Жанр: Эзотерика
Две жизни
...радостно мне
улыбаясь, сам дал мне питье, поблагодарил турка за ночное дежурство, а меня
за то, что я так быстро победил свой глубокий обморок.
Я, к своему удивлению, теперь всё решительно помнил. Я не чувствовал
больше слабости, зато во мне проснулся такой волчий аппетит, что я стал
просить есть, а также пропустить свет в комнату, как можно больше света.
Турок развёл руками, смеясь, раздвинул шторы, так что я даже зажмурился
от нахлынувшего света, и прибавил, что капитан-то был прав, считая меня
каверзным мальчишкой.
- Я чуть ли не оплакивал его всю ночь. Напросился в братья милосердия,
гордясь тем, что выхаживай умирающего, а он взял да и отнял у меня все
привилегии. Прикажете кормить этого волка? - спросил он.
- Я схожу к Ананде и спрошу, чем кормить его волчью светлость, -
рассмеялся И. - А вы, может быть, не откажетесь помочь ему умыться. Чур, не
вставать, - прибавил он, грозя мне пальцем. - Пока я не вернусь с Анандой,
считай себя безнадёжно больным и принимай заботы Джел-Мабеда со свойственной
больным грацией.
Он быстро вышел, а я принялся за свой туалет, поразив худобой не только
турка, но и самого себя. Я и не представлял, что можно так высохнуть за две
недели. Турок покачивал годовой, бормоча:
~ - Вот и корми этого аскета. Неужели можно жить одной кожей и костями?
Я требовал зеркало, уверяя, что иначе не могу расчесать отросшие кудри,
но Джел-Мабед его мне не давал, уверяя, в свою очередь, что зеркало я съесть
не могу, а сейчас важно только одно: хорошо кушать.
Не успели мы доспорить, как оба доктора уже стояли рядом, смеясь и
спрашивая, решил, ли я наконец, что для меня важнее: еда или красота?
Я не дал ответа, а жадно потянулся к чашке, которую И. держал в руках.
Турок очень одобрил такое практичное решение вопроса и вызвался пойти к
повару заказать завтрак.
Когда он ушёл с наставлениями И., я сказал Ананде, что совсем здоров и
мог бы уже встать. Ананда согласился и даже позволил выйти на балкон, но к
вечеру, когда спадёт жара, и с условием: съесть первый завтрак в постели, а
потом пролежать три часа в полутьме. Если же через три часа он найдёт меня в
полном самообладании, ничем не раздражённым и крепким, - он разрешит мне
встать. А завтра вечером сам осторожно сведёт в зал послушать музыку. Я был
в восторге.
- Вы можете быть более чем уверены в непоколебимом моём спокойствии, так
как я больше всего на свете хочу послушать вас и Анну. Я даю вам слово быть
спокойным, а слово своё я держать умею. И вообще считаю, что если бы не ваша
дервишская шапка, я бы не закричал вчера. Это она раздавила мне однажды
мозги, и я стал так по-детски глуп. Стоило мне сказать Генри, что я не желаю
видеть никого дня три, пока не отъемся и не стану походить на человека, -
ничего бы и не случилось. А вот шапка подвела.
- Да, вскоре ты убедишься воочию, друг, что значит зловещая шапка. И
какой ещё зловещей она может быть; как иногда вообще может быть вредной иная
подаренная или носимая на себе чужая вещь, - очень серьёзно сказал Ананда. -
Надетая на человека злою рукой, вещь может лишить не только разума, но и
жизни.
Я не понял тогда его слов. Но сколько в них было правды, в этом я
действительно убедился через несколько дней.
Мои друзья, напоив меня приятно шипевшим, освежившим точно жизненный
эликсир, питьем, ушли, оставив нас с турком завтракать. Турок потчевал меня,
пока я не наелся до отвала, но не забывал и себя.
Я должен был отдать дань степени прозорливости Ананды. После завтрака я
захотел спать, захотел полутьмы. Турок задёрнул шторы, улёгся на диван, и мы
оба блаженно заснули.
