Жанр: Эзотерика
Две жизни
...них как в
несомненную истину.
- Ах ты Господи, я совершенно об этом забыл! Сейчас побегу распорядиться,
- засуетился князь. - Но, Левушка, это поправить легко. А вот вещи те
проклятые всё лежат в комнате до сих пор. Я ношу ключ в кармане, чтобы никто
туда не вошёл. Ананда трогать не велел, и я боюсь его ослушаться.
Мы стояли перед крыльцом Ананды и, должно быть, имели вид заговорщиков,
потому что услышали его весёлый смех: - О чём вы так таинственно шепчетесь,
друзья? - О том, что лежит на полу, - ответил я.
Лицо Ананды стало серьёзно, он бросил нам: "Подождите" и вернулся к сэру
Уоми. Прошло, вероятно, минут десять. Князь успел распорядиться насчёт дыни
и вернуться назад, раньше чем на крыльце показались оба наших друга.
- Не волнуйтесь, князь. Конечно, всё это очень неприятно, но страшного
для вас и вашего дома здесь нет ничего. Вот я вижу у стены стоит лопата.
Возьмите её с собой, она нам пригодится, - сказал сэр Уоми князю.
Князь очень удивился, но не сказал ничего и взял лопату. Через несколько
минут мы были в комнате и остановились возле сверкавшего на полу розового
браслета и узкого ножа. Сэр Уоми, взяв у князя лопату, подобрал на неё обе
вещи, достал из кармана коробочку вроде табакерки и высыпал из неё какой-то
жёлтый порошок, густо покрывший браслет и нож.
- Отойдите, Левушка, станьте за моей спиной, - сказал мне сэр Уоми. - А
вы, князь, спрячьтесь за Анандой.
Когда мы исполнили его приказание, он поднёс спичку к лопате и
отодвинулся.
Порошок ярко вспыхнул, вскоре послышались шипение и треск, а потом, точно
разбитое стекло, с каким-то стоном разлетелся вдребезги нож. Дым и смрад
разошлись по всей комнате, и Ананда во всю ширь распахнул дверь на балкон.
- Вот и всё. Теперь эти вещи ни для кого больше не опасны, Бедный
Браццано решил, что он колдун и владеет тайнами средневековья, обладающими
несокрушимой силой. И, как всегда, при встрече с истинным знанием все злые
тайны, не представляющие ничего другого, кроме гипноза той или иной силы,
разлетаются в прах, - задумчиво обводя нас своими фиолетовыми глазами,
говорил сэр Уоми.
- Теперь, Левушка, вы можете взять браслет, он абсолютно безвреден, а по
красоте это вещь изумительная. - Сэр Уоми засмеялся и с неподражаемым юмором
продолжал: - Можете хоть Анне надеть его на её прекрасную руку. Надо только
протереть, он закоптился. Возьмите вот этот флакон и протрите камни.
Он подал мне небольшой флакон, я смочил носовой платок и протёр браслет.
Больше такой вещи я уже никогда не видел. Вероятно, Браццано ограбил
какую-нибудь гробницу египетских фараонов. Думаю, что в коронах европейских
королей не было ни подобных камней, ни оправы.
Я собрал жалкие остатки искривленной, ставшей совсем чёрной стали на
лопату и выбросил с балкона в сад, а браслет подал сэру Уоми.
- Нет, дружок, эта вещь предназначалась для передачи через вас. Снесите
её в вашу комнату, умойте руки, и не станем задерживать нашего милого
хозяина, - ласково сказал мне сэр Уоми. - А какова будет судьба браслета -
увидим дальше, - усмехаясь, прибавил он.
Быстро прошёл я к себе, спрятал, не без отвращения, браслет, доставивший
страдания и заботы стольким людям, умылся и присоединился ко всему обществу,
вышедшему на балкон. Я застал уже конец разговора. Сэр Уоми говорил: - Все
эти так называемые тёмные силы - не что иное, как невежественность. Люди,
стремящиеся подсмотреть силы природы, при известном напоре одной воли -
отыскивают их. Обычно это люди, одарённые более развитыми, чем у других,
психическими силами. Но так как их цель - знание, служащее только их
собственным страстям и обогащению в ущерб общему благу - они отгораживаются
в отдельные группы, называя себя разными умными именами. Компаньонов они
подбирают непременно с большой и упорной волей, обладающих силой гипноза.
