Жанр: Драма
Архипелаг ГУЛАГ (весь)
..., так уж
само собой приразумевается, что [сегодня] этого нет! В будущем — не будет,
а сегодня конечно же не существует!
Так ловко хлопали они своими крыльями в бреши — и Архипелаг, едва
появившись взорам, уже стал и миражом: его и нет, и не будет, ну может быть
разве только — был... Так ведь — [культ личности!] (Удобный этот "культ
личности"! — выпустил изо рта, и как будто что-то объяснил.) А что'
действительно есть, что' осталось, что' наполняет брешь, и что' пребудет
вовек — это "Слава Партии!" (Сперва как будто слава за то, что "не
повторится", а потом и сразу почти уже как будто слава и за сам Архипелаг,
это сливается, не разделишь: еще и журнала того не достали с повестью, но
всюду слышим: "Слава Партии!" Еще не дочитали до того места, как плёткой
бьют, но со всех сторон гремит: "Слава Партии!")
Та'к херувимы лжи, хранители Стены, прекрасно справились с первым
моментом.
Но брешь-то всё-таки оставалась. И крылья их не могли на том успокоиться.
Второе усилие их было — подменить! Как фокусник, почти не закрывая
платочком, меняет курицу на апельсин, так подменить и весь Архипелаг, и
вместо того, который в повести показан, представить зрителям уже совсем
другой, гораздо более благородный. Сперва попытки эти были осторожны
(предполагали, что автор повести близок к трону), и подмену надо было
делать, непрерывно хваля повесть. Но И. Чичеров *(10) справился, сразу
наметил основные пути. Взахлёб нахвалясь, он стал в рецензии рассказывать об
Архипелаге "от очевидцев" — рассказывать о коммунистах в лагере, которые,
правда,
"...не собирали партийных взносов, но проводили ночами тайные партийные
собрания (?), обсуждали политические новости... За пение шёпотом
"Интернационала" по доносам стукачей гноились в карцерах... Бендеровцы,
власовцы, издевались над настоящими коммунистами и калечили их заодно (!) с
лагерным начальством... Но всего этого Солженицын нам не показал. Что-то в
этой страшной жизни он не сумел рассмотреть".
А Чичеров и в лагере не был, но — рассмотрел! Ну, не ловко? Лагеря-то
оказывается были — не от Советской власти, не от Партии! (Наверно, и суды
были — не советские.) В лагерях верховодили-то власовцы и бендеровцы
[заодно] с начальством. (Вот тебе раз! А мы Захаровой поверили, что у
начальников лагерных — партийные книжки, и были всегда!)
Да еще не всех в московской газете печатают! Вот наш рязанский вожак
писатель Н. Шундик предложил в интервью для АПН, для Запада, да не
напечатали (может, и АПН — [[заодно]]?..) еще такой вариант оценки
Архипелага:
"проклятье международному империализму, который спровоцировал все эти
лагеря!"
А ведь умно! А ведь здорово! Но не пошло'...
То есть в общем лагеря были какие-то иностранные, чужеродные, не наши, то
ли берианские, то ли власовские, то ли немецкие, чёрт их знает, а [наши]
люди там только сидели и мучились. Да и "наши"-то люди — это не все наши
люди, обо всех "наших" газетных столбцов не хватит, [наши] — это только
коммунисты!
Вместе с нами протащившись по всему быту Архипелага, читатель может ли
теперь увидеть такое место и такое время, когда подходила пора петь
"Интернационал" шёпотом? Спотыкаясь после лесоповала — небось не попоёшь?
Разве только если целый день ты просидел в каптёрке...
А — [о чём] ночные партийные собрания (опять же — в каптёрке или в
санчасти и уж тогда дневные, конечно, зачем же ночью?..)? Выразить недоверие
ЦК? Да вы с ума сошли! Недоверие Берии? Да ни в коем случае, он член
Политбюро! Недоверие ГБ? Нельзя, её создал сам Дзержинский! Недоверие нашим
советским судам? Это всё равно, что недоверие Партии, страшно и сказать.
