Жанр: Драма
Архипелаг ГУЛАГ (весь)
...отому что с охраной было договорено, охранный дивизион
— такие же МВД, — и с ходу завезли станок в лагерь, а уж туда никто из
вольняшек доступа не имеет. И всё! Какой спрос с тупых безответственных
туземцев? Начальник цеха рвет и мечет — куда делся станок? — а они ничего
не знают: разве был станок? мы не видели. — Самые важные инструменты
доставлялись в лагерь так же, но легче — в кармане и под полой.
Как-то взялся хоздвор отливать для обогатительной фабрики Кенгира крышки
канализационных люков. Получались. Но не стало чугуна — откуда ж лагерю
настачиться в конце концов? Тогда с [неё же], с этой обогатительной фабрики,
поручили заключённым воровать первоклассные английские чугунные кронштейны
(оставшиеся еще от дореволюционной концессии), в лагере их переплавляли и
отвозили обогатительной фабрике люками, за что лагерю переводили деньги.
Теперь читатель понимает, как такой деятельный хоздвор укреплял
самоокупаемость да и всю экономику страны.
И чего только не брался делать этот хоздвор! — не за всё бы взялся и
Крупп. Брались делать большие глиняные трубы для канализации. Ветряк.
Соломорезки. Замки. Водяные насосы. Ремонтировать мясорубки. Сшивать
трансмиссионные ремни. Чинить автоклавы для больницы. Точить свёрла для
трепанации черепа. Да ведь чего не возьмётся делать безвыходность!
Проголодаешься — догадаешься! Ведь если сказать: не сумеем, не сможем, --
завтра погонят за зону. А в хоздворе намного вольготней: ни развода, ни
ходьбы под конвоем, да и работать помедленней, да и себе что-то сделаешь.
Больница за заказ расплачивается "освобождением" на два денька, кухня --
"добавком", кто-то махоркой, а начальство еще и казенного хлебца подбросит.
И смешно, и занятно. Инженерам вечная головоломка: из чего? как? Кусок
подходящего железа, найденный где-нибудь на свалке, часто менял всю
задуманную конструкцию. — Ветряк сделали, а вот пружины, которая
поворачивала бы его по ветру, не нашли. Пришлось просто привязать две
верёвки и наказать двум зэкам: как ветер изменится, так бежать и за верёвки
поворачивать ветряк. — Делали и свои кирпичи: женщина резала струной
подающуюся глиняную полосу по длине будущих кирпичей, а дальше они шли на
траспортёр, который ей же, этой женщине и следовало приводить в движение. Но
чем? ведь руки её заняты. О, бессмертная изобретательность хитрых зэков!
Придумали такие две оглобельки, которые плотно прилегали к тазу работницы, и
пока она руками отрезала кирпичи, — сильным и частым вилянием таза
одновременно двигала и ленту конвейера! Увы, фотографии такой показать
читателю мы не сможем.
А кенгирский помещик уверился окончательно: нет на земле ничего такого,
чего не мог бы сделать его хоздвор. И, однажды вызвав главного инженера,
приказал: приступить к срочному изготовлению стекла оконного и графинов! Как
же его делают? Ребята не знали. Заглянули в завалявшийся том
энциклопедического словаря. Общие слова, рецепта нет. всё же соду заказали,
нашли где-то и кварцевый песок, привезли. А главное — дружкам заказывали
носить битое стекло с объектов, строивших "новый город" — там много его
били. Всё это заложили в печь, плавили, мешали, протягивали — получились
листы оконного стекла! — да только с одной стороны толщина сантиметр, а к
другой сходится до 2-х миллиметров. Через такое стекло узнать своего
хорошего приятеля — никак невозможно. А срок подходит — показывать
продукцию начальнику. Как живёт зэк? Одним днём: сегодня бы пережить, а уж
завтра — как-нибудь. Украли с объекта готовых нарезанных стекол, принесли
на хоздвор и показали начальнику лагеря. Остался доволен: "Молодцы! Как
настоящее! Теперь приступайте к массовому производству!" — "Больше не
сможем, гражданин начальник." — "Да почему ж?" — "Видите, в оконное стекло
обязательно молибден идёт. У нас было немножко, а вот кончился." — "И нигде
достать нельзя?" — "Да где ж его достанешь?" — "Жаль. А графины без этого
молибдена пойдут?" — "Графины пожалуй пойдут". — "Ну, валите". — Но и
графины выдувались все скособоченные и почему-то неожиданно сами
разваливались. Взял надзиратель такой графин получить молоко — и остался с
одним горлышком в руках, молоко пролилось. "Ах, мерзавцы! — ругался он. --
Вредители! Фашисты! Всех вас перестрелять!"
