Жанр: Эзотерика
Две жизни
...итана фиалка?
- Быть может, и не фиалка, - улыбаясь, ответила она. - Быть может, из
семейства орхидей, но фиолетового цвета, как ирис, во всяком случае.
Капитан смотрел на неё, не отрываясь, всё ещё держа кольцо в руках. Я не
мог решить, подозревал ли кто-нибудь из присутствующих, что капитан покупал
кольцо для Анны. Я хотел спросить её, какой же мой цветок; но в это время
верзила внёс маленькие чашечки ароматного кофе на огромном серебряном
подносе, а Ананда, поклонившись Анне, попросил её быть хозяйкой и пододвинул
к ней фиолетовое блюдо с тортом.
Анна заинтересовалась блюдом и кувшином, спрашивая И., где он их достал.
- Это не я. Это Лёвушка их раздобыл, точно так же, как фрукты и торт. Но
если его содержимое не будет отвечать его внешнему виду, мы придумаем для
Лёвушки наказание, - прибавил И., юмористически поблёскивая глазами.
- Всякий, кто здесь мудрец, почувствует во рту рай, как только вкусит от
торта, - заливаясь смехом, брякнул я. - А всякий, кто здесь принц, найдёт на
блюде божественную красоту и оценит её, а не будет придумывать для меня
каверзные наказания.
Все весело смеялись. Строганов даже за голову взялся, повторяя: "Ай да
литератор!", а Анна смотрела на меня с огромным удивлением, переводя свой
взгляд на улыбавшихся И. и Ананду, молча смотревших на меня.
- Что же, дорогая хозяйка, давайте-ка нам скорее это выпеченное
волшебство. Пора решать, кто здесь мудрец и кто принц, - всё улыбаясь,
сказал Ананда.
- С кого же начать? Не с самых ли младших? - рассмеявшись, спросила Анна.
- О, так как я самый младший, а я знаю, что в середине торта - рай, то я
исключаюсь. Начинайте с самых старших, - ответил я ей.
- Хорошо. Отец, пожалуйста, попробуй скорее, чтобы я успокоилась, что ты
мудрец, - подавая отцу тарелку, сказала Анна.
- Мы ровесники с Джел-Мабедом, - сказал Строганов. - Дай и ему, мы вместе
будем держать экзамен.
Торт был подан отцу Ибрагима, и... оба вскрикнули:
- Рай, рай! Больше на мудрецов нет вакансий.
- Ну нет, - сказал Генри. - Я не уступаю так легко. Возраст и мудрость не
обязательно согласуются. Я прошу теперь и для нас с Ибрагимом.
Анна подала им торт, ласково пригрозив Генри за бунт.
Не успели они откусить, как Генри важно заявил, что придётся оспаривать
право на мудрость у первых вкусивших, так как свой рай они уже проглотили.
И, пожалуй, торта не хватит для повторного испытания, если все будут
поглощать райскую мудрость так быстро.
Когда очередь дошла до И. и Ананды, мне не пришлось решать, кто был здесь
мудрецом. Ананда, держа блюдо с начатым тортом, поклонился мне и сказал:
- Если бы я был мудрецом, то в эту минуту я потерял бы часть
невещественного рая, так как весь ушёл бы в блаженство еды. Это прекрасно и
обманчиво. Кушанье скромно на вид и необычайно привлекательно внутри. Если и
блюдо обладает таким же скрытым талантом обвораживать людей, то вы далеко
пойдёте в жизни, юноша. Капитан выказал свой необычайный вкус, вы же
продемонстрировали ещё и талант тайного волшебства. Я нетерпеливо буду
ждать, когда откроется дно блюда.
Вскоре от торта не осталось ничего, и я увидел остановившиеся глаза Анны,
которых она не отрывала от блюда.
Я так перепугался, что встал, собираясь убежать.
- Стой, стой, Лёвушка! - вскричал И., мигом очутившись подле меня и беря
меня под руку. - Как раскрылись твои каверзы, - так ты и бежать?
- Я очень заинтригован, - вставая, произнёс капитан. - Лёвушка в такой
тайне всё держал...