(Ведь ошибка произошла [только с тобой одним] — так что и товарищей надо
выбирать поосторожней, они-то осуждены — правильно!)
Простой шофёр А. Г. З-йко, не убеждённый порханьем этих крыльев, пишет
мне:
"Не все были, как Иван Денисович? А какими же были? Непокорными, что ли?
Может быть, в лагерях действовали "отряды сопротивления", возглавляемые
коммунистами? А [против кого] они боролись? Против партии и правительства?"
Да что за крамола! Какие могут быть "отряды сопротивления"?.. А тогда --
о чём собрания? О неуплате членских взносов? — так не собирали... Обсуждать
политические новости? — зачем же для этого непременно собрания? Сойдись два
носа верных (да еще подумай, кто верен!) и — шепотком... Вот только о чём
единственном могли быть партийные собрания в лагерях: как [нашим] людям
захватить все придурочьи места и уцелеть, а не-наших, не-коммунистов --
спихнуть, и пусть сгорают в ледяной топке лесоповала, задыхаются в газовой
камере медного рудника!
И больше не придумать ничего делового — о чём бы им толковать.
Так еще в 1962-м году, еще повесть не дошла до читателя, — наметили
линию, как будут дальше подменять Архипелаг. А постепенно, узнавая, что
автор совсем не близок к трону, совсем не имеет защиты, что автор — и сам
мираж, мастера выворачивания смелели.
Оглянулись они на повесть — да что ж мы сробели? да что ж мы ей славу
пели (по холуйской привычке)? "Человек ему (Солженицыну) не удался... В душу
человека... он побоялся заглянуть". *(11) Рассмотрелись с героем — да он же
"идеальный негерой!" Шухов — он и "одинок", он и "далёк от народа", живёт,
ничтожная личность, желудком — и не борется! Вот что больше всех стало
возмущать: [почему Шухов не борется]? Свергать ли ему лагерный режим, идти
ли куда с оружием — об этом не пишут, а только: [почему не борется??] (А уж
готов был у меня сценарий о Кенгирском восстании, да не смел я свиток
развернуть...)
Сами не показав нам ни эрга борьбы, — они требовали её от нас
тонно-километрами!
Так и всегда. После рати много храбрых.
"Интересы Шухова, честно говоря, мелки. А самая страшная трагедия культа
личности в том, что за колючей проволокой оказались настоящие передовые
советские люди, соль нашей земли, подлинные герои времени", которые "тоже
были непрочь закосить лишнюю порцию баланды... но доставали её не
лакейством". *(12) (А — [чем?] Вот интересно — а [как?])
"Солженицын сделал упор на мучительно трудных условиях. Он [отошёл от
суровой правды жизни]". А правда жизни в том, что оставались "закалённые в
огне борьбы", "взращенные ленинской партией", которые... что же? боролись?
нет, [глубоко верили], что пройдёт мрачное время произвола".
"Убедительно описаны некоторыми авторами муки недоедания. Но кто может
отрицать, что [муки мысли] во сто крат сильнее голода?" *(13) (Особенно если
ты его не испытал.)
А в том и муки их мысли: что' же будет? ка'к будет? когда' нас помилуют?
когда ж нас опять призовут руководить?
Так ведь и весь XXII съезд был о том: кому хотели памятник ставить?
Погибшим коммунистам! А просто погибшим Иванам? Нет, о них речи не было, их
и не жаль. (В том-то и мина была "Ивана Денисовича", что подсунули им
простого Ивана.)
Порхали, трепали крыльями в бреши не уставая, уже второй год подряд. А
кто мог паутинкой легенды затягивать — затягивал. Вот например, "Известия"
*(14) взялись поучить нас и как надо было бороться: оказывается, [бежать]
надо было из лагеря! (не знали наши беглецы адреса автора статьи Н.