Когда в Москве на улице Огарева для расчистки под новые здания ломали
старые, простоявшие более века, то балки из междуэтажных перекрытий не
только не выбрасывались, не только не шли на дрова — но на столярные
изделия! Это было ЗВЕНЯЩЕЕ чистое дерево. Такова была у наших прадедов
просушка.
Мы же всё спешим, нам всё некогда. Неужели еще ждать, пока балки
высохнут? На Калужской заставе мы мазали балки новейшими антисептиками — и
всё равно балки загнивали, в них появлялись грибки, да так проворно, что еще
до сдачи здания приходилось взламывать полы и на ходу менять эти балки.
Поэтому через сто лет всё, что строили мы, зэки, да и вся страна,
наверняка не будет так звенеть, как те старые балки с улицы Огарева.
В день, когда СССР, трубно гремя, запустил в небо первый искусственный
спутник, — против моего окна в Рязани две пары [вольных] женщин, одетых в
грязные зэковские бушлаты и ватные брюки, носили раствор [на 4-й этаж
носилками].
— Верно, верно, это так, — возразят мне. — Но что вы скажете? — [а
всё-таки она вертится!]
Вот этого у [неё] не отнять, чёрт возьми! — она вертится!
Уместно было бы закончить эту главу долгим списком работ, выполненных
заключёнными хотя бы с первой сталинской пятилетки и до хрущевских времён.
Но я, конечно, не в состоянии его написать. Я могу только начать его, чтобы
желающие вставляли и продолжали.
— Беломорканал (~1932), Волгоканал (~1936), Волгодон (~1952);
— ж-д Котлас-Воркута, ветка на Салехард;
— ж-д Рикасиха-Молотовск; *(7)
— ж-д Салехард-Игарка (брошена);
— ж-д Лальск-Пинюг (брошена);
— ж-д Караганда-Моинты-Балхаш (1936);
— ж-д по правому берегу Волги;
— ж-д рокадные вдоль финской и персидской границ;
— ж-д вторые пути Сибирской магистрали (1933-35 годы, около 4000 км);
— ж-д Тайшет-Лена (начало БАМа);
— ж-д Комсомольск-Сов. Гавань;
— ж-д на Сахалине от ст. Победино на соединение с японской сетью;
— ж-д к Улан-Батору *(8) и шоссейные дороги в Монголии;
— автотрасса Москва-Минск (1937-38);
— автотрасса Ногаево-Атка-Нера;
— постройка Куйбышевской ГЭС;
— постройка Нижнетуломской ГЭС (близ Мурманска);
— постройка Усть-Каменогорской ГЭС;
— постройка Балхашского медеплавильного комбината (~1934-35);
— постройка Соликамского бумкомбината;
— постройка Березниковского химкомбината;
— постройка Магнитогорского комбината (частично);
— постройка Кузнецкого комбината (частично);
— постройка заводов, мартенов;
— постройка Московского Государственного Университета им. М. В.