Второй день моего выздоровления прошёл вполне благополучно. Изредка я
поглядывал на конверт и свёрток капитана, но даже в мыслях у меня не
мелькало ослушаться Ананды. И музыки я ждал, конечно жадно ждал. Но в этом
моём ожидании уже не было той страстности, с которой я жил до сих пор и
которая, как на качелях, постоянно вталкивала меня в раздражение. Точно в
самом деле я выплакал часть своего существа в тех потрясающих слезах,
которые проливал в тайной комнате Ананды.
Мне очень хотелось знать, где Генри, так как комната капитана была теперь
пуста. Не менее горячо я хотел знать, как живут князь и княгиня, что
делается в магазине Жанны и как идёт жизнь Строгановых. Если бы Генри или
князь были со мной, я мог бы их обо всём расспросить. Но спрашивать о
чём-нибудь у И. я не хотел и не смел, если он сам считал нужным молчать.
Весь день я провёл один. Вопрос, который поставил передо мной Ананда,
вопрос беспрекословного повиновения, о который всё спотыкался Генри, меня
даже не волновал. По всей вероятности - по сравнению с Генри, - я так мало
знал и был так значительно менее его талантлив, с одной стороны; и так
наглядно видел вершины человеческой доброты, благородства, силы в людях,
подобных Али, Флорентийцу, И., Ананде - с другой, что мне и в голову не
приходило сомневаться в своём, весьма скромном, месте во вселенной по
сравнению с ними и их знаниями.
Чем больше я постигал высокий путь жизни моих друзей, тем смиреннее и
благодарнее относился к их любви и заботам.
За этими размышлениями застал меня И., которому я так обрадовался, что
снова, как ребёнок, бросился ему на шею.
- До чего ты смешноватенький, мой милый Левушка, на тебе только анатомию
скелета изучать! И ты совершенно изменился. Несмотря на ещё детскую
угловатость, ты вырос и возмужал. У тебя совсем новое выражение лица. Тебя
не только Анна и Жанна - каждая по-своему - не узнают, тебя и Флорентиец не
узнает, - нежно обнимая меня и гладя мои кудри, говорил И.
Мы сели с ним обедать, и он рассказал мне, что дела княгини блестящи.
Благодаря усилиям Ананды совершилось то, на что он один никогда не решился
бы. Ананда снёсся со своим дядей и получил разрешение применить его метод
лечения, в результате которого княгиня ходит не хуже, а лучше, чем ходила до
болезни, хотя метод был очень рискованным.
На мой вопрос, помнит ли княгиня, о чём говорил ей И. в первые дни её
воскресения, помнит ли, как она крикнула: "Прощение", - И. сказал, что дня
два назад, когда завершился раздел её имущества с сыном и адвокаты, вполне
довольные, уехали в Москву, она сама просила Ананду и И. уделить ей время
для разговора.
Он не говорил подробно, в чём заключался этот разговор. Но сказал, что
теперь у княгини исчез её безумный страх смерти. Отношение её к окружающим,
которое, само собою, уже во время болезни стало меняться, теперь изменилось
так, как её естественные седые волосы сменили рыжий парик, а обычное
старческое лицо выступило из-под прежней размалёванной маски. Мысли её
вырвались из железных тенет жадности и скупости, и она впервые увидела и
поверила, что не всё в мире покупается и продаётся.
- Всё же мне очень жаль князя. Как бы он ни проникся смыслом жизни, -
старая жена - это такой ужас! - задумчиво сказал я.
И. усмехнулся и ответил, что задаст мне вопрос о счастье князя года через
три, когда мой жизненный опыт и знания продвинут меня далеко вперёд.
- Я вижу, что тебя не очень волнует вопрос беспрекословного повиновения,
- сказал И. со знакомыми мне искорками юмора в глазах.
- Нет, Лоллион. Этот вопрос меня вовсе не волнует; точно так же, как и
второй вопрос Ананды. Для меня нет и не может быть выбора, потому что самой
жизни без вас, без Флорентийца, без моего брата для меня уже быть не может.
