помощь.
Тебе же я могу вручить платок сэра Уоми, точно такой же, какой получила
Анна. Если хочешь, - подари ему и заверни в него книжку, которую я тебе дам.
Ты можешь написать ему письмо и положить всё к нему на стол. Он вернётся и
будет радоваться этому подарку больше, чем всем драгоценностям, которые ты
мог бы ему подарить.
Я от всей души поблагодарил И., сказав только: "Опять всё от вас!"
Через некоторое время нас вызвали к кассовому окошку, всё было оформлено,
и мы пошли к кондитеру, покинув банк почти в минуту его закрытия.
На улице уже не было удушливой жары, слегка потянуло влагой с моря, - и я
ожил.
- Трудно тебе будет привыкать к климату Индии, Левушка. Надо будет
снестись с Флорентийцем и получить указания, как закалить твоё здоровье, -
задумчиво сказал И., беря меня под руку.
- Велел мне сэр Уоми ездить верхом, заниматься гимнастикой и боксом, а
моя вторая болезнь всё перевернула, - ответил я.
Дойдя до кондитерской, мы отдали хозяину наш заказ на завтра. Я просил
его приготовить непременно такой же торт, какой был сделан для
принца-мудреца. Накормив нас опять на том же уединённом балконе, хозяин
сообщил новость, взбудоражившую Константинополь.
На этой неделе произошли невероятные события. Один из самых больших
богачей города, некто Браццано, и около десяти его приятелей - таких же
биржевых воротил, державших в своих руках весь торговый Константинополь,
оказались шайкой злодеев, объявили себя банкротами и разорили тем самым
половину города, в том числе и некоторых друзей кондитера. Часть злодеев
успела бежать, часть арестована; а где находится главарь их, Браццано, никто
пока не знает.
Мы выслушали его рассказ, посочувствовали горю его приятелей и вернулись
домой.
Мысли о Браццано и слова сэра Уоми о том, что мой поцелуй перенёс силу
мирового закона пощады в его ужасную жизнь, не давали мне покоя. Я опять
стал внутренне раздражаться от обилия каких-то таинственных событий и готов
был крикнуть: "Я ненавижу тайны", - как услышал голос И.:
- Левушка, не всё то тайна, чего ты ещё не понимаешь. Но если ты
собираешься обрадовать милого капитана и написать ему письмо, то в состоянии
раздражения, в которое ты впал, ничего не только радостного, но и просто
путного не сделаешь.
Возьми мою руку, почувствуй мою к тебе любовь и постарайся, вместе с этим
платком сэра Уоми, передать всю свою чистую и верную дружбу капитану.
Приготовь в своей душе такое же тщательно прибранное рабочее место, как
это сделал на твоём столе капитан, поставив тебе цветы, которых ты до сих
пор не заметил.
Пиши ему не письмо, обдумывая стиль и каждое слово. А брось ему цветок
твоей молодой души, полной порыва той высокой любви, которая заставила тебя
дать поцелуй падшему, но разбитому и униженному существу.
Дай капитану такой же прощальный привет, как давали тебе его и
Флорентиец, и сэр Уоми. Они думали только о тебе. Думай и ты только о нём.
Постарайся войти в его положение; подумай о предстоящей его жизни и
представь себя в таких же обстоятельствах.
Любовь к человеку поведёт твоё перо с таким тактом, что капитан поймёт и
увидит в лице твоём друга не временного, в зависимости от меняющихся
условий; а друга неизменно верного, готового явиться на помощь по первому
зову и разделить все несчастья или всю радость.
И. стоял, обнимая меня, голос его звучал так ласково. Я точно растворился
в каком-то покое, радости, благоговении. Всё мелкое, ничтожное отошло прочь.
Я увидел самый высокий, скрытый от всех, храм человеческого сердца, о
котором не говорят, но который движет и животворит всё, что ему встречается.
Мне стало хорошо. Я взял из рук И. синий платок, пошёл в его комнату за
обещанной книгой и вернулся к себе, чтобы сесть за письмо.
Не много писем писал я на своём веку с такой радостью и с такой умилённой
душой, как писал в этот раз капитану. Точно само моё сердце водило моим
пером, так легко и весело я писал.
"Мой дорогой друг, мой храбрый капитан, который ещё ни разу в жизни не
любил до конца, не был ни верен, ни бесстрашен до конца, - писал я. - В эту
минуту, когда я переживаю разлуку с Вами, - и кто может знать, как долго
продлится она, - сердце моё открыто Вам действительно до конца. И все мысли
моей ловиворонной головы, как и все силы сердца, принадлежат в эту минуту
Вам одному.
Пытки разлуки, так томящей людей, пытки неизвестности, заставляющей
оплакивать любимое существо, покидающее нас для нового периода неведомой
жизни, - не существует для меня.
Я знаю, что как бы ни разлучила нас жизнь и куда бы ни забросила она
каждого из нас, - Ваш образ для меня не страница жизни, не её эпизод. Но Вы
мой вечный спутник, доброта и любовь которого - так незаслуженно и так
великодушно мне отданные - вызвали во мне ответную дружескую любовь,
верность которой сохраню и навсегда, и до конца.
Я не могу сейчас определить, как и чем я мог бы отплатить Вам
сколько-нибудь за всю Вашу нежность и баловство. Но я знаю твёрдо, что куда
бы и когда бы Вы меня ни вызвали, - если моя маленькая помощь Вам
понадобится, - я буду подле Вас.
Ваше желание относительно Жанны уже исполнено. И завтра она будет
владелицей своего капитала, за что - я не сомневаюсь - боги воздадут Вам
должное тоже "до конца".
Вторая часть денег, отданная Вами в моё личное распоряжение, назначается
мною для помощи бедным музыкальным талантам. Во имя Лизы и Анны, как бы я
хотел когда-нибудь услышать Лизу, я буду покупать инструменты и помогать
учиться юным талантам Вашим именем, капитан.
Я не ручаюсь, что, обнимая Вас, держа Ваши тонкие, прекрасные руки в
своих при нашей разлуке, - я не заплачу. Но это будут только слёзы
балованного Вами ребёнка, теряющего своего снисходительного и ласкового
покровителя.
Тот же мужчина, который Вам пишет сейчас, благоговейно целует платок сэра
Уоми, который просит Вас принять на память, как и книгу И. И этот же
друг-мужчина говорит Вам: между нами нет разлуки. Есть один и тот же путь,
на котором мы будем сходиться и расходиться, но верность сердца будет жить
до конца. Ваш Левушка-лови ворон".
Я запечатал письмо, завернул книгу И. в платок и обернул в
очаровательную, мягкую, гофрированную и блестящую, как шёлк,
константинопольскую бумагу, обвязал ленточкой, заткнул за неё самые лучшие,
белую и красную, из роз капитана и отнёс к нему в комнату, положив свёрток
на ночной столик.
Спать мне не хотелось. Я вышел на балкон и стал думать о сэре Уоми. Как и
где он теперь? Как едут с ним и доедут ли фрезии капитана? Посадит ли он их
в своём саду?
Через несколько минут ко мне вышел И. и предложил пройтись. Мы спустились
в тихий сад, кругом сверкали зарницы и вдали уже погромыхивал гром. Всё же
мы успели подышать освеженным воздухом, поговорили о планах
...Поділитися у соцмережах