Ломоносова (1950-1953, частично);
— строительство города Комсомольска на Амуре;
— строительство города Сов. Гавани;
— строительство города Магадана;
— строительство города Норильска;
— строительство города Дудинки;
— строительство города Воркуты;
— строительство города Молотовска (Северодвинска) — с 1935 г.;
— строительство города Дубна;
— строительство порта Находки;
— нефтепровод Сахалин-материк;
— постройка почти всех объектов атомной промышленности;
— добыча радиоактивных элементов (уран и радий — под Челябинском,
Свердловском, Турой);
— работа на разделительных и обогатительных заводах (1945-1948);
— добыча радия в Ухте; нефтеобработка на Ухте, получение тяжелой воды;
— угледобыча в бассейнах Печорском, Кузнецком, месторождениях
Карагандинском, Сучанском и др.
— рудодобыча в Джезказгане, Южной Сибири, Бурят-Монголии, Шории,
Хакассии, на Кольском полуострове;
— золотодобыча на Колыме, Чукотке, в Якутии, на острове Вайгач, в
Майкаине (Баян-Аульского района);
— добыча аппатитов на Кольском полуострове (с 1930 г.);
— добыча плавикового шпата в Амдерме (с 1936 г.);
— добыча редких металлов (месторождение "Сталинское", Акмолинской
области) (до 50-х годов).
— [лесозаготовки] для экспорта и внутренних нужд страны. Весь
европейский русский Север и Сибирь.
Бесчисленных лесоповальных лагпунктов мы перечислить не в силах, это
половина Архипелага. Убедимся с первых же наименований: лагеря по р. Коин;
по р. Уфтюге Двинской; по р. Нем, притоке Вычегды (высланные немцы); на
Вычегде близ Рябова; на Сев. Двине близ Черевкова; на Малой Северной Двине
близ Аристова...
Да возможно ли составить такой список?.. На каких картах или в чьей
памяти сохранились эти тысячи временных лесных лагучастков, разбитых на год,
на два, на три, пока не вырубили ближнего лесу, а потом снятых начисто? Да
почему только лесозаготовки? А полный список всех островков Архипелага,
когда-либо бывших над поверхностью — знаменитых устойчивых по десяткам лет
лагерей и кочующих точек вдоль строительства трасс, и могучих отсидочных
централов и лагерных палаточно-жердевых пересылок? И разве взялся бы
кто-нибудь нанести на такую карту еще и КПЗ? еще и тюрьмы каждого города (а
их там по несколько)? еще и сельхозколонии с их покосными и
животноводческими подкомандировками? еще и мелкие промколонии, как семячки
засыпавшие города? А Москву да Ленинград пришлось бы отдельно крупно
вычерчивать. (Не забыть лагучасток в полукилометре от Кремля — начало
строительства Дворца Советов). Да в 20-е годы Архипелаг был один, а в 50-е
— совсем другой, совсем на других местах. Как представить движение во
времени? Сколько надо карт? А Ныроблаг, или Устьвымьлаг, или Соликамские или
Потьминские лагеря должны быть целой областью заштрихованной — но кто из
нас те границы обошел?
Надеемся мы всё же увидеть и такую карту.
— погрузка леса на пароходы в Карелии (до 1930 г. После призывов
английской печати не принимать леса, груженного заключёнными, — зэков
спешно сняли с этих работ и убрали вглубь Карелии);
— поставки фронту во время войны (мины, снаряды, упаковка к ним, шитьё
обмундирования);
— строительство совхозов Сибири и Казахстана...
И даже упуская все 20-е годы и производство домзаков, исправдомов,
исправтруддомов — чем занимались, что изготовляли [четверть столетия]
(1929-1953) [сотни промколоний], без которых нет приличного города в
стране?
А что вырастили сотни и сотни сельхозколоний?
Легче перечислить, чем заключённые никогда не занимались: изготовлением
колбасы и кондитерских изделий.
[Конец третьей части]
1. Когда катаетесь на катере по каналу, помяните всякий раз лежащих там
на дне.
2. Литературная газета, ноябрь 1963.