Ермоловича! вот бы у кого и перекрыться!.. Но вообще советик вредный: ведь
побег подрывает МВД!) Ладно, бежать, а — дальше?
Некий Алексей, повествуют "Известия", но почему-то фамилии его не
называют, якобы весной 1944-го года бежал из рыбинского лагеря на фронт — и
там сразу был [охотно] взят в часть майором-политработником ("круто тряхнул
головой, отгоняя сомнения"), фамилии майора тоже нет. Да взят не
куда-нибудь, а в полковую разведку! да отпущен в поиск! (Ну, кто на фронте
был, скажите: майору этому погоны недороги? партбилет недорог? В 41-м еще
можно так было рискнуть, но в 44-м — при налаженной отчётности, при
СМЕРШе?) Получил герой орден Красного Знамени (а как его по документам
провели?), после войны "поспешил уйти в запас".
А второго называют нам полностью: немецкий коммунист Ксавер Шварцмюллер,
бежал к нам от Гитлера в 1933-м, арестован в 41-м как немец (это всё
правдоподобно). Ну, сейчас мы узнаем, как должен бороться в лагере истинный
коммунист! Официальное извещение: умер в Чистополе 4. 6. 42 (загнулся на
первых шагах в лагере, очень правдоподобно, особенно для иностранца),
реабилитирован посмертно в 1956-м. А где же — боролся? А вот что: есть
[слух], что в 1962 году его [якобы видели в Риге] (одна баба). Значит, он
бежал! Кинулись проверять "лагерный акт смерти" (расписку, неровно
оборванную) — и представьте: там [отсутствует фотография]! Вы слышите,
какая небывальщина: с умершего лагерника вдруг [не сделана фотография]! Да
где ж это видано? Ну, ясно: он бежал и всё это время боролся! Как боролся?
Неизвестно. Против кого? Неизвестно. А сейчас почему не открывается?
Непонятно.
Такие басни тачает наш главный правительственный орган!
Такой паутинкой легенд хотят закрыть от нас зинувший Архипелаг!
Из тех же "Известий" вот легенда еще: в новейшее время сын узнал о
посмертной реабилитации отца. И какое же его главное чувство? Может быть,
гнев, что отца его укокали ни за что? Нет, [радость], облегчение: какое
счастье узнать, что отец был невиновен перед Партией!
Выдавливал из себя каждый паутинку, какую может. Одна на одну, одна на
одну — а всё-таки бел-свет затягивается, а всё-таки уже не так
просматривается Архипелаг.
А пока это всё плели и ткали, пока крыльями в бреши усиленно хлопали, --
сзади, по той стороне стены подмащивались лесами и взбирались наверх главные
в этом деле каменщики: чтобы немножко писатели, но чтоб и потерпевшие, чтоб
и сами в лагере посидели, а то ведь и дураки не поверят, — подмащивались
Борис Дьяков, Георгий Шелест, Галина Серебрякова да Алдан-Семёнов.
Ретивости у них не отнять, они на эту брешь еще с первых дней
замахивались, они на неё снизу безо всяких еще подмостей самоножно прыгали и
раствор туда шлёпали, да не доставали.
Серебрякова — та плиту готовую принесла в затычку — закрыть пробоину и
еще с избытком: принесла роман об ужасах следствия над коммунистами — как
глаза вырывали, как ногами топтали. Но объяснили ей, что не подходит камень,
не туда, что это новая дырка только будет.
А Шелест, бывший комбриг ВЧК, еще и прежде предлагал свой "Самородок" в
"Известия", да пока тема была не разрешена — на кой он? Теперь за 12 дней
до пробоины, но уже зная, где она пройдёт, наложили "Известия" шелестовский
пластырь. Однако не удержал: пробило, как и не было.