И он направился к столу. Посмотрев на блюдо, на Анну, на меня, он провёл
рукой по глазам и молча пошёл на своё место.
- Да что там такое? - громко сказал Строганов. - Мудрецами становились
вслух, а как до принцев дошло, - языки проглотили. Наоборот бы надо.
Он приподнялся, склонился над блюдом и, окинув всех взглядом, улыбаясь,
сказал:
- Оно выходит, будто принцем-то становлюсь я. Генри, турки - все
бросились к блюду.
- Ну дайте же и нам с Анандой посмотреть, - отстраняя их от стола, сказал
И.
Я готов был провалиться сквозь землю, а капитан, крепко держа меня под
руку, шептал:
- Ну и мальчишка! Почему же не я нашёл эту вещь? Я готов был бы...
- Я согласен, что на блюде изображена царственная красота. Если бы в лице
нарисованной красавицы сверкало столько духа и ума, сколько в той живой
принцессе, чьим прототипом она служит, - я согласился бы признать вас
принцем-отцом, - сказал Ананда. - И юноша, сумевший оценить сходство,
оценить краски портрета на стекле, достоин моей горячей благодарности.
С этими словами Ананда подошёл ко мне, обнял, и как ребёнка подняв меня
на воздух своими могучими руками, крепко поцеловал.
- Надо фехтовать, Лёвушка, делать гимнастику, ездить верхом, закалять
организм. Ваша худоба неестественна. Генри, доктор, займись моим другом
Лёвушкой. Ну, а теперь - играть, - прибавил он.
Выйдя из комнат Ананды и подходя к главному крыльцу, мы столкнулись с
возвращавшимся князем. Узнав, что мы идём в музыкальный зал, он очень
обрадовался, поспешил вперёд, и вскоре мы все собрались в освещённом зале.
Я был поражён, когда увидел в руках Ананды виолончель. Я не заметил её
утром среди прочих его вещей.
Анна, в белом гладком платье из блестящего, мягкого шёлка, как обычно с
косами по плечам, в этот вечер была хороша так, что казалось невозможным
вместить эту красоту в образ обычной, из плоти и крови созданной женщины.
- Мы сыграем несколько старых венецианских народных песен, теперь уже
почти забытых и забитых новыми и пошлыми напевами, - сказал Ананда.
Я сидел рядом с И., по другую сторону от него сел капитан, как раз
напротив музыкантов.
Что это были за лица. Глаза-звёзды Ананды сверкали, точно бросая искры
вокруг. У Анны горели розами щёки, верхняя губа снова приподнялась, открыв
ряд её мелких, белых зубов.
Ни в нём, ни в ней не было ничего от земных страстей. Но оба они были
слиты в высшем страстном порыве творческого экстаза.
Первые звуки рояля мгновенным вихрем взмыли кверху, точно оторвались и
полетели куда-то. И внезапно глубокий, властный звук прорезал их. Сливаясь,
отходя, ещё ближе сливаясь в гармонии и снова её разбивая, нёсся звук
виолончели, покоряя себе рояль, покоряя нас, овладев, Казалось, всем
пространством вокруг.
Я не мог представить, что поют струны. Это пел голос, человеческий голос
неведомого мне существа.
Звуки смолкли. О, как бедно стало сразу всё! Какой унылой показалась
жизнь, лишённая этих звуков. "Ещё, ещё", - молил я в душе и чувствовал, что
все просят о том же, хотя никто не нарушал молчания.
Снова полилась песня. Она показалась ещё прелестнее и колоритнее.
Огромная сила жизни лилась в этих звуках. Я не мог постичь, каким образом
эти высшие, с недосягаемым талантом люди ходят среди нас, выдерживают
вибрации таких простых, маленьких людей, как я и мне подобные? Зачем они
здесь, среди нас? Им нужен Олимп, а не обыденные дни с их трудом, потом и
слезами...
"Да вот благодаря им и нет серого дня сегодня, а есть сияющий храм", -
роняя слезу за слезой, продолжал думать я под сменявшиеся песни и не знал,
какую из них предпочесть.