3. "Известия" 14.7.64.
4. Новый мир, 1964, No. 8, стр. 152-154.
5. Сборник "От тюрем...", стр. 437.
6. Авербах "От преступления к труду", стр. 23.
7. Лагеря по р. Кудьме, на о-ве Ягры, в посёлке Рикасиха.
8. При постройке этой дороги расконвоированным заключённым велели
говорить монголам, что они — комсомольцы и добровольцы. Выслушав, монголы
отвечали: заберите вашу дорогу, отдайте наших баранов!
Часть четвёртая. Душа и колючая проволока
[Говорю вам тайну: не все мы умрём, но все изменимся.]
1-е послание к коринфянам, 15,51.
Глава 1. Восхождение
А годы идут...
Не частоговоркой, как шутят в лагере — "зима-лето, зима-лето", а --
протяжная осень, нескончаемая зима, неохотливая весна, и только лето
короткое. На Архипелаге — короткое лето.
Даже один год — у-у-у, как это долго! Даже в одном году сколько ж
времени тебе оставлено думать? Уж триста тридцать-то раз в году ты
потолчешься на разводе и в моросящий слякотный дождичек, и в острую вьюгу и
в ядрёный неподвижный мороз. Уж триста тридцать-то дней ты поворочаешь
постылую чужую работу с незанятой головой. И триста тридцать вечеров
пожмёшься мокрый, озябший на съёме, ожидая пока конвой соберётся с дальних
вышек. Да проходка туда. Да проходка назад. Да склонясь над семьюстами
тридцатью мисками баланды, над семьюстами тридцатью кашами. Да на вагонке
твоей, просыпаясь и засыпая. Ни радио, ни книги не отвлекут тебя, их нет, и
слава Богу.
И это — только один год. А их — десять. Их — двадцать пять...
А еще когда в больничку сляжешь дистрофиком — вот там тоже хорошее время
— [подумать].
Думай! Выводи что-то и из беды.
Всё это бесконечное время ведь не бездеятельны мозг и душа заключённых?!
Они издали в массе похожи на копошащихся вшей, но ведь они — венец
творения, а? Ведь когда-то и в них вдохнута была слабенькая искра Божья? Так
что теперь стало с ней?
Считалось веками: для того и дан преступнику срок, чтобы весь этот срок
он думал над своим преступлением, терзался, раскаивался и постепенно бы
исправлялся.
Но [угрызений совести не знает Архипелаг ГУЛаг!] Из ста туземцев --
пятеро блатных, их преступления для них не укор, а доблесть, они мечтают
впредь совершать их еще ловчей и нахальней. Раскаиваться им — не в чем. Еще
пятеро — [брали] крупно, но не у людей: в наше время крупно взять можно
только у государства, которое само-то мотает народные деньги без жалости и
без разумения — так в чём такому типу раскаиваться? Разве в том, что возьми
больше и поделись — и остался бы на свободе? А еще у восьмидесяти пяти
туземцев — и вовсе никакого преступления не было. В чём раскаиваться? В
том, что думал то', что думал? (Впрочем, так задолбят и задурят иного, что
раскаивается — какой он испорченный... Вспомним отчаяние Нины Перегуд, что
она недостойна Зои Космодемьянской.) Или в безвыходном положении сдался в
плен? В том, что при немцах поступил на работу вместо того, чтобы подохнуть
от голода? (Впрочем, так перепутают дозволенное и запрещенное, что иные
терзаются: лучше б я умер, чем зарабатывал этот хлеб.) В том, что, бесплатно
работая в колхозе, взял с поля накормить детей? Или с завода вынес для того
же?
Нет, ты не только не раскаиваешься, но чистая совесть как горное озеро
светит из твоих глаз. (И глаза твои, очищенные страданием, безошибочно видят
всякую муть в других глазах, например — безошибочно различают стукачей.