Это очень длинная история, о ней в двух словах не расскажешь. Тянется она
от древнейших времён, и таких источников лжи и лицемерия, слывущих
колдунами, алхимиками, провидцами и т.д., очень много.
Возьмём наш случай. Почему скрючился и лопнул нож? Потому что так
называемый "наговор" на нём был сделан на смерть упорством воли. То есть,
если бы человек, которому он был дан, встретил препятствие к выполнению
внушенного ему приказания, - он убил бы всякого, ему мешавшего. Браслет же
нёс в себе и другой наговор и имел целью привлечь любовь той, чью руку он
должен был украсить.
Та сила знания, где не упорством воли, а любя побеждают, скромная часть
которого известна мне, - помогла мне в одно мгновение победить и уничтожить
все труды злой воли невежды, истратившего на свои заклятия годы жизни и
считавшего чёрную магию вершиной знания.
Слуга пришёл пригласить нас к обеду. Обед сэра Уоми состоял из молока,
хлеба с мёдом и фруктов. Я нетерпеливо ждал, будет ли он есть дыню, боясь
осрамиться перед князем. Он съел кусок, лукаво поглядел на меня своими
беспредельной доброты и ласки глазами. Я обмер; мне показалось, что он
раскрыл мою черепную коробку и читал всё, что я думал, и знал, как я боялся,
что он вдруг не прикоснётся к дыне.
- Кстати, Ананда, Хаву вы с И. у меня похитили и пристроили по своему
усмотрению. Я остался на бобах, без секретаря, хотя мог бы быть спрошен,
желаю ли этого, - весело смеялся сэр Уоми. И смех его напомнил мне звон
серебряных, гармонично подобранных колокольчиков. - Теперь я хочу - без
спроса у вас - похитить во временные секретари вашего юного литератора.
- О, как бы я был счастлив, если бы мог удостоиться такой чести, - в
полном восторге воскликнул я.
- Сэр Уоми, я виноват перед вами. Но ведь это только на одну сегодняшнюю
ночь, - сказал Ананда. - И если вам сейчас нужен секретарь, я готов служить
вам. Сэр Уоми покачал головой и тихо сказал:
- Хаве придется прожить там намного дольше. Вы с И. будете очень заняты.
А мальчик пусть останется при мне. Сегодня мне никто не нужен. А завтра,
Левушка, если тебе не кажется страшным заделаться секретарём такого
сердитого хозяина, приходи в девять часов ко мне и будешь работать часов до
трёх-четырёх.
Сэр Уоми встал, поблагодарил князя и сказал, что в пять часов они все
вместе зайдут осмотреть его больную жену. С самим же князем побеседует
завтра вечером у себя.
Я был на десятом небе. Всё пело у меня внутри. Мы проводили сэра Уоми в
его комнату и вернулись к себе. Ананда устроился в комнате капитана. Я не
мог удержаться, бросился ему на шею и попросил:
- Ананда, миленький, хороший Ананда, помогите мне не осрамиться завтра у
сэра Уоми. В чём заключаются обязанности его секретаря?
Ананда обнял меня за плечи, рассмеялся своим металлическим смехом и,
поддразнивая, сказал:
- Вот если бы ты не боялся Хавы, ты бы мог у неё об этом спросить.
- Ну что вы, я уже давно с ней подружился! Это уже история из моего
детства. Ананда снова весело засмеялся.
- Постойте, - сказал я, вслушиваясь в его смех. - Как странно. Вы сейчас
смеялись, а я почувствовал, что мысли ваши совсем не здесь, а в чём-то
далёком, печальном и даже воинственном. Сэр Уоми смеялся, - и я точно
серебряные колокольчики слышал. Хотя тоже знал, что мысли его далеко. Но...