Внезапно Ананда встал и сказал:
- Теперь, Анна, Баха и Шопена, в честь моего дяди.
Анна улыбнулась, поправила платье и стул, подумала минуту и заиграла.
В тумане слез, взволнованный до глубины души, я сидел, держась за И. Мне
казалось, что я не выдержу потока новых, сотрясавших всего меня сил. Точно
под воздействием этих звуков во мне раскрывалось какое-то новое существо,
которого я в себе ещё не знал.
Как только смолкли звуки, Ананда подошёл к Анне, почтительно, но так
нежно, что у меня заныло в сердце, поцеловал ей руку и сказал:
- Старые, венгерские, последние, что я вам прислал. Ещё никто не успел
приготовиться, опомниться, а уже снова полилась песня. Но можно ли было
назвать это песней? Разве это голос человека? Что это? Какойто неведомый мне
инструмент. Или это раскаты эха в горах? Это какая-то стихия красоты. Я был
так ошеломлён, так сбит с толку, что, раскрыв рот, уставившись на Ананду,
еле переводил дыхание.
Он пел на непонятном мне языке. Я ни слова не понимал, но содержание
песни ясно сознавал. Цыган оплакивал погибшую жизнь, погибшую любовь.
Ревность, злоба, безумие - всё человеческое страдание, вся бездна страсти и
скорби воплотились в песне и проникли в сердце. Но вот звуки изменились,
звучавшие проклятия перешли в прощение, примирение, благословение и мир...
"Зачем этот человек среди нас? - всё не мог я отделаться от навязчивого
вопроса. - Его место где-то выше, не среди простых людей".
И вдруг Ананда, что-то шепнув Анне, запел русскую песню:
Я только странник на земле.
Среди труда, страстей и боли
Избранник я счастливой доли.
Моей святыне - красоте
Пою я песнь любви и воли.
Я вздрогнул от неожиданности. Он точно ответил мне. То была не просто
песнь, а гимн торжествующей любви...
Когда отзвучало последнее слово, я едва смог, поддерживаемый И., встать.
Оглядев всех своих друзей, я почти никого не узнал; и даже И. был необычно
бледен, серьёзен, почти суров. Прощаясь с нами, Ананда ласково сказал
капитану:
- Я буду ждать вас завтра в пять часов.
С большим трудом отдавая себе отчёт во всём окружающем, встретив полные
слез глаза Генри, я попросил И., чтобы верзила помог мне вернуться к себе,
что мне нехорошо.
Помню только, что сильные руки капитана подхватили меня.
ГЛАВА 21
МОЯ БОЛЕЗНЬ, ГЕНРИ И ИСПЫТАНИЕ МОЕЙ ВЕРНОСТИ
Когда я очнулся в своей постели, то первое, что я увидел, было лицо
склонившегося надо мной И.; рядом, держа в руке рюмку, стоял Ананда.
Я даже ахнуть не успел, как И. приподнял мою голову, а Ананда влил мне в
рот что-то горькое, остро пахнущее, от чего я чуть не задохся.
Почему-то я чувствовал себя слабым; мне хотелось спать и я закрыл глаза,
хотя оба друга склонились надо мной, точно желая о чём-то меня спросить.
Какие-то провалы в сознании, пробуждение в слабости и неизменная чья-то
фигура вблизи меня - вот всё, что сохранила мне память этих дней.
Мне казалось, что я лёг спать только вчера, когда в один из дней,
проснувшись, ясно увидел И., задумчиво сидевшего подле меня. Я хотел встать,
но его рука удержала меня.
- Не поднимайся, Лёвушка. У тебя было обострение болезни, и Ананда
опасался, что сотрясение мозга разобьёт надолго твой организм. Но благодаря
его усилиям и нашему общему уходу ты теперь спасён. Я чувствую себя очень
виноватым перед тобой за то, что не уберёг тебя от чрезмерно волнующих
впечатлений. Простишь ли ты меня, ведь из-за моей непредусмотрительности ты
пролежал две недели, - мягко и ласково глядя на меня, говорил И.