Я и не заметил, какое место занял в моём сердце Флорентиец, и только в
разлуке с ним понял всю силу своей любви к нему. Я не успел осознать, каким
волшебством сэр Ут-Уоми тоже занял огромное место в моём сердце. Но как, за
что, когда и почему там воцарился ваш образ - это я знаю точно и приношу вам
благодарность всем своим преображенным существом; быть чем-нибудь вам
полезным, быть вам слугой, преданным учеником - вот самое моё великое
желание, самая затаённая мечта. И я больше чем когда-либо прежде страдаю,
думая о своей невежественности, невыдержанности, неопытности.
- Мой милый мальчик, чем выше и дальше каждый из нас идёт, тем яснее
видит, что предела в совершенствовании нет. И дело не в том, какой высоты и
какого предела ты достигнешь сегодня. А в том только, чтобы двигаться вперёд
в русле того вечного движения, которое и есть жизнь. И войти в него можно
только любовью. Если сегодня ты не украсил никому дня своей простой добротой
- твой день пропал. Ты не включился в вечное движение, которым жила сегодня
вселенная, ты отъединился от людей, а значит, не мог подняться по пути к
совершенству. Путь туда один: через любовь к человеку.
Разговор наш прервал Ананда, а у меня так много было ещё вопросов, и
беспокойство о Генри было не из последних.
- Я вижу, ты, Левушка, и в самом деле господин своему слову. В таком
прекрасном состоянии я даже не ожидал тебя найти, - такими были первые слова
Ананды. - Тебя смущает твоя худоба. Но... ты увидишь Анну и найдёшь, что и
она изменилась за это время разительно, так же как и её отец. Постарайся
быть очень воспитанным человеком и не подавай виду ни ему, ни ей, что ты
заметил в них печальную перемену и поражен ею.
- Я буду сама воспитанность и такт, - важно сказал я. - Хотя, признаться,
оба эти словечка - ещё из первых дней жизни с Флорентийцем - приносят мне
немало хлопот и волнений. Буду очень стараться, но обещать, что не сорвусь
случайно и не осрамлюсь, всё же не могу.
Мои друзья встали, чтобы идти в музыкальный зал. Помня слова Флорентийца,
я взял письмо и свёрток капитана и спрятал их в саквояж, а саквояж в свою
очередь сунул в шкаф. - От кого ты прячешь вещи? - спросил И. - Ни от кого.
Но Флорентиец велел никогда не оставлять дорогие мне вещи неубранными. Да и
вы меня не раз учили аккуратности, - ответил я И.
Он улыбнулся, но ничего не сказал. Ананда взял меня под руку, и мы пошли
в музыкальный зал.
Я чувствовал себя совсем хорошо, но спускаться по лестнице было довольно
трудно. Оба моих друга держали меня под руки, и всё же ноги мои сгибались с
трудом. Целую вечность, казалось, мы шли, пока, наконец, не добрались до
цели.
Зал был ещё пуст; через минуту вошёл туда князь со слугами, которые
зажгли лампы и люстру. Милое лицо князя, сияющее перед моей болезнью,
удивило меня озабоченностью и какой-то тоской.
Я хотел спросить, что с ним случилось. Но вовремя вспомнил, как должен
вести себя воспитанный человек.
Пока князь разговаривал у рояля с И. и Анандой, я сел в глубокое кресло у
стены и постарался сосредоточиться. Я даже удивился, как легко на этот раз
мне удалось собрать внимание. Я сразу же ощутил себя в атмосфере
Флорентийца, точно держал его руку в своей. И когда голос Ананды: "Левушка,
Анна идёт", привёл меня в чувство, я радостно встал и поспешил ей навстречу,
следуя за И., но ноги плохо меня слушались.
- Ты помнишь, Левушка, о чём говорил Ананда? - шепнул мне И.
- О да. Буду счастлив испытать своё самообладание, - ответил я.
Но когда я увидел Анну, с которой князь снял её всегдашний чёрный плащ, я
внутренне ахнул.