Как бы это выразить? - замешкался я, подыскивая образ для своей мысли. -
Понимаете ли, мысль сэра Уоми была какая-то всеобъемлющая. Она была и где-то
там, но одновременно жила здесь. А ваша - жила где-то далеко, а здесь только
скользила.
- Да ты, Левушка, действительно любишь загадывать загадки, - улыбаясь и
пристально глядя мне в глаза, сказал Ананда. - Ты совершенно отрезвил меня,
мальчик. Моя мысль действительно раздвоилась. Но то, что ты подметил и что
составляло различие меж нами, не было моей рассеянностью. А тяжким порывом
личного горя, причинённого мне одной душой, в твёрдости и верности которой я
ошибся. Конечно, я сам виновен, потому что видел то, что мне хотелось
видеть, а совсем не то, что носил человек в сердце. И дважды виноват, что
воспринял это как личную печаль. А сэр Уоми не может ничего воспринять
лично. Его любовь проникает в человека, подымая его и облегчая ему жизнь во
всех её проявлениях.
Ты отрезвил меня и... ты же порадовал вчера с Генри, сегодня с Жанной. Ты
много выстрадал, но зато ты далеко шагнул. И сколько бы ни продвигался
вперёд человек, через какие тяжкие страдания он бы ни шёл к знанию, если он
честен и верен до конца, если компромисс не соблазнит его, - он достигает
счастья жить легко, радостно. Живи легко и дай себе слово никогда не
плакать. - Ананда обнял меня, и мы разошлись по своим комнатам.
Впервые после отъезда из Москвы я расстался сегодня с И. И имел случай в
одиночестве подумать обо всём, чем я обязан этому человеку. Я был полон
благодарности и нежной любви. Мне так не хватало сейчас моего
снисходительного друга и наставника; и было горько, что я ничем не могу быть
ему полезен теперь и не увижу его, проснувшись завтра утром. Решив, что
после занятий с сэром Уоми я попрошу разрешения сбегать к И., я лег спать
счастливый и радостный. Как бы ни был тяжел этот день, а жил я сейчас
поистине "легко".
Ровно в девять часов следующего утра я стучал в двери сэра Уоми.
- Ты точен, друг, - встретил он меня, сам отворяя мне дверь.
Меня удивило, что в комнате ничего не изменилось, точно здесь продолжал
жить Ананда, у которого неизменно царил образцовый порядок. И сейчас тоже не
было заметно никаких следов завтрака, нигде ни пылинки, - только на
письменном столе лежало несколько писем, какая-то тетрадь и ещё не обсохшее
от чернил перо. Видно было, что сэр Уоми уже давно работал.
Я провёл параллель между нашими комнатами и со стыдом вспомнил, как я
сейчас спешил, какой кавардак оставил после себя и как бежал бегом,
проглатывая последний кусок у самой двери.
Я дал себе слово и в этом отношении быть достойным своего хозяина. В
первый же раз, когда И. нет со мной, я оставил в комнате такой хаос! Мне
стало очень, до тошноты, неприятно.
Должно быть, моё лицо отразило моё состояние, потому что сэр Уоми, лукаво
улыбаясь, спросил, не страшит ли меня перспектива работать с ним.
- Как могли вы подумать такое, сэр Уоми? - даже привскочил я с кресла, в
которое он меня усадил. - Я просто - едва вошёл - увидел в себе ещё одну
черту, вдобавок к другим, которые делают меня недостойным счастья служить
вам секретарём. Но бояться вас? От вас так и льются потоки любви. Я мог бы
бояться Али и его прожигающих насквозь глаз. Но в свете ваших глаз можно
только тонуть в блаженстве.
Сэр Уоми рассмеялся, и мне снова почудились звенящие колокольчики.
- Зима, тройки... малиновый звон... - невольно вырвалось у меня.
- Что ты там бормочешь, друг? Тут растаять можно от жары и пыли, а ты
бредишь зимой?
