Жанр: Эзотерика
Две жизни
...екрасным в работе дня. Встреча с вами будет
всегда памятна мне, как переход в одно мгновение - в иное, героическое
мироощущение. Мы выпили за здоровье князя и перешли в комнату И. Здесь князь
рассказал, что после нашего ухода Жанна была тиха. Но отчаянию Анны не было
предела. В ней шла не борьба, но кипела мука ясно понятого неверного своего
поведения, в чём она впервые отдала себе полный отчёт.
Князю удалось привести её в чувство только упрёком, что она думает лишь
об одной себе и не жалеет ни Жанну, ни отца, который скоро за ней придёт и
увидит, в каком она состоянии. Анна постаралась овладеть собой, и когда
пришёл отец, встретила его с улыбкой.
Заявление Анны, что ночевать домой она не придёт, не только не вызвало
протеста, но старик был даже этому рад, поскольку его жена и младший сын
ссорились сегодня весь день, отравляя жизнь себе и всем домашним. Ананда,
выслушав князя, сказал:
- Наша к вам просьба, князь, двойная. Не только не оставьте Жанну своими
заботами, но и Анне будьте помощью. Я пробуду здесь долго и вылечу вашу
жену. Но Анна и Жанна нуждаются в костылях, как хромые, и останутся такими
долго, несмотря на то, что их я тоже буду лечить каждый день. Легче
пробудить в закрытом сознании цельную верность, чем помочь окрепнуть однажды
пошатнувшейся верности зрячего человека.
Вот этот труд, труд доброты, труд неусыпной заботливости в залечивании их
ран, я и хочу просить вас взять на себя. Если вы можете принять это бремя
легко - я буду усиленно готовить вас к этой задаче.
- Легко? - воскликнул князь. - Вы даёте мне радость! Даёте в руки счастье
и смысл жизни, которых я до сих пор не знал, и ещё спрашиваете, сделаю ли я
это легко? Есть иной вопрос: я готов умереть, чтобы выполнить предлагаемое
вами. Но... - сумею ли? Я ведь более нежели невежда. Одного желания мало.
- Мне нужно только ваше желание. Всё остальное - придёт. Любовьдоброта,
любовь-милосердие и любовь-неосуждение должны встретиться в одном сердце,
чтобы мог начаться творческий путь по жизни.
Хотите ли вы идти со мной по пути помощи и милосердия, князь? Можете ли
дать мне два обета: с верностью - цельной, непоколебимой - следовать за
мной. И выполнять все мои указания, понятные или вовсе непонятные вам, -
точно и беспрекословно повинуясь? - спросил Ананда.
- И это всё, что вы требуете за счастье следовать за вами? - в изумлении
воскликнул князь.
- Вы видели по Анне, Генри, Ибрагиму, наконец по самому старику
Строганову, как трудны эти два условия, князь. Подумайте до завтра, -
ответил ему Ананда.
- Я вас даже не понимаю, - покачивая головой, сказал князь. - Почему я
должен раздумывать до завтра? Можно сомневаться, годен ли я вообще для
мудрости? Годен ли - такой, ничем не одарённый человек, для дел высокой
любви, требующей столько такта, ума, внимания? Но в чести моей, - при вашем
даре читать в сердцах людей, - мне кажется, сомневаться нельзя.
Ананда подал князю руку и сказал:
- Если завтра, в этот же час, вы подтвердите мне своё желание, я начну
готовить вас к новой жизни - к знанию и развитию ваших дремлющих сил. На
этом мы расстались с князем.
И только тут я узнал, что через два часа отойдёт наш поезд, увозя нас с
И. в неведомые мне края, к неизвестным мне людям, к иной жизни, к надеждам
на встречу с Флорентийцем и братом Николаем.
