Жанр: Драма
Архипелаг ГУЛАГ (весь)
...М. И. Бродовским (г. Николаев, 6.10.66) не гнушается
использовать грубо-подделанные документы. Подсудимый протестует: "Это не по
совести!" Рычат ему в ответ: "Да [закон] вас сомнёт, раздавит и уничтожит!"
[За-кон]. Это вам — не "внесудебная расправа" тех лет, когда еще
"соблюдались нормы".
Недавно стало известно леденящее душу "Ходатайство" С. Караванского,
переданное из лагеря на волю. Автор имел 25, отсидел 16 (1944 — 60),
освобожден (видимо, по "двум третям"), женился, поступил в университет --
нет! в 1965-м пришли к нему снова: собирайся! не досидел 9 лет.
Где ж еще возможно это, при каком другом земном Законе, кроме нашего? --
навешивали [четвертные] железными хомутами, концы сроков — 70-е годы! Вдруг
новый кодекс (1961) — не выше 15 лет. Да юрист-первокурсник и тот понимает,
что стало быть отменяются те 25-летние сроки! А у нас — не отменяются. Хоть
хрипи, хоть головой об стенку бейся — не отменяются. А у нас — даже
пожалуйте досиживать!
Таких людей немало. Не попавшие в эпидемию хрущёвских освобождений, наши
покинутые однобригадники, однокамерники, встречные на пересылках. Мы их
давно забыли в своей восстановленной жизни, а они всё так же потеряно,
угрюмо и тупо бродят всё на тех же пятачках вытоптанной земли, всё меж теми
же вышками и проволоками. Меняются портреты в газетах, меняются речи с
трибун, борются с [культом], потом перестают бороться — а 25-летники,
сталинские крестники, всё сидят...
Холодящие тюремные биографии некоторых — приводит Караванский.
О, свободолюбивые "левые" мыслители Запада! О, левые лейбористы! О,
передовые американские, германские, французские студенты! Для вас — этого
мало всего. Для вас — и вся моя эта книга сойдёт за ничто. Только тогда вы
сразу всё поймете, когда "р-руки назад!" пото'паете [[сами]] на наш
Архипелаг.
Но, действительно, политических — теперь несравнимо со сталинским
временем: счёт уже не на миллионы и не на сотни тысяч.
Оттого ли что исправился [закон?]
Нет, лишь изменилось (на время) направление корабля. Всё так же
вспыхивают [юридические эпидемии], облегчая мозговой процесс юридических
работников, и даже газеты подсказывают умеющим их читать: стали писать о
хулиганстве — знай, повально сажают по хулиганской статье; пишут о
воровстве у государства — знай, сажают расхитителей.
Уныло твердят сегодняшние зэки из колоний:
"Найти справедливость бесполезно. В печати одно, а в жизни другое".
(В.И.Д.)
"Мне надоело быть изгнанником своего общества и народа. Но где можно
добиться правды? Следователю больше веры, чем мне. А что она может знать и
понимать — девчонка 23-х лет, разве она может представить, на что обрекают
человека?"
(В. К.)
"Потому и не пересматривают дел, что им тогда [самим сокращаться]".
(Л-н)
"Сталинские методы следствия и правосудия просто перешли из политической
области в уголовную, только и всего".
(Г. С.)
Вот и усвоим, что' сказали эти страдающие люди:
1) пересмотр дел невозможен (ибо рухнет судейское сословие);
2) [[как]] раньше кромсали по 58-й, [[так]] теперь кромсают по уголовным
(ибо — чем же им питаться? и как же тогда Архипелаг?).
Одним словом: хочет гражданин убрать со света другого гражданина, ему
неугодного (но, конечно, не прямо ножом в бок, а [по закону]). — Как это
сделать без промаха? Раньше надо было писать донос по 58-10. А сейчас --
надо предварительно посоветоваться с [работниками] (следственными,
милицейскими, судейскими — а у [такого] гражданина именно [такие] дружки
всегда есть): что' модно в этом году? на какую статью невод заведён? по
какой требуется судебная выработка? Ту и суй, вместо ножа.
Долгое время бушевала, например, статья [Изнасилование] — Никита как-то
под горячую руку велел меньше 12 лет не давать. И стали в тысячу молотков во
всех местах клепать по двенадцать, чтоб кузнецы без дела не застаивались! А
это — статья деликатная, интимная, оцените, она чем-то напоминает 58-10: и
там с глазу на глаз и тут с глазу на глаз! и там не проверишь и здесь не
проверишь, свидетелей избегают — а суду как раз этого и нужно.
