Жанр: Эзотерика
Две жизни
... я верну
Браццано его сокровище в тот же миг.
В наступившей тишине из каюты люкс вдруг послышалось какое-то бешеное
рычание, точно раненое животное собирало свои силы, чтобы на кого-то
броситься. Дверь каюты распахнулась, и в освещенном ярком квадрате
обрисовалась сгорбленная фигура Браццано. Глаза его метали молнии; он делал
невероятные усилия, чтобы переступить порог; изо рта его текла белая пена, и
он был как существо, горящее в адском пламени.
Вид его был так страшен, стоны так отвратительны, что дрожь пошла по
моему телу. Я не знал, на что решиться, если он подойдёт ко мне, как услышал
позади себя быстрые шаги и увидел высокую фигуру, закутанную в плащ.
Сердце сказало мне, что это И. И я не ошибся. Перед Браццано, уже
вылезшим из каюты, внезапно встал И.
- Назад, - внятно, довольно тихо, но необычно властно сказал И.
сгорбленной фигуре, которая согнулась ещё ниже, как-то взвизгнула, но
осталась на месте.
- Назад, я приказал, - ещё раз сказал И., и в голосе его зазвенел металл,
наличие которого в нём я не мог и предполагать.
Не будучи в силах удержаться на ногах, Браццано упал на четвереньки и
отвратительно вполз в каюту.
И. вошёл за ним, захлопнул дверь и оставался в каюте довольно долго.
- Левушка, прошу вас, возьмите записку, - услышал я задыхающийся голос
Ибрагима. - Она жжёт меня, а я не могу разжать пальцы, точно клей их держит.
Я не хочу, чтобы И. видел этот грязный клочок у меня в руке.
- Поэтому ты желаешь, чтобы Левушка взял на себя ошибку и последствия
твоего непослушания? - вдруг громко сказал И., появления которого за нашими
спинами никто из нас не ожидал. - Бедный, бедный Ананда. Как ты ему клялся,
Ибрагим! Как ты умолял его поручиться за тебя перед сэром Уоми! И вот итог
твоей искренности. И, мало того, ты хочешь ещё свалить на другого
последствия своей собственной неверности! Хорош сынок и хорош друг! Положи у
моих ног эту мерзость.
Ибрагим положил к ногам И. листок. Казалось, проделал он это легко и
просто; а он думал, что отдирает записку чуть ли не с кожей, так тёр он свою
руку, когда в ней на самом деле уже ничего не было, а записка давно и
благополучно лежала на палубе.
И. облил руки Ибрагима каким-то одеколоном, им же облил бумажку и поджёг
её. Бумажка вспыхнула, и тут же взвыл Браццано, снова приводя меня в дрожь.
- Ступай домой. Забудь о том, что ты должен был ехать. Скажи матери, что
ты болен и чтобы тебя уложили сейчас же в постель и вызвали врача. Лежи три
дня. Когда вернётся отец, - встанешь, всё вспомнишь и сам ему расскажешь.
Иди, - говорил И., и так грозно звучал его голос, словно это был глухой
рокот моря.
Когда замерли шаги Ибрагима, И. повернулся ко мне, протянул мне руку и
сказал:
- Спасибо, верный друг. Если бы ты всю жизнь искал случая выказать свою
благодарность всем нам, начиная с Флорентийца и кончая мною, - ты не мог бы
сделать ничего лучшего, чем послушаться меня сейчас.
Как только ты коснулся бы бумажки злодея, который нашёл способ снестись
ещё раз со своей шайкой, - ты потерял бы волю. Ты отдал бы ему камень для
нового, вторичного кощунства, и тогда не только погиб бы сам, но причинил бы
тысячу горестей брату и всем нам.
Уже злое непослушание Ибрагима принесло нам много беспокойства. Мне
придется ехать вместо него. Но ты не огорчайся; я вернусь через день, меня в
дороге сменят. Сейчас Ананда приедет сюда, так как за тобой снова гонятся,
теперь уже из-за камня. Не боишься ли ты? - внезапно спросил И.