Этого ви'дения глазами правды за нами не знает ЧКГБ — это наше "секретное
оружие" против неё — в этом плошает перед нами ГБ.)
В нашем почти поголовном сознании невиновности росло главное отличие нас
— от каторжников Достоевского, от каторжников П. Якубовича. Там — сознание
заклятого отщепенства, у нас — уверенное понимание, что любого вольного вот
так же могут загрести, как и меня; что колючая проволока разделила нас
условно. Там у большинства — безусловное сознание личной вины, у нас --
сознание какой-то многомиллионной напасти.
А от напасти — не пропа'сти. Надо её пережить.
Не в этом ли причина и удивительной редкости лагерных самоубийств? Да,
редкости, хотя каждый отсидевший, вероятно, вспомнит случай самоубийства. Но
еще больше он вспомнит побегов. Побегов-то было наверняка больше, чем
самоубийств! (Ревнители социалистического реализма могут меня похвалить:
провожу оптимистическую линию.) И членоповреждений было гораздо больше, чем
самоубийств! — но это тоже действие жизнелюбивое, простой расчёт --
пожертвовать частью для спасения целого. Мне даже представляется, что
самоубийств в лагере было статистически, на тысячу населения, меньше, чем на
воле. Проверить этого я не могу, конечно.
Ну вот вспоминает Скрипникова, как в 1931-м в Медвежегорске в женской
уборной повесился мужчина лет тридцати — и повесился-то в день
освобождения! — так может, из отвращения к тогдашней [воле?] (За два года
перед тем его бросила жена, но он тогда не повесился.) — Ну вот в клубе
центральной усадьбы Буреполома повесился конструктор Воронов. — Коммунист и
партработник Арамович, пересидчик, повесился в 1947-м на чердаке мехзавода в
Княж-Погосте. — В Краслаге в годы войны литовцы, доведённые до полного
отчаяния, а главное — всей жизнью своей не подготовленные к нашей
жестокости, шли на стрелков, чтобы те их застрелили. — В 1949-м в
следственной камере во Владимире Волынском молодой парень, сотрясённый
следствием, уже было повесился, да Боронюк его вынул. — На Калужской
заставе бывший латышский офицер, лежавший в стационаре санчасти, крадучись
стал подниматься по лестнице — она вела в еще недостроенные пустые этажи.
Медсестра-зэчка хватилась его и бросилась вдогонку. Она настигла его в
открытом балконном проёме 6-го этажа. Она вцепилась в его халат, но
самоубийца отделился от халата, в одном белье поспешно вступил в пустоту --
и промелькнул белой молнией на виду у оживлённой Большой Калужской улицы в
солнечный летний день. — Немецкая коммунистка Эми, узнав о смерти мужа,
вышла из барака на мороз неодетая, простудиться. Англичанин Келли во
Владимирском ТОНе виртуозно перерезал вены при открытой двери камеры и
надзирателе на пороге. *(1)
Повторяю, еще многие могут рассказать подобные случаи, — а всё-таки на
десятки миллионов сидевших их будет немного. Даже среди этих примеров видно,
что большой перевес самоубийств падает на иностранцев, на западников: для
них переход на Архипелаг — это удар оглушительнее, чем для нас; вот они и
кончают. И еще — на благонамеренных (но не на твёрдочелюстных). Можно
понять ведь у них в голове всё должно смешаться и гудеть, не переставая. Как
устоишь? (Зося Залесская, польская дворянка, всю жизнь отдавшая "делу
коммунизма" путём службы в советской разведке, на следствии трижды кончала с
собой: вешалась — вынули, резала вены — помешали, скакнула на подоконник 7
этажа — дремавший следователь успел схватить её за платье. Трижды спасли,
чтобы расстрелять. )
А вообще как верно истолковать самоубийство? Вот Анс Бернштейн
настаивает, что самоубийцы — совсем не трусы, что для этого нужна большая
сила воли. Он сам свил верёвку из бинтов и душился, поджав ноги. Но в глазах
появлялись зелёные круги, в ушах звенело — и он всякий раз непроизвольно
опускал ноги до земли. Во время последней пробы оборвалась верёвка — и он
испытал радость, что остался жив.