- Вы, наверное, не узнаёте меня, Анна, при моей теперешней худобе? -
сказал я, восторженно целуя обе её руки.
- Вы. Левушка, не худобой поражаете меня сейчас, а чем-то другим, чему я
ещё не нахожу определения. Но это отнюдь не физическое, а чтото духовное.
Как будто в вас просыпается какая-то новая сила, - сказала Анна.
- Да, а вот перед вами инвалид, - подавая мне руку, сказал Строганов. - У
меня был сильный припадок грудной жабы, из когтей которой еле вытащили меня
наши общие доктора. Признаться, сам я не надеялся уже увидеть этот дом и
послушать ещё раз музыку. Живите, живите полнее, мой дорогой литератор.
Сверлите своими острыми глазамишилами жизнь вокруг вас и подмечайте всё, что
таится в сердцах окружающих. Пуще всего бегите от компромиссов, особенно,
если они забрались в ваше сердце: "Коготок увяз, - всей птичке пропасть", -
задыхаясь говорил старик, очевидно вспоминая собственные переживания.
Взяв меня под руку, он тяжело и медленно стал двигаться к дивану,
стоявшему рядом с креслом, что я облюбовал. Не успели мы сесть, как в
комнату вошёл Генри и, поклонившись всем общим поклоном, отошёл в самый
дальний угол.
"Сколько причин для аханья было бы у меня, - подумал я, - если бы всё это
происходило до моей болезни".
Генри - и раньше худощавый - стал совсем худ, будто долго постился. Но он
не только осунулся, он изменился, точно в чём-то разочаровался, и помрачнел.
Очевидно, его душевный бунт не унимался, а нарастал.
Анна села за рояль, и я и вправду изумился перемене в ней. За этим же
роялем я видел её юной, остановившейся на семнадцатой весне. А сейчас я ясно
читал в ней все её двадцать пять лет. Не то чтобы её лицо прорезали морщины,
но вместо безмятежно доброго, спокойно ласкового облика той Анны, к которому
я уже привык, я видел страдающие глаза, горько и плотно сжатые,
подёргивающиеся губы, а время от времени точно какие-то молнии вылетали из
её глаз, - иначе я сказать не умею.
Отец её совсем не напоминал того весёлого и бодрого человека, который
месяц тому назад приходил к нам пить чай и устраивать судьбу Жанны.
- Мы перенесём вас в начало XVII века и начнём с Маттесона. Это монах.
Потом будут Бах и Гендель, - сказал Ананда.
Внезапно, с первыми же звуками, я увидел за роялем прежнюю Анну, ещё
более прелестную, ещё более вдохновенную, но не спокойную, как прежде, а
бурную, страстную, готовую взорваться каждую минуту.
Как и в прошлый раз, пели не струны под смычком Ананды, лился живой
человеческий голос, сметавший все преграды между сердцем и окружающей
жизнью. Голос его виолончели входил мне в душу, не бередя ран, а вливая силы
и мир.
Чудесные звуки сменяли друг друга, а я не замечал никого и ничего, кроме
лиц двух музыкантов. Не красота их и даже не вдохновение поражали меня
сегодня. Если в прошлый раз я ощутил их единение в экстазе творческого
порыва, то сегодня я сам участвовал в этом экстазе, сам творил новую,
какую-то неведомую молитву Божеству, каждым нервом участвуя в этих звуках.
Я не думал - как когда-то проезжая по улицам Москвы - верю ли я в Бога и
какой он, мой Бог, и в каких я с ним отношениях. Я нёс моего Бога в себе; я
жил во время этой музыки, молясь Ему, благословляя жизнь, всю, какая она
есть, и растворяясь в ней в блаженстве и благоговении.
Анна заиграла одна. Соната Бетховена, как буря, рвалась из-под её
пальцев. Я поднял голову и снова не узнал Анны. Вся преображенная, с
устремленными куда-то глазами, она, казалось, звала кого-то, кого не видели
мы; звала и играла кому-то, кто слушал её не здесь; из глаз её катились
слёзы, которых она не замечала... Но вот её слёзы высохли, в глазах
засветилось счастье, точно её услышали, сверкнула улыбка, отражая это
счастье, почти блаженство; звуки перешли в мягкую мелодию и смолкли...