- Нет, не боюсь. Но неужели такое значение имеет один только неправильный
поступок человеку? Неужели так сильно взаимодействие вещей?
- Ещё гораздо сильнее, чем в том случае, который ты сейчас видел.
Единение людей, их связь друг с другом - это неразрывные нити, невидимые
слепым глазам, но связывающие людей подобно канатам на целые века.
Послышались быстрые, лёгкие шаги капитана, и он взволнованно спросил:
- Что случилось? Почему Ибрагим уехал чернее тучи, не желая ничего мне
объяснить? Кто же поедет с этим извергом?
- Я, капитан. Не волнуйтесь, - ответил ему И.; его, укутанного в чёрный
плащ, капитан в темноте не заметил.
Пораженный внезапным появлением И., капитан словно онемел. И только через
некоторое время к нему вернулась способность говорить.
- Да как же это я вас не видел? Как же мне не доложили о вас? Ведь это
невозможная небрежность моих дежурных!?
Капитан был взволнован и раздражён, каким его, выдержанного и всегда
корректного, я ни разу ещё не видел.
- Я встретил на берегу вашего старшего помощника, и он взял меня в свою
шлюпку. Но я знаю, что он пошёл искать вас, чтобы доложить обо мне. Не
сердитесь; зная, что вы жили вместе с нами в одном доме в Константинополе,
он не отказал мне в просьбе взять с собой на пароход без пропуска, -
успокаивающе говорил капитану И.
- Мой Бог! Для меня иметь вас на пароходе ещё некоторое время - это
больше чем счастье. Но нарушение дисциплины...
Тут подошёл старший помощник, рапортуя о своём возвращении, а также о
прибытии доктора И. Капитан уже остыл и только спросил, почему он замедлил
явиться с докладом о провезённом без пропуска лице. Помощник поднял
перевязанную руку, говоря, что какой-то болван поставил на дороге ящик с
пилой и гвоздями; и он, ранив руку, должен был задержаться, чтобы её
перевязали.
И. предупредил капитана, что на берегу ждет Ананда, желающий с ним
проститься и побыть на пароходе. Капитан обрадовался, как ребёнок, и
немедленно послал на берег шлюпку.
Мы остались вдвоём с И. в темноте, сияющей звёздами, - и какими звёздами,
- ночи и моря. Я приник к И. и говорил ему, что не в силах разобраться, как
может существовать рядом с этим сияющим небом, отражённым в блистающем море,
с ароматом цветов, с красотой тела и духа, такая масса зла, страданий,
кощунства, убийств и боли.
- Не помещается в моей душе вся эта жизнь, - жаловался я моему другу. -
Ну как я буду слушать сейчас музыку, если знаю и помню, что толпа злодеев
обкрадывает бедняков: что где-то сидит одинокий, всеми брошенный человек,
обиженный, без любви и мира в сердце. И вот здесь этот злодей, убийца и вор,
а там сироты и голодные. И как сможет играть и деть Ананда после того
разочарования, какое ему сейчас принёс Ибрагим? Ананда получил удары от
Анны, от Генри. А теперь ещё Ибрагим! Может ли он быть в силах петь и
играть?
- Ты, Левушка, видел толпы людей, думающих только о себе. Ты привык
понимать музыку как развлечение, удовольствие. Ты знаешь только тех,
одарённых, что поют и играют за деньги. Они тоже иногда, в порыве
творчества, уносят людей в красоту. Но их игра, их песни и музыка идут не от
потребности излить из себя любовь, чтобы людям стало светлее.
Музыка Ананды и Анны, как и многих им подобных, - это их свет, их молитва
и радость, их призыв к добру и помощь страдающим. Они не нуждаются в
восторгах толпы. Они в толпе растворяют зло; умиротворяют и облегчают
страсти. И когда сегодня ты будешь слушать музыку, - ты поймёшь величие духа
Ананды. Ты услышишь не стон его сердца, упрекающий тех, кто причинил ему
скорбь. Ты увидишь полное прощение. Радость, что он мог вобрать в себя их
страдание.