ОГЛАВЛЕНИЕ
Глава 16. В Константинополе
Жулики и Ольга
К. Антарова. Две жизни. 1. (Часть 2, том 1)
Продолжение оккультного романа, весьма популярного в кругу людей,
интересующихся идеями Теософии и Учения Живой Этики. Герои романа - великие
души, завершившие свою духовную эволюцию на Земле, но оставшиеся здесь,
чтобы помогать людям в их духовном восхождении. По свидетельству автора -
известной оперной певицы, ученицы К.С.Станиславского, солистки Большого
театра К.Е.Антаровой (1886-1959) - книга писалась ею под диктовку и была
начата во время второй мировой войны.
ЧАСТЬ II
БЕГСТВО КАПИТАНА Т. И НАЛЬ ИЗ К. В ЛОНДОН. СВАДЬБА
Спешно покинув сад дома дяди Али, Наль, в сопровождении двух слуг, из
которых один был её двоюродным дядей, переодетым слугою, молодого Али и
капитана Т., вошла в его дом, где она никогда не бывала и даже представить
себе не могла, что такое может случиться. Выросшая в двойственной
обстановке, давимая всеми условностями гаремной жизни, Наль тем не менее
была образованна и теоретически знала жизнь цивилизованного и культурного
общества благодаря Али Мохаммету, который боролся с затворничеством женщин
всюду, где только была для этого возможность.
У Наль всегда были европейское платье и обувь, к которым её, как бы
играя, приучал дядя Али, вызывая негодование старой тётки и прочего синклита
из муллы и его фанатиков-правоверных.
И девушка безо всяких затруднений переоделась в костюм, приготовленный
для неё дядей. Смеясь, она закутала молодого Али Махомеда в свой розовый
свадебный халат и драгоценные покрывала. Без плача рассталась она с братом,
только кинулась ему на шею, хотя в глазах обоих блестели слёзы.
- Мужайся, Наль. Всё случилось не так, как я предполагал, но... будь
счастлива, вспоминай иногда меня и верь: если дядя Али сказал, так оно и
должно быть. Если он тебя отдал капитану Т. - значит, таков твой путь. А
счастье твоё зависит от тебя. Не бойся ничего. Иди весело и старайся понять,
зачем дядя создаёт тебе другую жизнь. Одно только помни: у нас с тобою общий
завет - верность до конца. Будь верна капитану так же, как ты верна дяде
Али. И ты везде победишь.
Голос молодого Али дрожал, лицо было вдохновенно и прекрасно. Оно сейчас
жило. Ничто в нём не напоминало того полумёртвого существа, которое с
отчаянием смотрело, как Наль подаёт капитану цветок.
- Время. Прощай, сестра. Я всегда буду тебе верным другом, и. нет для нас
ни расстояния, ни разлуки.
Взяв пару крошечных туфелек в руки, завернувшись в покрывало, Али
выскользнул из дома и пропал во тьме.
Насколько просто было для Наль переодеться в европейское платье,
настолько же трудно оказалось побороть привычку к покрывалу и оставаться
среди мужчин с открытым лицом. Когда капитан Т. постучал к ней и спросил,
можно ли войти, ей было страшно ответить согласием. Увидя её в простом синем
английском костюме и с распущенными до пола косами, перевитыми жемчугом, он
пришёл в ужас.
Поняв, как нелепо она выглядит и какой уликой являются её косы, Наль не
дала опомниться изумлённому капитану и отхватила ножницами косы до пояса.
Она уложила их вокруг головы и надвинула шляпу на лоб.
Набросив на неё лёгкий шёлковый плащ, капитан сказал: - Унося отсюда
дивный образ Али, мы пред ним - муж и жена, Наль. Мы оба повинуемся ему, и
оба будем до конца дней верны ему. Мы уходим без него, но он с нами. Если вы
идёте без страха, мы победим и выполним поставленную перед нами задачу.
- Я не знаю страха, капитан Т. Я его не знала никогда. Я ваша жена перед
дядей и Богом. И верность моя Богу - это верность дяде и вам, - спокойно
ответила Наль.