- Видите ли, сэр Уоми, я совсем ошалел от всех встреч и переживаний,
которые на меня свалились в последнее время. Я никогда не подозревал, что на
свете могут жить такие люди, как Али, Флорентиец, вы, наконец И. и Ананда.
Да, впрочем, я не думал, что существуют на свете такие, как Анна или Наль.
Я слушал, что говорили эти замечательные люди, и часто их не понимал.
Вернее, моя мысль не поспевала за ними; а слова падали кудато в глубину и
оставались там лежать до времени.
Я знаю, что очень неясно выражаюсь. Но я веду к тому, что больше всего
мне говорят о человеке тон его голоса и смех. Они точно камертон ведут меня
прямиком - минуя всякую умственную логическую связь - к пониманию чего-то
очень сокровенного в человеке.
Ананда говорит и смеется голосом самым очаровательным. Вряд ли можно
найти ещё один подобный голос, звучащий таким металлом. Раз его услышав -
забыть нельзя. Но в сердце моём - вот в том месте, где происходит понимание
вещей помимо мысли - я знаю, что в любую минуту его голос способен загреметь
гневом, как небесный и страшный гром, от которого всё вокруг может
развалиться.
И глаза его - звёзды небесные. А засмеется он - я слышу в его смехе
звенящие мечи. А вы говорите - журчат весенние ручьи. Так радостно
становится, жить хочется! А засмеетесь - дух захватит, точно на тройке
катишь, под звон волшебных колокольчиков.
- Ну и секретарь! Если бы я не знал твоего брата, я бы сказал, что твой
воспитатель научил тебя говорить отличные комплименты! Но вот погоди; в тот
день, когда мы будем сражаться с Браццано - а это будет посложнее, чем
справиться с его кинжалом и браслетом, - внезапно, вслед за только что
отзвучавшим смехом, серьёзно сказал сэр Уоми, - ты увидишь меня, по всей
вероятности, иным. Тогда и решишь всё о моих ручьях и колокольчиках.
- Думаю, что если мне суждено увидеть вас грозным и гневным, - то это всё
же будут раскаты колоколов, зовущих к тому, чтобы грешные опомнились, -
представляя себе сэра Уоми другим, сказал я с огорчением. И снова сэр Уоми
рассмеялся.
- Ну хорошо, это ещё когда будет, и тосковать тебе о благовесте моих
колоколов рано. Напусти-ка лучше в нашу атмосферу своей зимы и начнём
работать.
И он начал диктовать мне письмо по-английски, которое я должен был писать
по-французски. Этот язык я знал хорошо и затруднений не испытывал.
Так же справился я с итальянским и русским; но когда дело дошло до
немецкого - я спотыкался поминутно, даже в пот меня бросило. Сэр Уоми
засмеялся.
- Что, Левушка, зима уступила место константинопольскому лету? Ничего,
через несколько дней практики всё наладится.
Он ласково помог мне в нескольких местах. Но я твёрдо решил упросить И.
говорить со мной только по-немецки и помочь одолеть этот, никогда не
нравившийся мне, язык.
Я и не заметил, как пролетело время, раздался лёгкий стук в дверь и в
комнату вошёл Ананда.
- А, здравствуй, "звон мечей"! - смеясь, встретил его сэр Уоми, вставая и
протягивая ему обе руки.
Ананда с удивлением взглянул на него, побледнел, вздохнул и поднёс руки
сэра Уоми к своим губам одну за другой.
- Не смущайся, Ананда, - обнимая его и ласково ему улыбаясь, сказал сэр
Уоми. - Этот мальчик старался мне объяснить, что в твоём смехе ему слышится
звон мечей. Ну, а я - по его понятию - весна с ароматами и зима вместе. Он
только о Хаве умолчал. Но уж я сам решил выпытать, что ему чудится в смехе
Хавы и И.