Еще дымилось в стене — стал подскакивать Дьяков, нашвыривать туда свои
"Записки придурка". Да кирпич лакшинской рецензии как раз ему на голову
свалился: разоблачили Дьякова, что он в лагере шкуру спасал, больше ничего.
Нет, так не пойдет. Нет, тут надо основательно. И стали строить леса.
Ушло на это полтора года, перебивались пока газетными статьями, порханьем
перепончатых крыльев. А как подмостились и кран подвели — тут кладка пошла
вся разом: в июле 1964-го — "Повесть о пережитом" Дьякова, "Барельеф на
скале" Алдан-Семёнова, в сентябре — "Колымские записи". В том же году в
Магадане выскочила и книжечка Вяткина. *(15)
И — всё. И — заложили. И спереди, на месте закладки, совсем другое
нарисовали: пальмы, финики, туземцы в купальных костюмах. Архипелаг? Как
будто Архипелаг. А подменили? Да, подменили...
Я этих всех книг уже коснулся, говоря о благонамеренных, *(16) и если бы
расхождение наше с ними кончалось литературой, не было бы потребности мне на
них и отзываться. Но поскольку взялись они оболгать Архипелаг, — должен я
пояснить, где именно у них декорация. Хотя читатель, одолевший всю мою вот
эту книгу, пожалуй, и сам легко разглядит.
Первая и главная их ложь в том, что на их Архипелаге [[не сидит народ]],
наши Иваны. Порознь или вместе нащупав, но лгут они дружно тем, что делят
заключённых на: 1. честных коммунистов (с частным подразделением --
беспартийные пламенные коммунисты) и 2.
белогвардейцев-власовцев-полицаев-бендеровцев (вали в кучу).
Но все перечисленные вместе составляли в лагере не более 10-15%. А
остальные 85% — крестьяне, интеллигенция и рабочие, вся
собственно-Пятьдесят Восьмая и все бесчисленные несчастные "указники" за
катушку ниток и за подол колосков — у них не вошли, пропали! А потому
пропали, что они [искренне не заметили своего страдающего народа!] Это быдло
для них и не существует, раз, вернувшись с лесоповала, не поёт шёпотом
"Интернационала". Глухо упоминает Шелест о сектант[ках] (даже не о
сектантах, он их в мужских лагерях не видел!), где-то промелькнул у него
один ничтожный [вредитель] (так и понимаемый, как вредитель), один ничтожный
бытовик — и всё. И все национальности окраин тоже у них выпали. Уж Дьяков
по времени своей сидки мог бы заметить хоть прибалтийцев? Нет, нету! (Они б
и западных украинцев скрыли, да уж те слишком активно себя вели.)
Весь туземный спектр выпал у них, только две крайних линии остались! Ну
да ведь это для [схемы] и нужно, без этого схему не построишь.
У Алдан-Семёнова кто в бригаде единственная продажная душа? --
единственный там [крестьянин] — Девяткин. У Шелеста в "Самородке" кто
простачок-дурачок? Единственный там [крестьянин] Голубов. Вот их отношение к
народу!
Вторая их ложь в том, что [[лагерного труда]] у них либо вовсе [[нет]],
их герои обычно — придурки, освобожденные от настоящего труда и проводящие
дни в каптёрках, или за бухгалтерскими столами, или в санчасти (у
Серебряковой — сразу 12 человек в больничной палате, "прозванной
коммунистической". Да кто ж это их собрал? Да почему ж одни коммунисты? Да
не по блату ли их поместили сюда на отдых?..); либо это какое-то нестрашное,
неизмождающее, неубивающее картонное занятие. А ведь
десяти-двенадцати-часовой труд — главный вампир. Он и есть полное
Когда Хрущев, вытирая слезу, давал разрешение на "Ивана Денисовича" он
ведь твёрдо уверен был, что это — про сталинские лагеря, что [[у него]] --
таких нет.
И Твардовский, хлопоча о верховной визе, тоже искренне верил, что это --
о прошлом, что это — кануло.