Слуги вынесли их небольшие чемоданы в коляску. Лошади сразу перешли на
рысь, и Наль стала привыкать к темноте.
- Я ни разу не была на улице ночью, даже за воротами сада, - шептала Наль
сидевшему рядом с ней капитану, которого едва узнавала в непривычном
штатском платье.
- Перейдём на английский, Наль. Теперь вы - графиня, жена лорда Т.
Старайтесь держаться высокомерно до глупости, как помните из английских
книг. Вот вам покрывало, - и капитан помог Наль обвязать вокруг шляпы и
спустить на лицо довольно плотный синий вуаль.
- Как это приятно, - засмеялась Наль. - Разыгрывая из себя гордую даму, я
избавлюсь от назойливых разговоров.
- Не забудьте опереться на мою руку и до самого момента отхода поезда
изображайте из себя великую даму-икону, для которой на свете существует три
рода рабов разных социальных ступеней: я - муж и первый раб - удостаиваюсь
разговора. Ваш дядя - нечто вроде секретаря - второй раб, к которому
снисходят до признания его человеком. А слуга - третий раб, которому только
кивают или объясняются с ним жестами. Так всю жизнь живут важные дамы.
Постарайтесь прожить таким образом одну, две недели, пока не выберемся на
свежий воздух и не завершится наиболее скучная часть нашей жизни.
Наль не успела ответить, экипаж подкатил к освещенному вокзалу. Лорд Т.
вышел первым, подал руку своей закутанной супруге и послал секретаря за
заказанными заранее билетами. Через несколько минут подошёл поезд, секретарь
и слуга устроили своих господ в разных купе и прошли в другой вагон, где
ехали сами.
Когда поезд тронулся, лорд лично убедился в том, что его супруга устроена
удобно, любезно с ней простился и сказал, что утром придёт её проведать. Всё
было чуждо Наль, незнакомо и неудобно. У неё было до того растерянное
личико, что лорд-муж, уже выйдя в коридор, спросил, не нуждается ли его
супруга в секретаре. Обрадовавшись возможности побыть с дядей, Наль просила
прислать его немедленно. Лорд послал за ним проводника и оставался в
коридоре, перекидываясь со своей супругой малозначащими фразами до тех пор,
пока не явился секретарь.
- Графиня желает написать несколько писем, у ней бессонница, - сказал
лорд мнимому секретарю. Поцеловав руку жене, он шепнул ему:
- Оставайтесь до шести часов. Я займу ваше место утром, а вы отдохнёте у
меня в купе. Дайте Наль спать, сами дежурьте.
Вернувшись к себе, капитан Т. лег на диван и, приказав себе - как делал
это уже много лет - проснуться в шесть часов, мгновенно заснул.
Наль спать не могла. Всё её поражало. Дядя должен был объяснить ей
устройство вагона. Он рассказал ей также про весь их путь до Петербурга и
описал, как выглядит гостиница в Москве.
- Не знаю, будем ли мы останавливаться там. Думаю, нам надо мчаться во
весь дух, чтобы как можно скорее быть в Лондоне, - говорил дядя-слуга. - А
как мы туда доберёмся?
- Сядем на пароход на Неве, Теперь установлено прямое водное сообщение.
Через семь дней будем в Лондоне.
- Как? Семь дней будем плыть морем? - с удивлением сказала Наль.
- Да, морем. Я, к сожалению, плохо переношу качку. Придется капитану Т.
самому караулить свою важную жену, - смеялся дядя. - Чтобы тебе свыкнуться
со своей ролью, важная дама, приступай к ночному туалету. В чемодане найдёшь
лёгкое платье. Я посижу у окна, ты переоденься и ложись спать.
- Нет, дядя, спать немыслимо. Я могу лечь, если ты этого желаешь. Но ведь
от мыслей лопнет голова, если я хоть половины не обдумаю.