Голос сэра Уоми был добрым и ласковым. Я стоял совершенно красный, как-то
сразу устал и ответил, что смеха Хавы не помню, И. почти никогда не смеется
иначе, чем это делают шаловливые дети; а вот если чей-нибудь смех и кажется
мне загадочным, то это смех Анны. Всё это я говорил быстро и бестолково и
закончил неожиданно для всех:
- Сэр Уоми, у меня к вам огромная просьба. Разрешите мне хоть на час
сбегать к И. Помимо того, что я стосковался, я тревожусь, не надо ли ему
чего-нибудь. Он ведь там уже так долго, - молил я сэра Уоми в жажде скорей
увидеть И.
- Нет, дружок. Один туда не ходи. Мы пойдём, вернее поедем, в магазин в
коляске князя. Но предварительно позавтракаем. Беги умывайся, переоденься
так, чтобы сразу после завтрака выехать из дома, и приходи в столовую, где
уж наверняка будем оспаривать с тобой право на дыню.
Я вышел, засмеялся, подпрыгнул от удовольствия, унося в душе
неподражаемый юмор, светившийся в глазах сэра Уоми. Странным показалось мне,
что столько времени прожил я здесь, а не знал, что у князя есть свой выезд.
После завтрака, за которым я то и дело превращался в "Лёвушкулови ворон",
сэр Уоми встал и велел мне захватить браслет.
- Заверни его в этот футляр. - И он подал мне шёлковый платок
тёмно-синего цвета, по краям которого шли мелкие белые цветочки, очень
красивые, похожие на маргаритки, а в середине был вышит шёлком белый павлин
с чудесным распущенным хвостом в обрамлении голубых крупных колокольчиков.
Я исполнил приказание, положил завёрнутый в платок браслет в карман и сел
рядом с сэром Уоми в коляску, под белый балдахин. Ананда пошёл по какому-то
делу, с тем, чтобы через час прийти прямо в магазин.
По случаю праздника в магазине стояла полная тишина. Дверь нам открыла
Хава, сказав, что Жанна со вчерашнего вечера не может подняться от
сильнейшей головной боли, и что И. провёл подле неё тревожную ночь.
Сэр Уоми молча кивнул головой, велел мне оставаться внизу с Хавой, а сам
прошёл наверх.
Хава теперь уже не пугала меня своей чернотой, хотя от лёгкого
персикового цвета платья казалась ещё более чёрной.
- Вы очень изменились, Левушка. У вас такой вид, точно вы выросли и
окончили по крайней мере два университета, - улыбнулась она мне, усаживая
меня в уголке в кресло и показывая все свои дивные мелкие зубы.
- Ах, Хава! Как бы я хотел никогда не кончать многих из тех
университетов, через которые сейчас прохожу. Я живу такой дивной жизнью. Я
так очарован теми, кто сейчас радом со мной. С одной стороны, я живу
надеждой снова встретить Флорентийца; а с другой - готов плакать при мысли,
что придёт пора, и мне надо будет расстаться со всеми теми, кто теперь с
таким милосердием переносит моё присутствие. И никто из них ни разу не
показал мне, что утомлён или раздражён, хотя я ежесекундно сознаю, как
высоко превосходят они меня.
- Все, Левушка, проходят свой путь, начиная с самых низших ступеней.
Человек сам несёт в себе все те осложнения, которые потом непременно его
донимают. А каждый тем не менее думает, что беды приходят к нему извне, -
тихо сказала Хава.
Вам горько, что когда-то и с кем-то придется расставаться. Но ведь каждый
из нас родится и так же неизбежно умрёт. И драма людей в том, что они никак
не могут приготовить себя к разлуке с любимыми. Если бы мать понимала, что
дети её - это только отданные ей на хранение, на временное хранение,
сокровища - она бы, видя в них божий дар, который ей должно вернуть
усовершенствованным, отшлифованным, не себя бы искала в детях, а видела в
них ту силу высшей, единой любви, которая творит во всей вселенной. И,
единясь с ним в этой любви, она поняла бы, что жизнь не только не кончается
со смертью, но что уходящее её дитя больше не нуждается в земной форме и
уходит в иную, более совершенную жизнь.