Да Твардовскому простительно: весь публичный столичный мир, окружавший
его, тем и жил, что вот — [оттепель], что вот — [хватать] прекратили, что
вот — два очистительных съезда, что вот возвращаются люди из небытия, да
много их! За красивым розовым туманом реабилитаций скрылся Архипелаг, стал
невидим вовсе.
Но я-то, я! — ведь и я поддался, а мне непростительно. Ведь и я не
обманывал Твардовского! Я тоже искренне думал, что принёс рассказ — о
прошлом! Уж мой ли язык забыл вкус баланды? — я ведь клялся не забывать. Уж
я ли не усвоил природы собаководов? Уж я ли, готовясь в летописцы
Архипелага, не осознал, до чего он сроден и нужен государству? О себе, как
ни о ком, я уверен был, что надо мною не властен этот закон:
Дело-то забывчиво, тело-то заплывчиво.
Но — заплыл. Но — влип... Но — поверил... Благодушию метрополии
поверил. Благополучию своей новой жизни. И рассказам последних друзей,
приехавших [оттуда]: мягко стало! режим послабел! выпускают, выпускают!
целые зоны закрывают! энкаведешников увольняют...
Нет, — прах мы есть! Законам праха подчинены. И никакая мера горя не
достаточна нам, чтоб навсегда приучиться чуять боль общую. И пока мы в себе
не превзойдём праха — не будет на земле справедливых устройств — ни
демократических, ни авторитарных.
Так вот неожидан оказался мне еще третий поток писем от зэков
[[нынешних]], хотя он-то и был самый естественный, хотя его-то и должен был
я ждать в первой череде.
На измятых бумажках, истирающимся карандашом, потом в конвертах
случайных, надписанных уже часто вольняшками и отправленных, значит по левой
— слал мне свои возражения, и даже гнев, — сегодняшний Архипелаг.
Те письма были тоже общий слитный крик. Но крик: "[А мы]!!??"
Ведь газетный шум вокруг повести, изворачиваясь для нужд [воли] и
заграницы, трубился в том смысле, что: "это — было, но никогда не
повторится".
И взвыли зэки: как же [не повторится], когда мы [сейчас сидим], и в тех
же условиях?!
"Со времён Ивана Денисовича ничего не изменилось", — дружно писали они
из разных мест.
"Зэк прочтет вашу книгу, и ему станет горько и обидно, что всё осталось
так же".
"Что' изменилось, если остались в силе все законы 25-летнего заключения,
выпущенные при Сталине?"
"Кто' же сейчас [культ личности], что опять сидим ни за что?"
"Чёрная мгла закрыла нас — и нас не видят".
"Почему же остались безнаказаны такие, как Волковой?.. Они и сейчас у нас
воспитателями".
"Начиная от захудалого надзирателя и кончая начальником управления, все
кровно заинтересованы в существовании лагерей. Надзорсостав за любую мелочь
фабрикует [Постановление]; оперы чернят личные дела... Мы --
двадцатипятилетники, — булка с маслом, и ею насыщаются те порочные, кто
призваны наставлять нас добродетели. Не так ли колонизаторы выдавали
индейцев и негров за неполноценных людей? Против нас восстановить
общественное мнение ничего не стоит, достаточно написать статью "Человек за
решёткой"... *(24) и завтра народ будет митинговать, чтобы нас сожгли в
печах".
Верно. Ведь всё верно.
— "Ваша позиция — арьергард!" — огорошил меня Ваня Алексеев.
И от всех этих писем я, ходивший для себя в героях, увидел себя виноватым
кругом: за десять лет я потерял живое чувство Архипелага.
Для [[них]], для [[сегодняшних]] зэков моя книга была — не в книгу, и
правда — не в правду, если не будет продолжения, если не будет дальше
сказано еще и [[о них]]. Чтоб сказано было — и чтоб изменилось! Если слово
не о деле и не вызовет дела — так и на что оно? ночной лай собак на
деревне?