Я не спорю, для самоубийства может быть и в самом крайнем отчаянии еще
нужно приложить волю. Долгое время я не взялся бы совсем об этом судить. Всю
жизнь я уверен был, что ни в каких обстоятельствах даже не задумаюсь о
самоубийстве. Но не так давно протащило меня через мрачные месяцы, когда мне
казалось, что погибло всё дело моей жизни, особенно если я останусь жить. И
я ясно помню это отталкивание от жизни, приливы этого ощущения, что умереть
— легче, чем жить. По-моему, в таком состоянии больше воли требует остаться
жить, чем умереть. Но, вероятно, у разных людей и при разной крайности это
по-разному. Поэтому и существуют издавна два мнения.
Очень эффектно вообразить, что вдруг бы все невинно-оскорбленные миллионы
стали бы повально кончать самоубийством, досаждая правительству двояко: и
доказательством своей правоты и лишением даровой рабочей силы. И вдруг бы
правительство размягчилось? И стало бы жалеть своих подданных?.. Едва ли.
Сталина бы это не остановило, он занял бы с воли еще миллионов двадцать.
Но не было этого! Люди умирали сотнями тысяч и миллионами, доведённые уж
кажется до крайней крайности — а самоубийств почему-то не было! Обречённые
на уродливое существование, на голодное истощение, на чрезмерный труд — не
кончали с собой!
И, раздумавшись, я нашел такое доказательство более сильным. Самоубийца
— всегда банкрот, это всегда — человек в тупике, человек, проигравший
жизнь и не имеющий воли для продолжения борьбы. Если же эти миллионы
беспомощных жалких тварей всё же не кончали с собой — значит жило в них
какое-то непобедимое чувство. Какая-то сильная мысль.
Это было чувство всеобщей правоты. Это было ощущение народного испытания
— подобного татарскому игу.
Но если не в чем раскаиваться — о чём, о чём всё время думает арестант?
"Сума да тюрьма — дадут ума". Дадут. Только — куда его направят?
Так было у многих, не у одного меня. Наше первое тюремное небо — были
чёрные клубящиеся тучи и чёрные столбы извержений, это было небо Помпеи,
небо Судного дня, потому что арестован был не кто-нибудь, а Я — средоточие
этого мира.
Наше последнее тюремное небо было бездонно-высокое, бездонно-ясное, даже
к белому от голубого.
Начинаем мы все (кроме верующих) с одного: хватаемся рвать волосы с
головы — да она острижена наголо!.. Ка'к мы могли?! Как не видели наших
доносчиков? Как не видели наших врагов? (И ненависть к ним! и как им
отомстить?) И какая неосторожность! слепость! сколько ошибок! Как исправить?
Скорей исправлять! Надо написать... надо сказать... надо передать...
Но — ничего не надо. И ничто не спасёт. В положенный срок мы подписываем
206-ю статью, в положенный — выслушиваем очный приговор трибунала или
заочный — ОСО.
Начинается полоса пересылок. Вперемежку с мыслями о будущем лагере мы
любим теперь вспоминать наше прошлое: как хорошо мы жили! (даже если плохо).
Но сколько неиспользованных возможностей! Сколько неизмятых цветов!.. Когда'
теперь это наверстать?.. Если я доживу только — о, как по-новому, как умно
я буду жить! День будущего [освобождения?] — он лучится как восходящее
солнце!
И вывод: дожить до него! дожить! любой ценой!
Это просто словесный оборот, это привычка такая: "любой ценой".
А слова наливаются своим полным смыслом, и страшный получается зарок:
выжить [любой ценой!]
И тот, кто даст этот зарок, кто не моргнёт перед его багровой вспышкой --
для того своё несчастье заслонило и всё общее, и весь мир.