Так же и вы. Если вы поставили себе задачу помочь брату, и эта конечная
цель сияет перед вами, - не всё ли равно, в каких формах и на какой земле
будет идти ваша жизнь до тех пор, пока вы приобретёте полное самообладание и
пока не расширится ваше сознание настолько, чтобы вы могли понимать без слов
ход мыслей людей, успокаивать их порывы и одухотворять их творческие силы.
Только достигнув этого состояния, вы можете встать на одну ступень с братом
и стать ему действительно помощью.
- Я многое понял сейчас, что прежде мне казалось бредом моей души, Хава.
Но есть ещё много такого, чего я не понимаю и очень боюсь спрашивать.
- Лучше всего, Левушка, не спрашивайте ни о чём. Люди, окружающие вас,
так высоки, что всё, что вам необходимо знать, они скажут сами. И не
подвергнут вас ни одному испытанию, которого вы не в силах перенести.
- Не знаю, Хава, может, оно и так. Но... Генри, бедный Генри не смог
выдержать.
- Нет, не Генри в этом виновен. Генри выпросил, вымолил у Ананды, чтобы
он взял его сюда. А сэр Уоми предупреждал, что надо в этой просьбе отказать.
Ананда не поверил мудрости сэра Уоми, а уступил мольбе и клятвам мальчика по
своей божественной доброте - и теперь принял на себя удар и должен отвечать
за измену Генри.
- О Хава, благодарю вас тысячу раз за всё, что вы мне сказали. Я никогда
не буду просить моих друзей ни о чём. Да, впрочем, если бы вы только знали,
как я невежествен. Неудивительно, что я сознаю своё место и не стремлюсь
куда-то вылезать.
- Чем выше и скромнее человек, тем он лучше понимает величие другого и
тем скорее может вступить на свой путь. Но вот идут наши друзья, - вставая
навстречу сэру Уоми и И., сказала Хава.
Я был поражен, каким усталым выглядел И. - О Лоллион, я готов год
караулить ваш сон, только пойдёмте скорее домой, - бросился я к своему
другу, совсем расстроенный. И., всегда свежий, юный, - сейчас выглядел так,
точно прожил за одну ночь двадцать лет.
- Не тревожься, Левушка. Сейчас нам Хава даст кофе, и я снова буду свеж и
силён. Я просто долго сидел в одном положении, меняя компрессы, и несколько
устал.
Высказав ему огорчение по поводу того, что я не смог разделить его труд,
я усадил его на своё удобное место, подал ему кофе и всё шептал:
- Ведь вы умеете спать сидя, с открытыми глазами. Я вас прикрою; никто не
увидит; ну хоть часочек поспите. Я с места не сдвинусь.
И. засмеялся так заразительно, что сэр Уоми поинтересовался, не хочет ли
тот отнять у него привилегию колокольного смеха, и тут же пересказал ему наш
разговор.
В это время вошел Ананда, ведя с собой Анну. Когда она выпросталась из
своего неизменного плаща, я снова восхитился поразительной ее красотой.
Каждый раз, когда я видел ее, она казалась мне все прекраснее. Вся в белом,
какая-то трепетная, обновленная, точно очищенная - даже дух занимало от этой
красоты, от этих бездонных глаз, от этой гармонии всех форм и линий.
"Поистине она арфа Бога", - подумал я, вспомнив ее игру. Но мысли мои
были прерваны поступком Анны, таким странным, таким несовместимым с ее
царственной красотой.
Анна опустилась на колени перед сэром Уоми, прильнула к его рукам и
зарыдала горько, что-то говоря ему среди рыданий и опускаясь всё ниже к его
стопам.
Сердце мое разрывалось. Я так был поражен, что не мог двинуться с места.
Я ожидал радости, счастливого смеха, ждал, что и она будет спокойна и
счастлива вблизи этого полного любви человека, который всех делал
счастливыми вокруг себя.
- Встань, Анна, - услышал я голос сэра Уоми. - Теперь уже нет выбора.