- Я пролежал две недели? - совершенно изумлённый, спросил я.
Я старался вспомнить, на чём кончилась моя сознательная жизнь и где я жил
бредовыми представлениями, а где она снова начиналась? Когда я заболел? Но
какой-то шум в голове и звон в ушах не давали мне ничего сообразить.
Одно только я понял, что И. считает себя в чём-то передо мной виноватым.
И в такой степени смешной показалась мне эта мысль, что я протянул к нему
руку и сказал:
- Ну а у кого же мне просить прощения за то, что я вторично заболел и
вторично отравляю вам жизнь, отнимая у вас столько сил и времени? Ах,
Лоллион, я вдруг сейчас всё вспомнил. Ведь это я снова - как тогда у Ананды
- упал в обморок в зале? Музыка, музыка, такая необычайная, она словно
заставила мой дух вылететь из меня. Иначе я не могу вам описать своего
состояния. Я точно улетел и попал к Флорентийцу. Я знаю, что мне это
снилось, будто я с ним. Он был в длинной белой одежде и что-то мне говорил.
Я видел комнату, всю белую, но что я там делал, что он мне говорил, - я всё
забыл. Безнадёжно забыл. А между тем, единственной моей мыслью была радость
рассказать вам весь свой сон, всё, что говорил Флорентиец. И вот, я всё
забыл и даже смысла не помню; только знаю, что Флорентиец несколько раз
сказал мне: "Ты здоров. Ты совершенно здоров. Но если ты хочешь следовать за
мною и быть моим верным другом, - ты должен стать бесстрашным. Только
бестрепетные сердца могут подняться к высоким путям". Вот и всё, что я
запомнил.
- Сейчас, Лёвушка, не говори столько. Надо сделать всё, чтобы ты
поправился поскорее. За эти две недели случилось очень многое.
Самое большое огорчение капитана состояло в том, что он должен был
уехать, не простившись с тобой, или, вернее, поцеловав твоё безжизненное на
вид тело. Этот закалённый человек, считая тебя умирающим, плакал. А верзила
- того, как нервную барышню, я должен был отпаивать каплями и уверять, что
ты будешь жить.
Видишь ли, друг. Если, так или иначе, во сне или в бреду, наяву или в
мечтах, - ты вынес из этой болезни сознание, что надо и можно двигаться
дальше только в бесстрашии, - тебе надо сделать всё, чтобы его обрести. Это
твой ближайший и вернейший урок. А нам с Анандой, прошедшим в прошлом - как
ты знаешь - тяжёлый путь скорби и ужаса, предстоит помочь тебе в достижении
этой задачи.
Поэтому давай добьёмся сначала полного физического выздоровления. Мне,
тебе, Анне и ещё кое-кому вскоре предстоят большие испытания. А точнее, мы
должны помочь Анне и Строганову очистить их семью от того зла, которое -
благодаря неосторожности жены Строганова - губит её самоё, их младшего сына
и протягивает грязные лапы к Анне.
Тебе, выплакавшему в горьких слезах своё детство и сомнения, теперь надо
стать мужчиной. Уверенно стой на ногах и помогай нам с Анандой. Да вот,
кстати, и он.
И действительно, я услышал в соседней комнате, где прежде жил капитан,
шаги Ананды и его голос. Потом я узнал, что в комнате капитана поселился
Генри, разделявший с И. все хлопоты ухода за мной.
Ананда вошёл, осветив своими глазами-звёздами всю комнату. Он точно внёс
с собой атмосферу какой-то радости, успокоения, уверенности.
- Ну, что же? Был ли я прав. Генри, говоря тебе, что с Лёвушки, как
перчатка, сойдёт болезнь? - прозвенел его вопрос к Генри, которого я,
находясь под обаянием Ананды, не заметил сразу.
Генри смущённо улыбался, говоря, что это из ряда вон выходящий случай,
что ни в одной из книг он не находил указаний к такому лечению, какое
применил Ананда.
- Знание, Генри, - это жизнь. А жизнь нельзя уместить ни в какую книгу.