Вот вызывают в милицию двух ленинградских женщин (дело С-ва). — Были с
мужчинами на вечеринке? — Были. — Половые сношения были? (А о том есть
верный донос, установлено.) — Б-были. — Так одно из двух: вы вступали в
половой акт добровольно или недобровольно? Если добровольно, рассматриваем
вас как проституток, сдайте ленинградские паспорта и в 48 часов из
Ленинграда! Если [не] добровольно — пишите заявление как потерпевшие по
делу об изнасиловании! Женщинам никак не хочется уезжать из Ленинграда! И
мужчины получают по 12 лет.
А вот дело М. Я. Потапова, моего сослуживца по школе. Всё началось с
квартирной ссоры — с желания соседей расшириться и с того, что жена
Потапова, коммунистка, донесла еще на одних соседей, что те незаконно
получают пенсию. И вот — месть! Летом 1962 года Потапов, смирно живущий,
ничего не подозревающий, внезапно вызван к следователю Васюре и больше уже
не вернулся. (Учитесь, читатель! В таком правовом государстве, как наше, это
может быть и с вами в любой день, поверьте!) Следствие облегчается тем, что
Потапов уже отбыл 9 лет по 58-й (да еще отказался в 40-е годы дать ложное
показание на однодельца, что' делает его особенно ненавистным следствию).
Васюра так откровенно и говорит ему: "Я вас пересажал столько, сколько у
меня волос на голове. Жалко, теперь прав старых нет". Прибежала жена
выручать мужа, Васюра ей: "Плевать я на тебя хотел, что ты — партийная!
Захочу — и тебя посажу!" (Как пишет зам. генерального прокурора СССР Н.
Жогин: *(10) "В иных статьях и очерках как-то пытаются принизить труд
следователя, сорвать с него ореол романтики. А — зачем?").
В ноябре 1962-го Потапова судят. Он обвиняется в изнасиловании 14-летней
цыганки Нади (из их двора) и растлении 5-летней Оли, для чего заманивал их
смотреть телевизор. В протоколах следствия от имени 6-летнего Вовы, никогда
в жизни не видавшего полового акта, квалифицированно и подробно описывается
такой акт "дяди Миши" с Надей, как Вова будто бы наблюдал через недоступно
высокое, замороженное, закрытое ёлкой и занавесками окно. (Вот за этот
[диктант], растлевающий малолетнего — кого судить?) "Изнасилованная" Надя 6
месяцев беременности о том молчала, а как понадобилось дяде Васюре, так и
заявила. На суд приходят преподаватели нашей школы — их не пускают в
заседание. Но от этого они становятся свидетелями, как в коридоре суда
родители подговаривают своих "свидетелей"-детей не сбиться в показаниях!
Преподаватели пишут коллективное письмо на имя суда — письмо это имеет
только то последствие, что теперь их поодиночке вызывают в райком партии и
грозят снять с преподавательской работы [за недоверие к советскому суду]. (А
как же? Эти протесты надо обрывать в самом зародыше! А иначе для правосудия
и жизни не будет, если общественность посмеет иметь своё мнение о нём.) Тем
временем — приговор: 12 лет строгого режима. И всё. И кто знает
провинциальную обстановку — чем можно противиться? Ничем. Мы бессильны.
Самих с работы снимут. Пусть погибает невинный! Всегда прав суд и всегда
прав райком (а связаны они — телефоном).
И так бы осталось. [Вот так всегда и остаётся].
Но по стечению обстоятельств в эти самые месяцы печатается моя повесть о
давно минувших неправдоподобных страданиях Ивана Денисовича — и райком
перестаёт быть для меня кошкой-силой, я вмешиваюсь в это дело, пишу протест
в Верховный Суд республики, а главное — вмешиваю корреспондентку "Известий"
О. Чайковскую. И начинается [трёхлетний] бой.
Тупая, глухая следственно-судебная туша тем и живёт, что она --
безгрешна. Эта туша тем и сильна, тем и уверена, что никогда не
пересматривает своих решений, что каждый судейский может рубить как хочет --
и уверен, что никто его не подправит. Для того существует закрытый сговор:
каждая жалоба, в какую бы Перемоскву её не послали, будет переслана на
рассмотрение именно той инстанции, на которую она жалуется. И да не будет
никто из судейских (прокурорских и следовательских) порицаем, если он
злоупотребил, или дал волю раздражению, или личной мести, или ошибся, или
сделал не так — покроем! защитим! стенкою станем! На то мы и Закон.