Послышались голоса, на палубе засверкали огни, и на неё взошёл Ананда под
руку с сияющим капитаном.
Ласково поглядев на меня, спросив капитана, как понравился ему привет его
будущей жене, Ананда оставил нас в капитанской каюте, прося не покидать её,
пока он не вернётся, и пошёл вместе с И. к Браццано.
Капитан переоделся в свежий костюм, отдал кое-какие распоряжения
сменившему его помощнику, и только мы собрались сесть за шахматы, как вошли
наши друзья.
И. остался на пароходе, и на этот раз я более чем сожалел о нашей
разлуке.
- Что, дружок, не хочется расставаться с И.? - спросил Ананда.
- Не только не хочется, но неужели я никогда не буду так твёрд, чтобы не
переживать разлуку как надрыв сердца, как непоправимое горе? За это время
моё сердце сделалось точно мешок - так много в нём любимых людей. И в то же
время мешок этот в дырах, точно пули пронзают его разлуки, - ответил я.
- Ничего, Левушка, нынче мы с Анной найдём для тебя такие музыкальные
заплаты, что завтра ты проснешься иным человеком, - улыбнулся мне Ананда.
Шлюпка пристала по указанию капитана совсем в другом месте. Там мы нашли
экипаж и ровно в девять часов были у Строгановых.
Нас ждали в гостиной с чаем. На столе, среди красивых ваз с цветами, я
увидел блюдо, подаренное мною Ананде. И на нём точно такой же торт для
принца-мудреца.
Рассматривая со своего места Елену Дмитриевну, я заметил, что она
похудела; часто и беспокойно поглядывала на Строганова, который был весел и
радостен, но на жену и младшего сына не обращал внимания.
Анна, по обыкновению в белом платье, была более чем хороша. Но какая-то
перемена произошла в ней. Я не умел себе этого объяснить; но она стала
казаться мне более земной, более простой. Теперь можно было представить её
матерью семейства, чьей-то женой, тогда как раньше такие мысли даже не
приходили в голову. Я ещё не отдал себе отчёт, что же такое совершилось в
ней, как Ананда вывел меня из задумчивости:
- Ты, Левушка, не протестуешь, что я подарил твоё блюдо Анне? Это
увеличит её приданое, так как не сомневаюсь, что ты уже выдал её замуж.
Я был так сконфужен и поражен, что если бы не князь, вошедший с большими
извинениями, что опоздал, - я не знал бы, как выйти из положения.
Князь объяснил, что, пользуясь отсутствием всех нас и небрежностью
прислуги, в наши комнаты забрались жулики. Но что их заметили вовремя, и, не
успев ничего украсть, они убежали. Но что ему пришлось успокаивать
перепуганную жену, оставить у дома и в доме караульных, почему он и
задержался.
Ананда покачал головой, капитан встревожился и пожалел, что не может
остаться на ночь в доме, а у меня в голове мелькнуло только одно слово:
"уже".
- Да, да, уже, - точно заглядывая под мою черепную коробку, шепнул
Ананда.
Со всех сторон посыпались на князя вопросы; женщины казались испуганными.
Одна Анна посмотрела пристально на меня и Ананду, сохраняя полное
спокойствие.
Не задерживаясь долго за столом, мы спустились вниз, в прелестный
музыкальный зал.
И на этот раз комната была убрана цветами. Я подумал, что милый капитан,
по горло занятый, всё же не забыл украсить в последний раз этот зал, ибо
только он, с его изысканным вкусом, мог так подобрать цветы. Я сел рядом и
шепнул ему:
- Как я вас люблю за ваше внимание к людям, капитан. - Как я вас люблю за
ваше желание сказать людям больше, чем они того стоят, - ответил он мне. -
Я, Левушка, встревожен. Я так хотел бы, чтобы вы поскорее уехали отсюда.