(Я рассуждение это хотел бы посвятить нашим модернистам: вот [так] наш
народ привык понимать литературу. И нескоро отвыкнет. И надо ли отвыкать?)
И очнулся я. И сквозь розовые благовония реабилитаций различил прежнюю
скальную громаду Архипелага, его серые контуры в вышках.
Состояние нашего общества хорошо описывается физическим [полем]. Все
силовые линии этого поля направлены от свободы к тирании. Эти линии очень
устойчивы, они врезались, они вкаменились, их почти невозможно взвихрить,
сбить, завернуть. Всякий внесённый заряд или масса легко сдуваются в сторону
тирании, но к свободе им пробиться — невозможно. Надо запрячь десять тысяч
волов.
Теперь-то, после того как книга моя открыто объявлена вредной,
напечатание её признано ошибкой ("последствия волюнтаризма в литературе"),
изымается она уже и из вольных библиотек, — упоминание одного имени Ивана
Денисовича или моего стало на Архипелаге непоправимой крамолой. Но тогда-то!
тогда — когда Хрущев жал мне руку и под аплодисменты представлял тем трём
сотням, кто считал себя элитой искусства, когда в Москве мне делали "большую
прессу" и корреспонденты томились у моего гостиничного номера, когда открыто
было объявлено, что партия и правительство [поддерживают] такие книги, когда
Военная Коллегия Верховного Суда гордилась, что меня реабилитировала (как
сейчас, наверно, раскаивается) и юристы-полковники заявляли с её трибуны,
что книгу эту в лагерях [должны читать]! — тогда-то немые, безгласные,
ненаименованные силы поля невидимо упёрлись — и книга остановилась!!
[Тогда] остановилась! И в редкий лагерь она попала законно, так, чтоб её
брали читать из библиотеки КВЧ. Из библиотек её изъяли. Изымали её из
бандеролей, приходивших кому-то с воли. Тайком, под полой, приносили её
вольняшки, брали с зэков по 5 рублей, а то будто и по 20 (это — хрущёвскими
рублями! и это с зэков! но зная бессовестность прилагерного мира, не
удивишься). Зэки проносили её в лагерь через шмон, как нож; днём прятали, а
читали по ночам. В каком-то североуральском лагере для долговечности сделали
ей металлический переплёт.
Да что говорить о зэках, если и на сам прилагерный мир распространялся
тот же немой, но всеми принятый запрет! На станции Вис Северной железной
дороги вольная Мария Асеева написала в "Лит. газету" одобрительный отзыв на
повесть --и то ли в ящик почтовый бросила, то ли неосторожно оставила на
столе, — но через 5 часов после написания отзыва секретарь парторганизации
В. Г. Шишкин обвинял её в политической провокации (и слова-то находят!) — и
тут же она была [арестована]. *(25)
В Тираспольской ИТК-2 заключённый скульптор Г. Недов в своей придурочной
мастерской лепил фигуру заключённого ([фот. 10]), сперва из пластилина.
Начальник режима капитан Солодянкин обнаружил: "Да ты заключённого делаешь?
Кто дал тебе право? Это — [контрреволюция!]" Схватил фигурку за ноги,
разодрал и на пол швырнул половинки: "Начитался каких-то Иван Денисовичей!"
(Но дальше не растоптал, и Недов половинки спрятал.) По жалобе Солодянкина
Недов был вызван к начальнику лагеря Бакееву, но за это время успел в КВЧ
раздобыть несколько газет. "Мы тебя судить будем! Ты настраиваешь людей
против советской власти!" — загремел Бакаев. (А понимают, чего стоит вид
зэка!) "Разрешите сказать, гражданин начальник... Вот Никита Сергеевич
говорит... Вот товарищ Ильичёв..." — "Да он с нами как с равными
разговаривает!" — ахнул Бакаев. — Лишь через полгода Недов отважился снова
достать те половинки, склеил их, отлил в баббите и через вольного отправил
фигуру за зону.