Как это так — начать следствие и не обвинить? Значит, холостая работа
следователя? Как это — нарсуду принять дело и не осудить? Значит,
следователя подвести, а нарсуд работает вхолостую? Что значит облсуду
пересмотреть решение нарсуда? — значит, повысить процент брака в своей
области! Да и просто неприятности своим судебным товарищам — зачем это?
[Однажды начатое], скажем по доносу [следствие] должно быть непременно
закончено [приговором], который [пересмотреть невозможно]. И тут уж: один
другого не подводи! И не подводи райком — делай, как скажут. Зато и они
тебя не выдадут.
И что еще очень важно в современном суде: не магнитофон, не
стенографистка, — медленнорукая секретарша со скоростями школьницы
позапрошлого века выводит там что-то в листах протокола. Этот протокол не
оглашается в заседании, его никому нельзя видеть, пока не просмотрит и не
утвердит судья. Только то, что судья утвердит — будет суд, было на суде. А
что' мы слышали своими ушами — то дым, того не было!
Черно-лакированное лицо истины всё время стоит перед умственным взором
судьи — это телефонный аппарат в совещательной комнате. Оракул этот — не
выдаст, но и делай же, как он говорит.
А мы — добились обжалования, небывалый случай. Потянулось заново
переследствие. Прошло 2 года, подросли те несчастные дети, им хочется
освободиться от ложных показаний, забыть их — нет, их снова натаскивают
родители и новый следователь: вот та'к будешь говорить, вот та'к, а то твоей
маме плохо будет; если дядю Мишу не осудят, то твою маму осудят.
И вот мы сидим на заседании Рязанского облсуда. Адвокат бесправен как
всегда. Судья может отклонить его любой протест, и отклонение не подлежит
уже ничьему контролю. Опять использование показаний враждебных соседей.
Опять бессовестное использование показаний малолетних (сравните суд над
Базбеем). Судья не обращается: "Расскажи, как было", не просит: "Расскажи
правду", а "расскажи, как ты говорила на следствии!" Свидетелей защиты
сбивают, путают и угрожают: "А на следствии вы показали... Какое вы имеете
право отказываться?"
Судья Авдеева давит своих заседательниц, как львица ягнят. (Кстати, где
седобородые старцы-судьи? Изворотливые и хитрые бабы заполняют наши
судейские места.) У неё волосы — как грива, твердая мужская манера
говорить, металлические вибрации, когда она сама содрогается от высокого
значения своих слов. Чуть процесс идёт не по её — она злится, [бьёт
хвостом], краснеет от напряжения, прерывает неугодных свидетелей, запугивает
наших учителей: "Как вы смели усомниться в советском суде?" "Как вы могли
подумать, что кто-то подучил детей? [Значит] вы сами воспитываете детей во
лжи?" "А [кто] был инициатор коллективного письма в суд?" (В стране
социализма не допускают самой идеи коллективного действия! — кто? кто?
кто?) Прокурору Кривовой (да кто им фамилии выбирает!) даже и делать нечего
при такой напористой судьице.
И хотя по процессу все обвинения развалились: Вова ничего в окно видеть
не мог; Оля уже ото всего отказывается, никто её не растлевал; все дни,
когда могло совершиться преступление, в единственной комнате Потаповых
лежала и больная жена, не при ней же муж насиловал соседку-цыганку; и
цыганка эта перед тем что-то у них украла; и цыганка эта дома не ночевала,
таскалась под всеми заборами еще до того, несмотря на свои 14 лет; — но не
мог ошибиться советский следователь! но не мог ошибиться советский суд!
Приговор — 10 лет! Торжествуй, наше судейское сословие! Не дрогните,
следователи! Пытайте и дальше!
Это — при корреспонденте "Известий"! Это — при заступничестве
Верховного Суда РСФСР! А как с теми, за кого не заступаются?..
И еще почти год идёт казуистическая борьба — и наконец Верховный Суд
постановляет: Потапов ни в чём не виновен, оправдать и освободить! (Три года
просидел...) А как с теми, кто развращал и подучивал детей? Ничего,
сорвалось так сорвалось. А легко ли хоть пятнышко на львиную грудь Авдеевой?
Нет — она высокий народный избранник. А что решено о сталинском истязателе
Васюре? На месте, на месте, когти не подстригались.