Если ты не будешь читать в больном его жизнь, а примешься искать в книгах,
как лечится болезнь, - ты никогда не будешь докторомтворцом, талантом, а
только ремесленником. Нельзя лечить болезнь. Можно лечить больного,
применяясь ко всему конгломерату его качеств, учитывая его духовное
развитие. Не приведя в равновесие все силы в человеке, его не вылечишь. Я
даже не спрашиваю, как вы, Лёвушка, себя чувствуете, а предписываю: быть
через три дня на ногах; на пятый день выйти в сад; на шестой ехать кататься
с Генри; через неделю считаться здоровым и приняться за все обычные дела,
вплоть до писания под мою диктовку писем и слушания музыки; а через десять
дней помочь нам с И. в одном трудном деле.
Генри всплеснул руками и даже присвистнул. Он являл собой крайнюю степень
возмущения. Я засмеялся и, несмотря на слабость и звон в ушах, обещал - при
должном количестве пилюль Али - выполнить наказ Ананды.
- Это моего дяди лекарства приводили в ужас Генри и возвращали вам
здоровье. Генри даже пробовал было не послушаться меня и попытался не дать
вам ночью должной порции, боясь, как бы я не уморил вас. К счастью, я зашёл
к вам перед сном и поправил дело. Не то, защищая вас от меня, он отправил бы
вас слишком далеко, - с юмором взглянув на Генри, звенел своим металлическим
голосом Ананда. Но во взгляде его на И., в тоне голоса я уловил что-то
скорбное.
Внимательно меня осмотрев, он снял лёд с моей головы, велел Генри убрать
грелку от моих ног и сказал:
- Вне всякого сомнения, всё миновало, и вы совершенно здоровы. Если бы не
стояла такая жара, я поднял бы вас с постели даже сегодня.
Генри снова фыркнул что-то, и я понял, что он порицал методы лечения
Ананды.
- Генри, друг, надо отнести княгине вот это лекарство. Передай его князю;
и первый раз дай его княгине сам, в каком бы состоянии - по твоему учёному
мнению - она ни находилась. Ну, хорошо, хорошо, - улыбнулся он, видя вдруг
изменившееся и молящее выражение глаз Генри. - Дважды за одну вину не
взыскивают. Но... если ты дал слово слушаться моих указаний, - и вот перед
тобой живой пример, как ты был не прав, отменяя моё предписание относительно
Лёвушки. Там, где ты не знаешь всего до конца, - старайся точно выполнить
то, что тебе сказано. Умничанье недостойно мудрого человека. Не говоря уже о
том, что ты нарушил своё обещание верности, ты мог спутать нити многих
жизней и погибнуть сам.
Ананда не был строг, когда говорил всё это. И голос его был мягок и
ласков; но я не хотел бы быть на месте Генри и не смог бы, пожалуй, вынести
спокойно его сверкавшего взгляда. Генри поклонился и вышел, всё с тем же
смущённым и расстроенным видом. Но я далеко не был уверен, что он смирился и
осознал себя неправым.
- Тебе, Лёвушка, предстоит решить сейчас один сложный и очень важный
вопрос, если ты хочешь идти с нами и следовать за своим верным другом
Флорентийцем.
Ты уже и сам заметил, что в жизни есть много таких сил, о которых ты
раньше никогда не задумывался. Когда-то - как ты сейчас - и мы с И.
переживали бури жизни. И искали в ней удовлетворения личных желаний, не
зная, что счастье не в них, а в знании и служении своему народу. В
освобождении в себе всех высших сил для помощи людям, в развитии всех
талантов и способностей для того только, чтобы звать людей к единению в
красоте.
Много говорить я сейчас не буду. Надо, чтобы ты поправился и сам решил:
хочешь ли ты идти туда, куда я и И. будем тебя звать? Хочешь ли, легко,
просто, добровольно повиноваться нам, имея одну цель в виду: стать близким
другом и помощником Флорентийцу?