- Я хоть и не встревожен, но тоже хотел бы уехать поскорее, - признался
я.
Анна села за рояль, Ананда настроил виолончель. Никак того не ожидая, я
вдруг узнал русскую, песню, так обработанную и таким человеческим голосом
сыгранную на виолончели, что мгновенно забыл всё.
Передо мной прошла вереница детских дней, потом я вырос, потом снова стал
маленьким, пока звуки наконец не смолкли. - Из России - поедем в Англию, -
сказал Ананда. Полилась колыбельная песня, и я уже не мог различить в себе
ничего, кроме счастья жить.
Ананда встал, поставил к стене инструмент и запел. Что он пел - я не
знаю; слов я не понимал. Но что это был гимн, гимн торжествующей любви, -
это я ощущал каждым нервом. Радость, которой билось сердце певца, выливалась
и из меня: я почти физически ощущал её вокруг себя, в себе. Не было границы
между мною и всем окружающим; я унёсся, растворился во вселенной, сознавая
себя её живой единицей.
Как сменялись звуки, как чередовались певцы - я уже не различал. Только
когда оба голоса слились в дуэте, точно в молитвенном экстазе, - я
возблагодарил мир за то, что в нём живу: принимая всё злое и низкое, я
обещал кому-то и чему-то - самому великому - жить для того, чтобы помогать
невежественному и злому понять красоту. Ибо однажды поняв её в себе, я уже
не мог жить без неё и вне её.
Дуэт кончился. Глаза почти всех были влажны. Мои же были сухи, горели, и
только сердце билось, как молот, да мысль шла по-новому, точно музыка
сегодня открыла мне какие-то новые горизонты, чтобы жить бескорыстно и
беспристрастно воспринимать людей.
Целуя руки Анне и прощаясь, я сказал ей:
- В сказке говорится, что для праведника важнее указать путь в рай
другому, пусть сам он при этом споткнётся. Сегодня вы двум невеждам указали
путь. Быть может, невежды и не достигнут рая. Но вас они не забудут, как
нельзя забыть однажды почувствованного во сне блаженства.
Глаза её сверкнули, она улыбнулась мне и подала со своей груди цветок.
Стоявший рядом капитан сказал:
- Прибавить я могу только одно: минуты, пережитые сегодня, раскрыли мне,
в путах каких предрассудков я до сих пор жил. Я не понимал, что жизнь
начинается там, где кончается разъединение - каст, найди и социального
положения. Сегодня я понял, как сливаются в сердце человека воедино земля и
небо.
И ему дала Анна цветок, он поцеловал его и положил в тот карман, где - я
знал - лежал платок сэра Уоми.
Мы вышли вместе с князем, которого ждал экипаж и который только сейчас
заметил, что И. с нами не было. Ананда объяснил, что И. остался на пароходе
и поедет с капитаном до первой стоянки, откуда вернётся встречным пароходом.
Князь был очень опечален, что не простился с И., и вообще был встревожен.
Капитан сел с нами в экипаж, сказав, что хочет проводить нас до дому,
чтобы самому осмотреть комнаты.
Когда мы добрались до калитки, то увидели, что караульные беспокойно
бегают по дорожкам сада, уверяя, что слышат какой-то шум.
Ананда успокоил их и просил оставаться на месте, у главного входа в дом.
Мы прошли в наши комнаты. Мы не нашли никаких следов беспорядка, всё вроде
было на месте. Только на моей постели Ананда обнаружил чей-то красный платок
с чёрной каймой. От платка несло сильными, приторными духами, настолько
одуряющими, что становилось тошно.
Взяв палочкой этот платок, Ананда бросил его в камин. В комнате капитана
на столе лежало письмо, довольно толстое, и адрес был написан на непонятном
мне языке.
- Ну и жулики! Да это просто дураки, князь! Вы не беспокойтесь, - это
шарлатанство, - сказал Ананда вконец расстроенному князю.