В углу зала рыдал Генри, рыдал так же безутешно, как я в комнате Ананды.
Я хотел встать и подойти к нему, но увидел, что сам Ананда стоит возле
него и ласково гладит его по голове.
На этот раз ни Анна, ни Ананда не пели. Ананда сказал, что после такой
музыки можно только низко поклониться таланту, давшему нам высокие моменты
счастья, и разойтись.
Я всё смотрел на Анну. Что снова сталось с нею? Неужели её слёзы сожгли
скорбь сердца? Она снова стала носить на лице семнадцатую весну, снова лучи
доброты и какого-то обновления струились из глаз. Она подошла к отцу, нежно
обняла его и шепнула:
- Больше не волнуйся. Всё будет хорошо. Всё уже хорошо; а то, что ещё
будет, - это только неизбежное следствие, а не наказание Браццано.
Он, казалось, понял её - совершенно для меня непостижимые - слова,
просиял, поцеловал её и перевёл взгляд на подходившего к нам Ананду.
- Довольно вам страдать, Борис Федорович, - ласково, но, как мне
показалось, с некоторым упрёком сказал он. - Я вам всё время говорил, что
вас губит страх. И если бы вы верили мне на самом деле так, как говорите, вы
не были бы больны; и Анна так бы не страдала. Возьмите себя в руки. Ведь вы
сейчас совершенно здоровы, у вас нигде ничего не болит. Если бы мой дядя был
здесь, подле вас? Как бы вы взглянули в его светлое лицо? Разве вы не
обещали, что не допустите в сердце страх?
- Я очень виноват, очень виноват, - сказал, вздыхая, Строганов. - Но
когда дело идёт о моём единственном сокровище, об Анне, которой уже десять
дней грозит ужасная опасность, - поймите меня, Ананда, мой великий,
великодушный друг и защитник! Это единственное моё уязвимое место, где я не
в силах победить страх.
- Так вот и проходит жизнь людей, в постоянных заблуждениях. Оглянитесь
назад, на прожитые вами десять дней. Что случилось с нею? Она жива, здорова
и... счастлива сейчас. Разве не вы своими страхами и скорбью измучили её? И
если уж вы хотите знать... - Ананда замолчал на миг, как бы к чему-то
прислушиваясь... - то опасность грозила Анне - или, вернее, вам, так как вы
могли потерять её, - здесь, сейчас, когда она играла, а вы и не подозревали
об этом. Как и не подозреваете того, что вы сами, своим же страхом поставили
её у предела...
Ананда замолчал, нежно взял обе руки Анны в свои, поднёс их к губам,
улыбнулся, обнял её своей левой рукой и поцеловал в лоб.
- Нет места сомнениям в сердце верном. А когда они проникают в сердце,
происходит революция, разрушающая гармонию. Помни, друг Анна, что вторично
вырвать тебя из бури, в которую ты попала сейчас, к ней не готовая, - я уже
не смогу. Думай не о своих путях как о путях отречения; но о пути всех тебе
близких по духу, на котором ты - сила и мир, если живёшь в гармонии. Но если
в твоём сердце будут жить сомнение и половинчатость, рухнешь сама и увлечёшь
за собой своих любимых. Вслед за сомнениями вползает страх, а там... опять
попадёшь в ту бурю, где была сейчас, и, повторяю, - я уже не смогу вырвать
тебя из неё.
Он ещё раз поцеловал Анну в лоб. Только сейчас я заметил, как он бледен,
измучен, точно не Ананда стоял предо мною, а тень его.
Снова я ничего не понял, только защемило сердце. "Что могло так надорвать
силы Ананды? Почему на его гладком лбу поперечная морщина? Почему И. так
суров и скорбен?" - думал я.
Все эти вопросы остались без ответа, а в сердце моём удвоилась
преданность моим друзьям.