Когда через час дядя окликнул племянницу, ответа он не получил. Старик
улыбнулся и принялся за чтение. На его безмятежно спокойном лице старого
философа не было заметно ни малейшего волнения. Ничто, казалось, не нарушало
его равновесия. Он был таким же спокойным и трудоспособным сейчас, как в
привычной мирной обстановке своего, окруженного виноградником, дома, где он
оставил многочисленную семью. Книга и делаемые им, при неверном свете свечи,
пометки помогали ему не замечать мелькавших станций, и он с удивлением
приветствовал капитана, тихо вошедшего в купе.
- Говорила, что спать не сможет, - шёпотом, лукаво улыбаясь, сказал лорду
Т. секретарь. - А вот и непривычная тряска, и стук колёс, всё молодости
нипочём.
Секретарь отправился в отделение своего господина, а тот устроился на
соседнем диване.
Наль всё спала, по-детски подложив ручку под щёку. Капитан заботливо
задвинул щёлку в занавеске, через которую к волнистой головке подбирался
солнечный луч, и снова сел на своё место. Он впервые видел Наль с закрытыми
глазами. Чёрные длинные ресницы бросали тень на розовые щёки, прелестные
губы улыбались. Эта почти детская жизнь принадлежала ему. Ещё вчера он
считал невозможным не только быть соединённым с Наль, но даже пройти свою
жизнь вблизи неё. А сегодня он едет с нею, получив её из рук Али. Едет,
чтобы жить и трудиться, свободно любя её перед всем миром.
"Счастлив ли человек, который несёт ответ сразу за две жизни?" - думал
капитан.
Отдавая ему Наль, Али сказал, что она дитя, а он не только муж, но и
первый друг-воспитатель.
"О, да, - продолжал думать капитан, - выше той любви, когда человек
согласен отвечать за жизнь любимого, и быть не может. Али доверил мне часть
самого себя. Я должен продолжать его дело и помочь Наль раскрыть в себе все
силы жизни".
- Дядя, знаешь, даже лень глаза открыть. А я хвалилась, что половину
мыслей додумаю, - медленно просыпаясь, сказала вдруг Наль. - И, знаешь,
очень странный мне снился сон. Я всё время видела капитана Т., и мне
казалось, что это он сидит рядом, а не ты. И что я его жена и нас венчают
по-европейски. Правда, смешно? - Не очень, Наль.
Наль вскочила с дивана в полной растерянности. - Как же это случилось,
что вы здесь, а я сплю? - огорченно сказала девушка.
- Мне не хотелось будить вас, а дяде надо было отдохнуть. Не огорчайтесь.
Надо привыкнуть играть роль моей жены. Не забывайте, что мы беглецы, и от
нашего самообладания зависит, насколько талантливо мы сыграем роли и тем
спасём свои жизни. И жизни всех тех, кто в эти минуты помогает нам. Трудно
вам, Наль, путешествовать впервые, да ещё без женской помощи. Будем
стараться вести себя так, чтобы нас принимали за важных и влюблённых
супругов. Сейчас постарайтесь причесаться. В парикмахеры я не гожусь, хотя
гримёр хороший. Но критиковать вашу прическу - берусь.
- Если вы будете тихо сидеть у окна, капитан Т., я постараюсь причесать
голову, как на модной картинке у дяди Али. Только не смотрите на меня, пока
я не скажу.
- Не смотреть на ваши парикмахерские таланты до сигнала берусь. Но на
модную картинку не согласен. Выньте из волос все украшения и положите косы
вокруг головы, как вчера.
- Как? Все, все украшения вынуть? Разве европейские женщины не носят
украшений? Это очень скучно.
- Носят, Наль. Но в волосах их носят только на балах, званых обедах,
очень изысканно и в меру. Украшения, как шляпы и меха, имеют свои законы.
Иная шляпа надевается только утром, другая - после обеда, а есть шляпы,
которые надевают, когда едут в коляске.