- Быть может, это и так; но с тех пор, как Жанна сходила с ума, я стал
волноваться за всех своих гостей. Не хватало только, чтобы кто-то
разбрасывал здесь всякую дрянь. Смрад от этих духов хуже, чем от любой
кокотки, - осматриваясь по сторонам, отвечал князь.
- Да и кому это письмо? Вы понимаете этот язык? - подходя к столу,
спросил он Ананду.
- Язык этот я понимаю. И написан здесь не адрес, а изречение из Корана:
"Кто хочет победить, бери не меч, но силу Аллаха". Платок подброшен одними
людьми, а письмо - другими. Но и то, и другое - всё ведёт к одному узлу, к
одной шайке. Страшного нет ничего. Идите к вашей жене и успокойте её;
ложитесь с миром спать, а завтра поговорим.
Князь простился с нами, но я не видел, чтобы он окончательно успокоился.
Как только мы остались одни, Ананда перебросил палочкой письмо на толстую
бумагу и швырнул его в камин, на красный платок. Ничего нам не объясняя, он
облил жидкостью вещи; и они, без запаха и звука, превратились в пепел.
Капитан сказал, что оставит нам на ночь Верзилу, без которого до девяти
часов утра может обойтись. Ананда согласился, добавив, что я буду ночевать в
его комнате на диване, так как здесь смрадно; а Верзила ляжет у него в
прихожей.
Сказано - сделано. Мы проводили капитана до калитки; и не прошло и
получаса, как Верзила уже стучался к нам, добродушно улыбаясь во весь свой
рот.
Он привёз нам записочки от И. и капитана. Первый сообщал, что ему удалось
снестись с друзьями и он довезёт Браццано только до ближайшей остановки. А
потому завтра вечером будет дома. Меня же он просит не отходить от Ананды ни
на шаг.
Капитан писал мне, что нашёл на пароходе полный порядок, что Хава -
молодец и он её теперь любит. Что же касается его необыкновенного
внутреннего состояния, то он продолжает носить в себе небо и землю, не
чувствуя, что они разъединены. Но выразить этого словами не умеет и как
долго это будет продолжаться - не знает.
Ночь в доме князя прошла благополучно. Но рано утром, гораздо раньше
обычного, князь уже стучался к нам, прося посмотреть его жену, которая снова
потеряла речь и глаза её выражают ужас.
К моему удивлению, Ананда вышел из своей комнаты совершенно одетым и
готов был уйти с князем сразу же, без меня. Я взмолился, чтобы он меня
подождал пять минут, памятуя о приказе И.
- Ты и здесь не хочешь нарушить приказа твоего поручителя? - засмеялся
Ананда.
- Бог с вами, Ананда, какого ещё поручителя вы выдумали? Я просто хочу,
чтобы И. не имел лишней причины беспокоиться, и хоть это его желание хотел
бы исполнить в точности.
- Да, Левушка, я очень счастлив, что И. нашёл в тебе такого верного
друга. Лучше поступает И., давая тебе точные указания, как и где себя вести,
чем я, стараясь развить в человеке способность самостоятельно распознавать
всё с первых же шагов.
Мне так хочется подготовить человека, научить его твёрдо стоять на ногах.
А выходит так, что пока он подле меня, то твёрд и верен. Но как только
остаётся один - решения его оказываются шаткими, а закалённая верность -
мифом.
Много раз я слышал, что И. суров с теми, кто идёт подл него. Но вижу, что
путь их - в утверждении в себе внутренней дисциплины - короче и легче.
- Кто-нибудь может говорить, что И. суров? - в полном негодовании
закричал я. - Это всё равно, что сказать, что подле вас жизнь не сплошной
праздник и счастье. О Ананда, я ещё ничего не знаю. Но то, что и вы, и И.
помогаете людям обрести новое понимание ценности жизни, - это я знаю и весь
полон благодарности и благоговения. Просыпаешься счастливым оттого, что
целый день проведёшь подле вас. Я так рад, что я с вами, дышать мне подле
вас так же легко, как рядом с И. И я ничуть вас не боюсь.