Никому не хотелось чая, но чтобы не обидеть радушного хозяина, мы выпили
по чашке и разошлись.
Я искал Генри, но он исчез. А мне так хотелось хоть чем-нибудь облегчить
его муку.
- У каждого - свой путь, - сказал мне Ананда, когда я столкнулся с ним у
двери. - Тебе сейчас - готовиться к ответу, его спрошу завтра. Если бы даже
Генри и захотел говорить с тобой до этого срока, - я запрещаю тебе это. Ты
видел, к чему ведёт непослушание. Ты смутно понял сейчас, куда уводит
сомнение. Отдай себе во всём отчёт, не ищи помощи ни в ком и решай свою
задачу в одиночестве.
Я пришёл в свою комнату. Я был счастлив. Ничто не разрывало мне сердце, я
знал своё решение; знал каждым нервом свой путь; во мне всё ликовало. Я знал
- я был спокоен.
Я хотел уже ложиться спать, как представил себе состояние Генри. Я очень
многое дал бы, чтобы его утешить; но голос внутри меня говорил, что я ничего
не сумею сделать сейчас для него, так как сам ещё слаб. И понял запрет
Ананды; это было желание оберечь нас обоих от лишних мучений без пользы для
кого бы то ни было.
Заперев дверь на ключ, я потушил свечу. Я твёрдо решил выполнить
приказание Ананды, призвал дорогое имя Флорентийца и лег, всем существом
чувствуя, что Генри непременно придёт ко мне сам.
И я не ошибся. Не успели затихнуть шаги Ананды и И., отправившихся
провожать Строгановых, как кто-то постучался в мою дверь. И сердце моё
ответно застучало.
Стук повторился; и всё затихло. Я, не знаю почему, подбежал к двери в
комнату И. и тоже запер её. Не успел я добежать до постели, как услышал звук
поворачиваемой ручки.
- Левушка, отоприте. У меня экстренная надобность. Скорее, мне надо
передать вам поручение невероятной важности. От этого зависит жизнь двоих
людей. Скорее, пока И. не вернулся, - слышал я задыхающийся голос Генри.
Я неподвижно, молча лежал. Если бы он говорил мне даже, что он горит, что
жизнь его зависит от нашего свидания, что я умру сам, всё равно я бы не
изменил Ананде и И. и не двинулся бы с места.
Генри принялся так сильно дёргать дверь, что я стал бояться, что он
сломает запор. Я тихо встал, надел халат и решил перейти в комнату капитана,
но тут услыхал, как открылась парадная дверь, и понял, что сейчас войдут мои
друзья.
Стучавший в дверь уже с остервенением, звавший меня громко и грубо, Генри
не услышал шагов И. и Ананды.
В комнате И. всё смолкло. Затем я услышал голос Ананды, говорившего на
незнакомом мне языке, потом торопливые шаги князя, спрашивающего, что это за
шум ему послышался. Потом снова всё смолкло, и через некоторое время я
услышал дорогой голос И.
- Ты можешь открыть дверь, Левушка?
Я открыл дверь; И. осветил свечой моё лицо, ласково улыбнулся и сказал:
- Первое испытание на верность ты выдержал, дорогой мой мальчик. Иди
дальше с той же честью и станешь другом и помощником тем, кого ты выбрал
себе идеалом.
ГЛАВА 22
НЕОЖИДАННЫЙ ПРИЕЗД СЭРА УОМИ И ПЕРВАЯ ВСТРЕЧА ЕГО С АННОЙ
На утро следующего дня, не успел я проснуться, как И. позвал меня к
Ананде.
Мы спустились вниз, было ещё не жарко, и я с восторгом вдыхал аромат
цветов, которые князь развёл во множестве.
Шум города доносился откуда-то издалека. Мне казалось, что это там, за
нашей оградой, мечутся люди и бушуют страсти, свиваются клубки страданий и
быстро исчезающего счастья. А здесь, подле И. и Ананды, живёт атмосфера
устойчивого мира.