Надо идти до конца. Я предупреждал тебя ещё раз, год назад. Я дал тебе
вполне определённую задачу. Ты медлила, тянула, - о чем же теперь плакать?
Что ты заставила всех все бросить и приехать спасать твою заблудшую во тьме
семью? А ведь могла, без напряжения, всё сделать давно сама, если бы
послушалась и исполнила то, что говорили мы тебе с Анандой.
Голос сэра Уоми звучал необычно Я услышал в нем твердость стали, всегда
звеневшую в голосе Ананды. Я невольно посмотрел на Ананду. Он стоял рядом с
И., и оба они меня ошеломили. Их лица были тихи, светлы, ласковы, а на лице
сэра Уоми, бледном, твердом, точно мрамор, глаза сверкали лучами, как
огромные аметисты.
Только что я думал, что прекраснее Анны никого и быть не может, И тут
увидел красоту, которая земле уже не принадлежала. Это был сошедший с другой
планеты Бог, а не тот сэр Уоми, с которым я работал утром.
- Иди без слез и раскаяния. Ими ты только размягчаешь цемент того моста
любви, который протянули тебе из своих сердец Ананда и его дядя. Радостью,
одной радостью ты можешь начать снова строить ту половину моста, что
разрушила сама своим непослушанием и медлительностью. Дважды зов милосердия
не повторяется. И об отъезде твоём в Индию сейчас и речи быть не может. Но
от тебя одной зависит: годы или мгновение приблизят тебя к давнишней мечте.
Напрасно ты ждала особых испытаний. Шли твои простые дни, а в них-то ты и не
разглядела главных дел любви и самого первого ее признака: жить легко свой
текущий день. Жить в самых обычных делах, неся в них наивысшую честь, мир и
бескорыстие. Не в мечтах и обетах, не в идеалах и фантазиях любовь человека
к человеку. Но в простом деле дня идущий жизнью любви должен быть звеном
духовного единения со всем окружающим. Оставь свои мечты о высшей жизни.
Трудись здесь в простом дне и... всегда помни о нарушенном обете
добровольного послушания.
С этими словами он поднял Анну и поманил меня рукой. Я мгновенно понял -
как многое я стал угадывать в последнее время без каких-либо размышлений - и
подал ему синий платок с браслетом.
Как только сэр Уоми взял руку Анны, которой она закрывала лицо, и надел
ей браслет Браццано, она вскрикнула, точно раненая.
- Не бойся, дитя, - услышал я снова голос сэра Уоми - Теперь этот браслет
уже не символ обручения. В нем нет ничего, кроме того, что это прекрасное
произведение искусства. И он не заговорит и не затянет тебя в любовные сети
злодея. Ты сама - своею медлительностью, сомнениями, колебаниями и
нерешительностью - соткала связь со злодеем. Он должен или преобразиться или
погибнуть, так как из-за любви к тебе погрузился в такую пучину грязи и
ужаса, где не может жить ни одно существо. Века могут пройти, пока ты снова
встретишься с ним в таких условиях, чтобы своей стойкой верностью, любовью
без сомнений и радостью помочь ему и быть в силах развязать мрачный узел,
что так неосторожно завязала сейчас.
Иди домой, Ананда отведет тебя. И думай не о себе и своих скорбях. Но о
скорби Ананды, ручавшегося за тебя, о страданиях семьи, погрязшей во зле.
Будь мирна и благословенна. Жди меня, когда - под видом приятного вечера -
мы придем к вам в дом для очень тяжкого дела борьбы со злом. Расти в себе
силу каждый день. А для этого научись действовать, а не ждать, творить, а не
собираться духом. Кто думает о друге и брате, тот забывает о себе, - он отер
ей глаза прекрасным синим платком с павлином и отдал ей.
Голос сэра Уоми был снова мягок и проникал в сердце. А от лица его и от
всей фигуры точно шел свет.
Анна низко ему поклонилась; он обнял ее, прижал к себе, и я видел, как
она содрогнулась в
...Поділитися у соцмережах