- И даже прощаешь мне дервишскую шапку. - засмеялся Ананда.
Но через минуту сказал очень серьёзно:
- Ты готов? Теперь подумай о Флорентийце, зайдём за твоей аптечкой и
отправимся к княгине. Я думаю, что там всё не так-то просто.
Ананда отдал Верзиле твёрдый приказ никому не открывать дверей и никого
не пропускать в его комнаты. Даже если кто-нибудь захочет проникнуть под
предлогом подождать его или передать записку, - никому не открывать ни под
каким видом и ничего ни у кого не брать.
- Есть не открывать, ничего не брать, - ответил моряк. - Если опоздаете к
восьми с половиной - с меня капитан взыщет. Я отпущен до девяти.
- Есть, - улыбаясь, сказал Ананда, - отпущен до девяти. Если опоздаем -
отвечать мне, отвезу тебя сам. - Есть отвечать вам, - и Верзила запер все
двери. Мы зашли в мою комнату, где царила полная тишина. А ведь совсем
недавно здесь раздавался смех капитана и всё было наполнено творческой
жизнью, которая пульсировала благодаря И. Тишина показалась мне какой-то
зловещей и мёртвой.
По дороге к княгине я поделился с Анандой своим впечатлением. Он кивнул
головой и сказал:
- Когда идёшь на работу, приводи себя в рабочее состояние. Сосредоточь
мысли на Флорентийце, собери всё своё внимание и всю полноту чувств и мыслей
только на том, что собираешься делать сейчас.
Я вспомнил, что почти то же мне недавно говорил И. Но мы были уже у
порога, я оставил всё, чего не додумал, "на потом" и вошёл в спальню
княгини, неся в себе образ моего великого Друга.
Князь сидел у постели своей больной жены, будто не видя или не замечая её
отталкивающей внешности. Он видел только её страдания, старался со всей
нежностью их облегчить и страдал сам её мукой и своим бессилием.
Глаза княгини метали молнии. Они одни и жили на этом лице, превратившемся
снова в маску, точь-в-точь такую же, какой я увидел княгиню в первый раз.
Заметив Ананду, княгиня жалобно замычала, и из глаз её полились слёзы.
Ананда подошёл к постели, передал мне свою аптечку, поставил меня рядом с
собой и шепнул: - Стой близко, всё время ко мне прикасаясь. Он взял руку
княгини и спросил у князя: - Кто дежурил у больной эту ночь?
- До двенадцати - сестра милосердия, а после полуночи - горничная
княгини, - ответил князь. - Позовите сюда обеих сейчас же. Князь вышел
выполнить приказание Ананды. - Возьми меня под руку и будь внимателен, -
сказал мне Ананда, когда князь вышел.
Очень скоро он вернулся с обеими женщинами. Горничная вошла с обиженным
видом и сразу же начала оправдываться. Вторая сиделка имела вид сконфуженный
и даже печальный.
Ананда приказал обеим стать по другую сторону постели, продолжая держать
руки больной в своих.
Несчастная выказывала все признаки страха при виде своей горничной и
пыталась что-то сказать Ананде.
- Успокойтесь, княгиня. Ваши страдания скоро кончатся, - сказал он,
поглаживая её руки. - Не бойтесь ничего, ведь я здесь. Потерпите.
- Вы дежурили первая? - спросил Ананда сестру. - Да, - тихо и робко
ответила она, глядя ему кротко в глаза. - Почему вы ушли из спальни, тогда
как обязаны были дежурить всю ночь?
- Я не хочу солгать вам и не могу сказать правду, так как обещала
молчать.
- Так. Ну, а вы почему пришли, если дежурить вас никто не назначал? -
обратился он к горничной.
- У сестры милосердия болела голова. Она сама вызвала меня и просила её
сменить; а теперь боится потерять место и отговаривается, - нагло начала
горничная; но, не выдержав пристального взгляда Ананды, опустила глаза и
замолчала.
- Это вы, сестра, надели на княгиню этот чепец? - снова спросил Ананда.