Стой и процветай судебное сословие! Мы — для тебя! Не ты для нас!
Юстиция да будет Тебе ворсистым ковриком. Лишь было б тебе хорошо!
Такая проверенная устойчивость правосудия очень облегчает жизнь милиции:
она даёт возможность без оглядки применять приём [Прицеп] или "Мешок
преступлений". Дело в том, что по нерадивости, по нерасторопности, по
недодумию местной милиции — одно, другое и третье уголовное преступление
остаётся нераскрытым. Но для отчётности они непременно должны быть раскрыты
(то есть, "закрыты")! Так ждут удобного случая. Вот попадается в участок
кто-нибудь податливый, забитый, дураковатый — и на него нахомучивают все
эти нераскрытые дела — это [он] их совершил за год, неуловимый разбойник!
Кулачным битьём и вымариванием его заставляют во всех преступлениях
[признаться], подписать, получить большой срок по сумме преступлений — и
очистить район от пятна.
Общественная жизнь очень оздоровляется благодаря тому, что не остаётся
ненаказанного порока. И милицейских следователей премируют.
А еще более оздоровилось общество и еще более укрепилось правосудие от
того года, когда кликнуто было хватать, судить и выселять [тунеядцев]. Это
указ тоже в какой-то степени заменил ушедшую гибкую 58-10 — обвинение тоже
оказалось вкрадчивое, невещественное — и неотразимое. (Сумели же применить
его к поэту И. Бродскому!)
Это слово — тунеядец — было ловко извращено при первом же прикосновении
к нему. Именно тунеядцы — бездельники с высокой зарплатой, сели за
судейские или административные столы, и потекли приговоры нищим работягам и
умельникам, колотящимся после рабочего дня подработать еще что-нибудь. Да с
какой злостью — извечною злостью пресыщенных против голодных! — накинулись
на этих "тунеядцев"! Два бессовестных аджубеевских журналиста *(11) не
постыдились заявить: тунеядцев недостаточно далеко от Москвы высылают!
разрешают им получать посылки и денежные переводы от родственников!
недостаточно строго их содержат! "не заставляют их работать от зари до зари"
— буквально так и пишут: [от зари до зари]! Да на заре какого же
коммунизма, да по какой же конституции нужна такая барщина?!
Мы перечислили несколько важных [потоков], благодаря которым (и при
никогда не скудеющем казённом воровстве) постоянно пополняется Архипелаг.
Да не совсем же впустую ходят по улицам и сидят в своих штабах и дробят
зубы задержанным — "народные дружинники", эти назначенные милицией
ушкуйники или штурмовики, не упомянутые в конституции и не ответственные
перед законом.
Пополнения на Архипелаг идут. И хотя общество давно бесклассовое, и хотя
полнеба в зареве коммунизма, но мы как-то привыкли, что преступления не
кончаются, не уменьшаются, да что-то и обещать нам перестали. В 30-е годы
верно обещали: вот-вот, еще несколько лет! А теперь и не обещают.
[Закон] наш могуч, выворотлив, непохож на всё, называемое на Земле
"законом".
Придумали глупые римляне: "закон не имеет обратной силы". А у нас --
имеет! Бормочет реакционная старая пословица: "закон назад не пишется". А у
нас — пишется! Если вышел новый модный Указ и чешется у Закона применить
его к тем, кто арестован прежде — отчего ж, можно! Так было с валютчиками и
взяточниками: присылали с мест, например из Киева, списки в Москву --
отметить против фамилий, к кому применить [обратную силу] (увеличить
[катушку] или подвести под [девять грамм]). И — применяли.
А еще наш Закон [прозревает будущее]. Казалось бы, [[до]] суда
неизвестно, каков будет ход заседания и приговор. А смотришь, журнал
"Социалистическая законность" напечатает это всё [раньше], чем состоялся
суд. Как догадался? Вот спроси... *(12)
А еще наш Закон совершенно [не помнит] греха [лжесвидетельства] — он
вообще его за преступление не считает! [Легион] лжесвидетелей благоденствует
среди нас, шествует к почтенной старости, нежится на золотистом закате своей
жизни. Это только наша страна одна во всей истории и во всём мире холит
лжесвидетелей!
А еще наш Закон не наказывает судей-[убийц] и прокуроров-[убийц]. Они все
почётно служат, долго служат и благородно переходят в старость.