- Как же всё это постичь, чтобы не быть бестактной и не осрамить дядю Али
или вас, капитан Т.? - с уморительной детской серьёзностью спрашивала Наль.
- Я думаю, вам, постигшей такие большие духовные задачи и не менее
трудные математические истины, вам, Наль, будет легко усвоить внешние
правила цивилизации того народа, среди которого мы будем жить. Для начала
выньте из волос жемчуг и снимите драгоценности с шеи и ушей. Они чересчур
вызывающие для вагона. Найдите какие-нибудь маленькие серьги. А волосы в
дороге не украшаются ничем.
- Как странно. У нас именно в дорогу и надевается всё самое драгоценное.
Довольно долго капитан так сидел, отвернувшись к окну, думая, как трудно
будет Наль привыкать к новой жизни, на каждом шагу натыкаясь на сложности. -
Ну, вот я и готова, - услышал он наконец. Наль стояла перед ним в белой
блузке и синей юбке. Волосы её были гладко причёсаны на пробор и уложены
вокруг головы. Казалось, этой прелестной головке тяжело от пышных кос, а
непривычные шпильки заставляли Наль всё время пробовать рукой, на месте ли
её косы. Сквозь тончайший батист просвечивала розовая кожа. Выражение
огромных глаз было радостное, доверчивое. Ни облачка сомнений или сожалений
о покинутом доме и любимых. Ни малейшей тревоги о неизвестном будущем -
ничего этого не было на лице Наль, кроме желания услышать одобрение
капитана.
Уверив, что всё в ней прекрасно, капитан проводил жену в умывальную
комнату и остался ждать в коридоре.
Мысли о Левушке - до сих пор его единственном близком спутнике -
пробежали облаком в сердце капитана. Левушка, возвратившийся с пира.
Левушка, распечатавший письмо. Левушка, впервые пускающийся в жизнь без
него...
"И здесь я отвечаю за две жизни", - снова подумалось капитану.
Проводив Наль из умывальной комнаты в её купе, лорд приказал проводнику
позвать секретаря. Секретарь, человек опытный и немало путешествовавший,
устроил всё по части завтраков и обедов. Наль не пришлось об этом
беспокоиться, всё подавалось в купе.
Первый день путешествия подходил к концу. Наль освоилась с новым бытом, и
окружающее перестало её удивлять. Она больше не поражалась свободе обращения
женщин с мужчинами, но выходить, до наступления полной тишины и темноты, из
купе она отказывалась. Без всяких приключений, сменяясь на дежурстве, наши
путники добрались до Москвы.
Ни слова ни о чём не спросила Наль, и в поезде, следующем в Петербург,
уже чувствовала себя свободно.
Часто замечал капитан, что она напряженно размышляет, но не мешал ей
решать свои вопросы самой.
В переполненном петербургском поезде им пришлось ехать в одном купе, чему
Наль, уже успевшая несколько привыкнуть к своему открытому лицу, очень
радовалась.
Она, казалось, не замечала встревоженного вида дяди в Москве, когда тот
шёпотом что-то говорил капитану. Она была ровна и спокойна и в Петербурге,
где их встретили двое незнакомых людей и очень торопили на пароход.
Пораженная великим городом, она с сожалением сказала:
- Проехать мимо всех этих красот, не заглянув никуда, какая жалость,
капитан Т.
- Не знать хорошо языка, а только осмотреть дома и галереи - это ведь
тоже грустно, Наль. Будет время, и вы увидите много красот, узнаете быт
разных народов и сможете, если захотите, вплести свой труд и красоту в их
жизнь. Не спешите узнать всё сразу. Сейчас помните только, что вы важная
дама, моя жена.
Наши пассажиры поднялись на пароход со вторым гудком. И только когда он
отошёл от берега, Наль заметила, как разошлись суровые морщины на лице
капитана и как легко вздохнул дядя.
- Если бы здесь был дядя Али, - прошептала Наль капитану, - он не скрывал
бы от меня ничего, видя во мне усердного слугу-помощника. А ведь я ему
только племянница.