- Чепец? - с удивлением сказала та, поглядев на княгиню. - Нет, я
расчесала ей волосы, заплела косички и напоила молоком с лекарством, которое
вы дали. Княгиня мирно заснула, и тогда меня вдруг вызвала Ольга. Помилуйте,
да разве бы я надела на княгиню этот безобразный тюрбан?
- Не желаете ли вы на меня всё свалить? - закричала было горничная, но
снова осеклась под взглядом Ананды.
- Следовательно, вы вышли, когда княгиня мирно спала, и на её голове не
было этой вещи?
- Княгиня спала, хорошо выглядела, было около двенадцати, я точно не
помню. И на голове у княгини ничего не было, - твёрдо ответила сестра. - Я
так поражена этой ужасной переменой.
- Хорошо. Когда вы вошли, - обратился он к горничной, - княгиня спала?
- Спала. Я села у постели и, должно быть, заснула. Их сиятельство вошли в
комнату, и от их шагов я проснулась.
- Зачем вы лжёте. Ольга? - возмущенно спросил князь. - Вас не было в
комнате, вы с кем-то шептались у двери, а больная металась на постели,
рискуя свалиться. - Вашему сиятельству показалось...
Князь был в бешенстве, какого от него я никак не ожидал. Он готов был
броситься на наглую лгунью.
- Подойдите ко мне, князь. Сейчас вам нужно полное самообладание, если вы
желаете спасти вашу жену, - раздался властный голос Ананды с неподражаемыми,
ему одному свойственными переливами.
Князь был бледен до синевы; губы его дрожали. Он подошёл к Ананде и
положил свою руку на его руку, как велел ему Ананда. Постепенно он
успокоился, стал дышать ровно и синева исчезла с его лица.
Горничная повернулась, чтобы выйти из комнаты, но грозный взгляд Ананды
точно приковал её к месту.
- Когда, в котором часу вы надели эту дрянь на голову княгини?
- Я ничего не надевала на неё и не понимаю, чего ко мне пристают. Я ведь
не крепостная.
- Если вы не знаете, кто этот чепец надел, то вы его снимете сейчас.
- Ни за что не сниму. Да он, может быть, заколдован или отравлен.
- Как?! - не своим голосом закричал князь. - Я вам уже сказал:
самообладание ваше так же необходимо сейчас, как и моё знание. Следите за
ходом вещей и делайте только то, что я вам скажу. Времени терять нельзя, -
снова остановил князя Ананда. - Снимите сию минуту чепец, - сказал он Ольге.
- Или же я сам надену его на вас.
Что-то мерзкое, какой-то животный страх, ненависть, злоба мелькнули на
лице горничной. Она готова была выцарапать глаза Ананде; её голова
поворачивалась к двери, видимо, единственным её желанием было убежать, но
непреодолимая сила Ананды удерживала её на месте.
- Позвольте мне снять чепец, доктор, - сказала сестра. - Я ведь главная
причина несчастья; я позволила себя обмануть.
- Нет. Для вашей самоотверженности ещё настанет время. Не медлите, Ольга,
или чепец очутится на вашей голове.
Извиваясь, как змея, повинуясь поневоле, несчастная подходила к постели
княгини, с ужасом глядя на чепец с красными широкими лентами и чёрной,
зигзагообразной каймой, напоминавший брошенный на мою постель платок.
Казалось, женщина никогда не подойдёт к постели. Руки её со скрюченными
пальцами скорее готовы были удавить княгиню, чем снять чепец и облегчить её
страдания.
- Скорее, или выбора для вас уже не будет, - и из глаз Ананды в сторону
Ольги точно брызнули молнии. Я ощутил, как через меня прошёл словно
электрический разряд, так сильно было напряжение его воли.
Мгновенно руки Ольги разжались, и в эластичных пальцах повис уродливый
чепец.
Крик ужаса вырвался из наших уст: лоб княгини, уши и голова были в крови.
- Это не кровь, а краска, ко
...Поділитися у соцмережах