А еще не откажешь нашему Закону в [метаниях], в шараханьях, свойственных
всякой трепетной творческой мысли. То шарахается Закон: в один год резко
снизить преступность! меньше арестовывать! меньше судить! осуждённых брать
[на поруки!] А потом шарахается: нет изводу злодеям! Хватит "порук"! строже
режим! крепче сроки! казнить негодяев!
Но несмотря на все удары бури — величественно и плавно движется корабль
Закона. Верховные Судьи и Верховные Прокуроры — опытны, и их этими ударами
не удивишь. Они проведут свои Пленумы, они разошлют свои Инструкции — и
каждый новый безумный курс будет разъяснён как давно желанный, как
подготовленный всем нашим историческим развитием, как предсказанный
Единственно Верным Учением.
Ко всем метаньям готов корабль нашего Закона. И если завтра велят опять
сажать миллионы за образ мышления, или ссылать целиком народы (снова те же
или другие), или мятежные города, и опять навешивать четыре номера — его
могучий корпус почти не дрогнет, его форштевень не погнётся.
И остаётся — державинское, лишь тому до сердца внятное, кто испытал на
себе:
Неправый суд разбоя злее.
Вот это — осталось. Осталось, как было при Сталине, как было все годы,
описанные в этой книге. Много издано и напечатано Основ, Указов, Законов,
противоречивых и согласованных, — но не по ним живёт страна, не по ним
арестовывают, не по ним судят, не по ним экспортируют. Лишь в тех немногих
(процентов 15?) случаях, когда предмет следствия и судоразбирательства не
затрагивает ни интереса государства, ни царствующей идеологии, ни личных
интересов или покойной жизни какого-либо должностного лица — в этих случаях
судебные разбиратели могут пользоваться такою льготой: никуда не звонить, ни
у кого не получать [указаний], а судить — по сути, добросовестно. Во всех
же остальных случаях, подавляющем числе их, уголовных ли, гражданских — тут
разницы нет, — не могут не быть затронуты важные интересы председателя
колхоза, сельсовета, начальника цеха, директора завода, заведующего ЖЭКом,
участкового милиционера, уполномоченного или начальника милиции, главного
врача, главного экономиста, начальников управлений и ведомств, спецотделов и
отделов кадров, секретарей райкомов и обкомов партии — и выше, и выше! — и
во всех этих случаях из одного покойного кабинета в другой звонят, звонят
неторопливые, негромкие голоса и дружески [советуют], поправляют, направляют
— [[как]] надо решить судебное дело маленького человечка, на ком
схлестнулись непонятные, неизвестные ему замыслы возвышенных над ним лиц. И
маленький доверчивый читатель газет входит в зал суда с колотящейся в груди
правотою, с подготовленными разумными аргументами, и, волнуясь, выкладывает
их перед дремлющими масками судей, не подозревая, что приговор его уже
написан — и [нет] апелляционных инстанций, и [нет] сроков и путей исправить
зловещее корыстное решение, прожигающее грудь несправедливостью.
А есть — [[стена]]. И кирпичи её положены на растворе лжи.
Эту главу мы назвали "Закон сегодня". А верно назвать её: [[Закона нет]].
Всё та же коварная скрытность, всё та же мгла неправоты висит в нашем
воздухе, висит в городах пуще дыма городских труб.
Вторые полвека высится огромное государство, стянутое стальными обручами,
и обручи — есть, а закона — [[нет]].
Конец седьмой части
1. Вместо выкинутого на переплавку клодтовского памятника атаману
Платонову.
2. Первый секретарь ростовского обкома Басов, чьё имя вместе с именем
Плиева, командующего Северо-Кавказским военным округом, будет же
когда-нибудь надписано над местом массового расстрела, за эти часы приезжал
в Новочеркасск, и уже бежал, напуганный (даже, говорят, с балкона 2-го этажа
спрыгнул), вернулся в Ростов. Сразу после новочеркасских событий он поехал
делегатом на героическую Кубу.
3. По этой версии солдаты, отказавшиеся стрелять в толпу, сосланы в
Якутию.
4. Известно тем, кто близко был, но тот или убит или изъят.
5. 47 убитых [[только разрывными]] пулями засвидетельствованы достоверно.
6. Несколько меньше, чем перед Зимним Дворцом, но ведь 9 января вся
разгневанная Россия ежегодно и отмечала, а 2 июня — когда начнём отмечать?