- Упрёк ваш мне тяжел, Наль. Особенно потому, что и я, как Али, вижу в
вас друга и помощника. Но пока мы не встретимся с Флорентийцем и не будем
обвенчаны, я ничего не могу вам сказать. Даже того, куда и зачем мы едем.
- Если вы не говорите мне ничего только потому, что вы связаны словом
дяде Али, - я совершенно спокойна. Я думала, что вы уже не любите своей
маленькой жены, которая ничего не знает и даже не понимает, как ей вести
себя.
- Простите, граф, что я прерываю вашу беседу, - подошёл к капитану Т.
капитан парохода, обращаясь к нему по-английски. - Ваши места оказались
врозь, - кидая восхищённый взгляд на Наль и кланяясь ей, продолжал капитан.
- Но я могу предоставить вам самую лучшую каюту, куда пассажиры не явились.
Если угодно, я велю отыскать вашего секретаря и укажу ему каюту.
- Я чрезвычайно тронут вашей любезностью. Если вас не затруднит устроить
нас вместе, а моё место отдать секретарю, мы будем вам очень благодарны.
- Помилуйте, я сам предложил. И буду счастлив служить вашей супруге и вам
чем только могу, - ответил, изысканно кланяясь Наль, капитан.
- Как же мы с вами поедем в одной комнате, капитан Т.? - подавляя
волнение, сказала Наль.
- Ничего, друг, не беспокойтесь. Вы ещё не знаете, как будете переносить
качку. Лучше, если братом милосердия при вас буду я, чем кто-либо чужой.
- Мне страшно здесь. Это гораздо хуже, чем поезд. И почему все так
смотрят на меня? - тихо спрашивала Наль, стараясь скрыть смущение.
- Нельзя, немыслимо быть такой прекрасной, Наль. Я даже не могу сердиться
на всех, кто - от матросов до капитана и от юношей до стариков - очарован
вами. Если бы я был на их месте и имел бы право только исподтишка смотреть
на вас, а не откровенно вами любоваться, как это делаю сейчас, я бы вёл себя
точно так же. А потому и не могу на них сердиться.
Наль вспыхнула, улыбнулась мужу и сказала: - Это услышать от вас сейчас
мне было нужно. Так много пришлось передумать за эти дни. У нас не такие
обычаи. У нас всё иначе между мужем и женой. Я думала, что вы недовольны,
что уехали со мной.
- Когда мы очутимся в каюте, а не здесь, на ветру, расскажете обо всём,
что вы надумали. А пока укройтесь, пожалуйста, Наль, плащом, да, кстати,
опустите и вуаль, чтобы ветер не испортил вашу кожу.
- Или ревность не испортила сердца вашему мужу, - низко кланяясь графине,
сказал подошедший секретарь. - Наши каюты готовы, лорд, и даже украшены
цветами, по приказанию капитана. Кроме того, друзья из К. успели прислать
графине два сундука с бельём и платьем, которые тоже стоят в каюте.
Капитан парохода, человек лет сорока, хороших манер и, очевидно, доброго
характера, сам уже шёл навстречу обратившей на себя всеобщее внимание чете и
проводил их до каюты.
- Вот так красавец мужчина, - сказала своей подруге разряженная дама.
- Всю жизнь прожил - подобной женщины и представить себе не мог, -
говорил приятелю ловелас с моноклем в глазу и тросточкой.
- Ну, вот придумали, - возразила дама. - Муж - это да! Это мужчина! И где
только мог вырасти такой красавец. А жена - смазливенькая, каких много.
- Это просто возмутительно! Рост, пропорциональность фигуры, крошечные
ручки и ножки, белизна, - ну, а уж глаза - это небо, - возражал франт.
Как только пароход вышел в открытое море, Наль почувствовала себя плохо.