Ты поймёшь, как надо много знать и высоко подняться, чтобы приблизиться к
нему. Пока ты знаешь мало, но веришь всецело ему и нам, - надо повиноваться
не рассуждая. Ведь если бы я не поспел вовремя, Генри уморил бы тебя. Он, не
имея достаточных знаний, пустился поправлять мои распоряжения, чем мог
привести твоё сердце и нервы в полное расстройство - и уже никто не смог бы
вернуть тебя на землю.
Вскоре нам предстоит сражение с человеком большой тёмной силы, злым
эгоистом и бесчестным губителем чужих жизней. Если хочешь ближе подойти к
Флорентийцу, включайся с нами в битву. Но для этого надо победить в себе
страх. Это условие - как новый урок - стоит сейчас перед тобою.
Это одно, о чём тебе думать и что решать целых три дня, пока ты будешь
лежать.
А вот и второе: уезжая, капитан горевал, что не может поговорить с тобой.
Он просил передать тебе письмо и этот пакет. Но читать тебе сейчас нельзя,
как нельзя и разворачивать сию минуту свёртка. Ни одно лишнее волнение не
должно потрясать твоё сердце эти три дня.
Живи, как живут схимники; живи, как будто каждый наступающий день это
последний день твоей жизни, думай о Флорентийце и о том, что я тебе сейчас
сказал, если хочешь трудиться с ним. - Через три дня ты дашь мне ответ.
Тогда же, в зависимости от твоего решения, мы с И. выработаем план наших
действий относительно тебя, - улыбнулся он, пожимая мою руку. - Тогда же
прочтёшь и письмо капитана.
От пожатия Ананды к моему сердцу пробежала какая-то волна теплоты и
спокойствия. Не скажу, чтобы его слова не взволновали меня. Но вместе с тем,
по мере того, как он говорил, я становился спокойнее, и мысль моя начинала
работать совсем ясно. Теперь же, держа его руку в своей, я весь наполнился
таким же чувством счастья, мира и уверенности, как в тот раз, когда Али взял
меня за руку в комнате моего брата.
Как тогда, так и теперь, сознание превосходства этого человека надо мной
исчезло из моего сердца. Я уже не спрашивал себя, зачем такие люди,
неизмеримо выше и совершеннее нас, ходят среди нас по земле, среди страданий
и слез, страстей и зла, пачкая свои светлые одежды.
Я, казалось, слился целиком с той добротой, с тем милосердием, которые
так просто и легко изливал Ананда в моё маленькое сердце, мою неустойчивую
взбудораженную душу.
"Вот она, любовь, - не только думал я, но и ощущал всем своим существом
Ананду. - О, если бы я мог научиться так любить человека! Всё заключается в
том, чтобы понять сердцем, что такое любовь, тогда нет места осуждению..."
Я почти не заметил, как Ананда и И. вышли из комнаты. Мне думалось, что я
снова дремлю, как и все эти дни, когда я ощущал, что как бы раздвоился. Я
знал, что вот здесь лежит моё тело, и вместе с тем знал, что я - как мысль и
сознание - летаю где-то, что я в нём и не в нём, и никак не мог слиться во
что-либо ясное и чёткое. Я точно был невесом.
Но теперь, в эту минуту, я отчётливо ощущал тяжесть своего тела,
чувствовал слабость, затруднённость каждого движения и понял, что начинаю
выздоравливать, что бред мой кончился.
Я хотел спросить себя, рад или не рад я, что вернулся на землю из мира
моих грёз. Но вошедший Генри принёс мне завтрак, сказал, что всё
приготовлено руками самого И., а Ананда предписал непременно съесть всё, что
подано.
Я поморщился, так как на большом подносе стояло много чего-то, а есть
совсем не хотелось. Генри помог мне сесть и поставил поднос на низкую
бамбуковую скамеечку прямо на постель. Я начал с шоколада и поначалу тянул
его неохотно, как вдруг увидел на тарелочке "Багдад". Недолго думая, я
отправил его в рот, и потом так захотел есть, что без разбора уничтожил всё,
что было подано, и даже заявил, что хорошо, да мало. Генри с ужасом смотрел
на меня.