7. Вот новочеркасская учительница (!) в 1968 г. авторитетно рассказывает
в поезде: "Военные не стреляли. Раз только выстрелили в воздух,
предупредить. А стреляли диверсанты, разрывными пулями. Откуда взяли? У
диверсантов что угодно есть. И в военных и в рабочих они стреляли... А
рабочие как обезумели, напали на солдат, били — а те-то причём? Потом
Микоян ходил по улицам, заходил посмотреть, как люди живут. Его женщины
клубникой угощали..."
Вот [[это]] пока только и остаётся в истории.
8. Ну да из-за негров американских мы подписали, а то бы зачем она нам?!
9. Кстати сто лет назад процесс народников был "193-х". Шума-то, Боже,
переживаний! В учебники вошёл.
10. "Известия" — 18.9.64.
11. "Известия" 23.6.64.
12. "Социалистическая законность" (орган Прокуратуры СССР), янв. 1962,
No. 1. Подписан к печати 27 дек. 1961 г. На стр. 73-74 — статья Григорьева
(Грузда) — "Фашистские палачи". В ней — отчёт о судебном процессе
эстонских военных преступников в Тарту. Корреспондент описывает допрос
свидетелей; вещественные доказательства, лежащие на судейском столе; допрос
подсудимого ("цинично ответил убийца"), реакцию слушателей, речь прокурора.
И сообщает о смертном приговоре. И всё свершилось [[именно так]] — [[но]]
лишь 16 января 1962 г. (см. "Правду" от 17 янв.), когда журнал [[уже был
напечатан и продавался]]. (Суд перенесли, а в журнал не сообщили. Журналист
получил год принудработ.)
Послесловие
Эту книгу писать бы не мне одному, а раздать бы главы знающим людям и
потом на редакционном совете, друг другу помогая, выправить всю.
Но время этому не пришло. И кому предлагал я взять отдельные главы — не
взяли, а заменили рассказом, устным или письменным, в моё распоряжение.
Варламу Шаламову предлагал я всю книгу вместе писать — отклонил и он.
А нужна была бы целая контора. Свои объявления в газетах, по радио
("откликнитесь!"), своя открытая переписка — так, как было с Брестской
крепостью.
Но не только не мог я иметь всего того разворота, а и замысел свой, и
письма, и материалы я должен был таить, дробить и сделать всё в глубокой
тайне. И даже время работы над ней прикрывать работой будто бы над другими
вещами.
Уж я начинал эту книгу, я и бросал её. Никак я не мог понять: нужно или
нет, чтоб я один такую написал? И насколько я это выдюжу? Но когда вдобавок
к уже собранному скрестились на мне еще многие арестантские письма со всей
страны — понял я, что раз дано это всё мне, значит я и должен.
Надо объяснить: ни одного разу вся эта книга, вместе все Части её не
лежали на одном столе! В самый разгар работы над "Архипелагом", в сентябре
1965 года, меня постиг разгром моего архива и арест романа. Тогда написанные
Части "Архипелага" и материалы для других Частей разлетелись в разные
стороны и больше не собирались вместе: я боялся рисковать, да еще при всех
собственных именах. Я всё выписывал для памяти, где что проверить, где что
убрать, и с этими листиками от одного места к другому ездил. Что ж, вот эта
самая судорожность и недоработанность — верный признак нашей гонимой
литературы. Уж такой и примите книгу.
Не потому я прекратил работу, что счёл книгу оконченной, а потому, что не
осталось больше на неё жизни. Не только прошу я о снисхождении, но крикнуть
хочу: как наступит пора, возможность — соберитесь, друзья уцелевшие, хорошо
знающие, да напишите рядом с этой еще комментарий: что надо — исправьте,
где надо — добавьте (только не громоздко, сходного не надо повторять). Вот
тогда книга и станет окончательной, помоги вам Бог.
Я удивляюсь, что я и такую-то кончил в сохранности, несколько раз уж
думал: не дадут.
Я кончаю её в знаменательный, дважды юбилейный год (и юбилеи-то
связанные): 50 лет революции, создавшей Архипелаг, и 100 лет от изобретения
колючей проволоки (1867).
Второй-то юбилей, небось, пропустят...
27.4.58--22.2.67
Рязань Укрывище
И еще после
Я спешил тогда, ожидая, что во взрыве своего письма писательскому съезду
если и не погибну, то потеряю свободу писать и доступ к своим рукописям. Но
так с письмом обернулось, что не только я не был схвачен, а как бы на
граните утвердился. И тогда я понял, что обязан и могу доделать и доправить
эту книгу.
Тепе
Закладка в соц.сетях