Это — великий развилок лагерной жизни. Отсюда — вправо и влево пойдут
дороги, одна будет набирать высоты, другая низеть. Пойдёшь направо — жизнь
потеряешь, пойдешь налево — потеряешь совесть.
Самоприказ "[дожить!]" — естественный всплеск живого. Кому не хочется
дожить? Кто не имеет права дожить? Напряженье всех сил нашего тела! Приказ
всем клеточкам: дожить! Могучий заряд введён в грудную клетку, и
электрическим облаком окружено сердце, чтоб не остановиться. Заполярною
гладью в метель за пять километров в баню ведут тридцать истощенных, но
жилистых зэков. Банька — не сто'ит тёплого слова, в ней моются по шесть
человек в пять смен, дверь открывается прямо на мороз, и четыре смены
выстаивают там до или после мытья — потому что нельзя отпускать без конвоя.
И не только воспаления лёгких, но насморка нет ни у кого. (И десять лет так
моется один старик, отбывая срок с пятидесяти до шестидесяти. Но вот он
свободен, он — дома. В тепле и холе он сгорает в месяц. Не стало приказа --
дожить...)
Но просто "дожить" еще не значит — любой ценой. "Любая цена" — это
значит: ценой другого.
Признаем истину: на этом великом лагерном развилке, на этом разделителе
душ — не бо'льшая часть сворачивает направо. Увы — не большая. Но, к
счастью — и не одиночки. Их много, людей — кто так избрал. Но они о себе
не кричат, к ним присматриваться надо. Десятки раз поднимался и перед ними
выбор, а они знали да знали своё.
Вот Арнольд Сузи, лет около пятидесяти попавший в лагерь. Он никогда не
был верующим, но всегда был исконно-добропорядочным, никакой другой жизни он
не вёл — и в лагере он не начинает другой. Он — "западный", он, значит,
вдвойне неприспособленный, всё время попадает впросак, в тяжелое положение,
он и на общих работает, он и в штрафной зоне сидит — и выживает, выживает
точно таким, каким пришел в лагерь. Я знал его вначале, знал — после, и
могу засвидетельствовать. Правда, три серьёзных облегчающих обстоятельства
сопутствуют ему в лагерной жизни: он признан инвалидом, он получает
несколько лет посылки и благодаря музыкальным способностям немного
подкармливается художественной самодеятельностью. Но эти три обстоятельства
могут только объяснить, почему он остался в живых. Не было бы их — он бы
умер, но он бы не переменился. (А те, кто умерли — может быть потому и
умерли, что не переменились?)
А Тарашкевич, совсем простой бесхитростный человек, вспоминает: "много
было заключённых, которые за пайку и за глоток махорочного дыма готовы были
пресмыкаться. Я доходил, но был душою чист: на белое всегда говорил белое".
Что тюрьма глубоко перерождает человека, известно уже много столетий.
Бесчисленны здесь примеры — таких, как Сильвио Пеллико: отсидев 8 лет, он
превратился из яростного карбонария в смиренного католика. *(2) У нас всегда
вспоминают Достоевского. А Писарев? Что осталось от его революционности
после Петропавловки? Можно спорить, хорошо ли это для революции, но всегда
эти изменения идут в сторону углубления души. Ибсен писал: "От недостатка
кислорода и совесть чахнет". *(3) Э, нет! Совсем не так просто! Наоборот
даже как раз! Вот генерал Горбатов — с молодости воевал, в армии
продвигался, задумываться ему было некогда. Но сел в тюрьму, и как хорошо --
стали в памяти подыматься разные случаи: то как он заподозрел невиновного в
шпионстве; то как он по ошибке велел расстрелять совсем не виновного поляка.
*(4) (Ну когда б это еще вспомнил! Небось после реабилитации уже не очень
вспоминал?) Об этих душевных изменениях узников писалось достато
...Закладка в соц.сетях