- Лёвушка, а ведь я проиграл большое пари доктору И. Я спорил, что вы не
осилите и половины этой огромной чашки шоколада, уж не говоря о каше и
каких-то подозрительных блюдах, в которых И. упражнял свой поварской талант.
А вы меня ещё раз посадили на мель.
Голос Генри был печален, и выглядел он вконец расстроенным.
- Я очень сожалею, если чем-то огорчил вас. Генри; но, право, я желал бы
только выразить вам большую благодарность за ваш уход и помощь, - сказал я
ему.
- Нет, Лёвушка, не вы меня огорчили, а я сам - как-то незаметно для
самого себя - запутался в отвратительной сети интриг. И только сегодня слова
Ананды точно пробудили меня от сна.
Отчего я вдруг, пять дней назад, взбунтовался и не дал вам его лекарства?
Сейчас я ответить не могу. А ту ночь у меня в душе подняло - как мне теперь
кажется, без всяких причин и оснований - такой протест! Я осуждал и
критиковал Ананду, поступавшего вопреки всем правилам медицины. Я стал
считать насилием требование беспрекословно повиноваться в таком деле, где я
тоже кое-что понимаю и имею даже степень доктора медицины. Да ещё
опубликованную научную работу, как раз по мозговым болезням вашего типа.
И вот теперь мне стало очевидно, что я ничего не знаю, что не болезнь как
таковую лечил Ананда, а видел и знал весь ваш организм. Тогда как всецело
был занят книжным описанием болезни, а не вами.
Когда И. готовил вам завтрак, бунт во мне стал нарастать. Я еле
удерживался от грубости и детского желания побежать к Ананде и потребовать
культурного отношения к больному. А И. поглядел на меня и, спокойно
улыбнувшись, сказал: "Хотите пари, что Лёвушка всё съест и скажет, что мало?
Но прощу вас ничего, решительно ничего ему не давать до самого обеда, к
которому я вернусь. Я буду сам обедать Лёвушкой в его комнате. И лекарств
никаких, и визитов никаких".
И так он ещё раз посмотрел на меня, что я до сих пор не могу в себя
прийти. Не то что это был приказ или осуждение. Их бы я вынес легко. Но во
взгляде его читалось такое сострадание, такое сочувствие. Я понял, что он
догадывается обо всех моих мыслях, в которых я даже себе не хотел бы
признаться.
Генри замолчал, опустил голову на руки и через минуту продолжал:
- И это ещё не все. Ещё утром Ананда мне сказал, что сегодня BI придете в
себя и будете в силах говорить и кушать, но никого и посторонних пускать к
вам нельзя. А я обещал Жанне, которая каждый день приходит справляться о
вас, что пущу её к вам потихоньку.
- Как могли вы так гадко поступить? - закричал я столь громко, что в
соседней комнате раздались поспешные шаги, и сам И. быстро вошёл к нам.
- Что с тобой, Левушка? - беря мои руки, сказал он. - Отчего до си:
пор стоит возле больного поднос? Чтобы привлекать мух? - тихо, в строго
звучал голос И. - Или я совсем не могу положиться на вас ни чём? Вы, Генри,
не желаете повиноваться ни одному из распоряжений Ананды. Зачем вы держите
письмо от Жанны в кармане?
- Посмотрите, что вы наделали, - указывая на меня, сказал И, А я
задыхался, мне было тошно, я знал, что сейчас будет обморок.
- Извольте идти отсюда, - сказал и Генри, и это было последнее, что я
слышал. Мне казалось, что я проваливаюсь куда-то в пропасть, я слышал ещё
сильный волевой крик И., звавшего Ананду, и видел, как тот быстро вбежал в
мою комнату. Но не уверен, что это не было моим бредом.
Когда я очнулся, была уже, очевидно, ночь, а может быть, просто были
опущены Шторы. В полумраке я различил грузную фигуру сидевшего подле меня
отца Ибрагима.
Я шевельнулся и попросил пить. Он вызвал И., и тот,
...Поділитися у соцмережах