Но тотчас мелькнуло в памяти измученное лицо Генри, его бешеный голос. Я
вздохнул и ещё раз прочувствовал утверждение И., что невозможно поднять
человека в иную атмосферу, если он не носит её в себе.
Первым, кого я увидел у Ананды, был Генри, уныло сидевший перед столом.
- Здравствуй, Левушка, - сказал мне Ананда. - Скажи, пожалуйста, почему
ты ночью не открыл Генри дверь, хотя он заклинал тебя это сделать, уверяя,
что двум людям грозит смерть?
- Только потому, что дал себе слово не нарушить верности вам. Ведь я
обещал вам ни с кем три дня не видеться. Только потому и письмо у него не
взял. И говори он мне, что сгорит в огне, если я ему не открою, - я всё
равно верил бы вам, а не ему; верил бы, что того, что знаете и можете вы, не
знает и не может Генри; хотя - в то же самое время - я совершенно уверен,
что Генри знает и может гораздо больше, чем знаю и могу я сам.
У меня не было и нет никаких сомнений. И если вы считаете, что я поступил
не так, прошу прощения. Но ослушаться ни вас, ни И., ни Флорентийца я всё
равно не могу.
Зная свою невежественность, я не осмелился бы судить о ваших
распоряжениях. А будучи спасённым вами от смерти, зная, как самоотверженно
откликнулись вы на зов Флорентийца помочь моему брату, - я из одного чувства
благодарности и преданности решился бы скорее разделить вашу печальную
судьбу, если бы такое могло случиться, нежели нарушить данное вам слово.
- Что ты скажешь мне. Генри? - спросил Ананда. Его голос меня потряс. Ни
один отец не мог бы так ласково, с таким состраданьем обратиться к
провинившемуся сыну. Я внутренне устыдился. Да, я гордился тем, что выполнил
свой урок, что не споткнулся об условность, видя существо дела. Да, я понял,
что действительно люблю своих высоких друзей и предан им. Ну а любил ли я
Генри? Голос Ананды, в котором не было ни капли упрёка, а одно только
бесконечное сострадание, показал мне, как именно должна звучать истинная
любовь.
Генри, за минуту до этого мрачный, поднял голову, посмотрел Ананде в
глаза и хрипло сказал:
- Сам не понимаю, как мог я дойти до такого состояния. - Я ведь тебе
говорил, чтобы ты не брал писем у Жанны. Я тебя предупреждал, чтобы ты не
знакомился с Браццано. Объяснил, что тебе - кармически с ним связанному -
придется ему помогать, но лишь тогда, когда ты поймёшь суть его злодеяний. Я
запретил тебе даже видеться с ним сейчас без меня или И., а ты пошёл к нему,
да ещё повёл с собой Жанну. - Нет, Жанна не переступала его порога.
- Только потому, что вас встретил Строганов и ты не посмел увести её из
магазина в рабочее время, - продолжал Ананда. - Но дело теперь не в этом.
Ты, Генри, потерял возможность кончить свои вековые счёты с этим человеком.
Ты мог, с нашей помощью, заплатить добром и любовью за то зло, что нанёс
когда-то этот человек тебе и твоей матери. И ты не вынес самого лёгкого из
испытаний, чтобы двинуться дальше.
Тебе надо сейчас расстаться со мной, но не потому, что я сержусь на тебя
или недоволен. Но просто потому, что в атмосфере тех вибраций, где живу я, в
колебаниях волн той частоты и высоты, где легко дышу я, - ты, с бунтом в
душе, жить не сможешь.
Выбрось письма, - они давят тебя. Рука, их писавшая, была во власти зла,
под гипнозом сильного, тёмного и лживого существа. Брось брелок, который
привесил тебе Браццано. Посмотри, во что превратилась голубая жемчужина,
которой ты так любовался.
Генри, до корней волос залитый краской стыда, вынул часы и с трудом,
дрожащими руками, отцепил круг из чёрного агата. Он собирался положить
брелок на стол,
...Поділитися у соцмережах