- Немедленно ложитесь в постель, - сказал граф, на руках внося Наль в
каюту. Он позвонил горничной. - Вам сейчас помогут. Примите эти пилюли. Не
волнуйтесь. До больших неприятностей дело не дойдёт. Но вряд ли вам придется
побеждать сердца за табльдотом.
- Не смейтесь надо мной, капитан Т. Мне так горько, что вы даже не
взглянули на меня ни разу.
- Напротив, Наль, я всё ловил себя на том, что только и делал, что
смотрел и думал о вас. А видит Бог, ещё о многом надо было подумать.
- Неужели вы уйдёте к этому ужасному табльдоту и оставите меня одну?
- Нет, конечно. Я поищу в сундуке, там, наверное, найдётся какойнибудь
очаровательный халат. Вы снимете своё платье и будете лежать, изображая
загадочную принцессу, скрываемую в каюте Синей бороды. Но прежде всего, я
велю принести апельсинов, а вот и девушка вам в помощь.
- О, только девушку не надо. Апельсин я очень хочу. Ванну и постель очень
хочу. Но раздеваться и одеваться я дала себе слово сама. Я вижу, как плохо
быть приученной иметь семь нянек.
Капитан отправил девушку за фруктами, открыл сундук и, к восхищению Наль,
достал оттуда прелестный тёплый халат. Бедняжка страдала от прохлады
северного лета. Как ни помогали ей лекарства, однако пришлось ей пролежать
всё путешествие и лишь изредка в солнечные дни сидеть в кресле на палубе.
- Если бы вас не было со мною, я бы умерла от этих дождей и туманов. Это
хуже тюрьмы. Но так как вы здесь, то всё мне кажется уютным, даже шум ливня,
- говорила Наль графу.
Капитан сидел возле Наль, держа её ручки в своих, и старался помочь ей
переносить тяжёлую качку.
- Мы встретим в Лондоне друга дяди Али, Флорентийца, - сказал однажды ей
капитан. - Флорентийца? Это что? Его имя?
- Так его все зовут, а имени его ни я и никто не знает. Когда вы увидите
его, Наль, вы поймёте, что такое красота.
- Это странно. Дядя Али - красавец. Али Махомед - красавец, ещё лучше.
Вы, - зарделась Наль, - всех лучше. Разве можно быть красивее вас.
- Я спрошу вас об этом в Лондоне, - засмеялся граф, - после свидания с
Флорентийцем.
Наконец, мученьям Наль настал конец. В одно прохладное, туманное утро
пароход подходил к пристани, доставив в Лондон совсем больную Наль,
измученных секретаря и слугу и здорового графа Т. Загар на его лице от
постоянного сидения в каюте с Наль, болезнь которой выражалась в такой
слабости, что к концу путешествия она уже не могла вставать, почти сошёл. От
чего лицо его, блондина с вьющимися светлыми волосами и тёмными, очень
красивыми бровями, сильно выиграло.
Поручив вещи носильщикам и уговорив секретаря побыть со слугою на
пароходе, пока за ними не вернутся, граф подошёл к самому парапету,
пристально вглядываясь в ожидавшую на берегу толпу. Сначала на его лице,
кроме напряжения и разочарования, ничего не выражалось. Но когда половина
пассажиров уже сошла, он внезапно просиял и, обменявшись с кем-то
приветственным жестом, быстро прошёл в каюту, укутал жену в плащ и понёс её
на берег.
- Привет тебе, Николай. Я очень рад, что вовремя поспел. Но как ни
спешил, тебе всё же пришлось ждать меня, - говорили по-английски очень
приятным, нежным по тембру, но довольно низким голосом.
- Поверьте, я ждал бы до конца разгрузки парохода, раз вы приказали ждать
здесь.
- Это по-твоему! Во всём, всегда и везде можно быть уверенным, что ты
выполнишь точно приказ, - произнёс тот же голос. - Не тревожься о Наль, дай
мне её на руки и веди сюда с
...Поділитися у соцмережах