Фото 10. Скульптура Недова
Начались по ИТК-2 поиски повести. Был общий генеральный шмон в жилой
зоне. Не нашли. Как-то Недов решил им отомстить: с "Гранит не плавится"
Тевекеляна устроился вечером, будто от комнаты загородясь (при стукачах
ребят просил прикрыть), а чтоб в окно было видно. Быстро стукнули. Вбежали
трое надзирателей (а четвёртый извне через окно смотрел, кому он передаст).
Овладели! Унесли в надзирательскую, спрятали в сейф. Надзиратель Чижик, руки
в боки, с огромной связкой ключей: "Нашли книгу! Ну, теперь тебя посадят!"
Но утром офицер посмотрел: "Эх, дураки!.. Верните".
Так читали зэки книгу, "одобренную партией и правительством"!..
В заявлении советского правительства от декабря 1964 года говорится:
"Виновники чудовищных злодеяний ни в коем случае и ни при каких
обстоятельствах не должны избежать справедливого возмездия... Ни с чем не
сравнимы злодеяния фашистских убийц, стремившихся уничтожить целые народы".
Это — к тому, чтобы в ФРГ не разрешить применять сроков давности по
прошествии двадцати лет.
Только вот [[самих себя]] судить не хочется, хотя бы и "стремились
уничтожить целые народы".
У нас много печатается статей о том, как важно наказывать сбежавших
западногерманских преступников. Есть просто специалисты по таким статьям,
например Лев Гинзбург. Он пишет (говорят, что — для аналогии): какая
моральная подготовка должна была быть проведена нацистами, чтобы массовые
убийства показались им естественными и нравственными? Теперь законодатели
ищут защиты в том, что не они же исполняли приговоры! А исполнители — в
том, что не они же издавали законы!
Как знакомо... Мы только что прочли у наших [практических]: "Содержание
заключённых связано с исполнением приговора... Охрана не знала, кто за что
сидит".
Так надо было [узнать], если вы люди! Потому вы и злодеи, что не имели ни
гражданского, ни человеческого взгляда на охраняемых людей. А разве не было
[инструкций] и у нацистов? А разве не было у нацистов веры, что они спасают
арийскую расу?
Да и наши следователи не запнутся (уже не запинаются) ответить: а зачем
же заключённые сами на себя показывали? Надо было, мол, твёрдо стоять, когда
мы их пытали! А зачем же доносчики сообщали ложные факты? Ведь мы опирались
на них, как на свидетельские показания!
Было короткое время — они забеспокоились. Уже упомянутый В. Н. Ильин
(бывший ген.-лейтенант МГБ) сказал по поводу Столбуновского (следователя
генерала Горбатова, тот помянул его): "Ай, ай, как нехорошо! Ведь у него
теперь неприятности начались. А человек хорошую пенсию получает". — Да
потому за перо взялась и А. Ф. Захарова — взволновалась, что скоро за всех
возьмутся; и о капитане Лихошерстове (!), которого "очернил" Дьяков,
написала горячо: "Он и сейчас капитан, секретарь парторганизации (!),
[трудится] на сельхозе. И представляете, как ему трудно сейчас [работать],
когда о нём такое пишут! Идёт разговор, что Лихошерстова будут [разбирать] и
[чуть ли] не привлекать! *(26) Да [за что]?! Хорошо, если это только
разговор, а не исключена возможность, что и додумаются. Вот уж это
произведёт настоящий фурор среди сотрудников МООП. Разбирать за то, что он
[выполнял все указания, которые давались сверху?] А теперь он должен
отчитываться за тех, кто давал эти указания? Вот это здорово! Стрелочник
виноват!"
Но переполох быстро кончился. Нет, [отвечать] никому не придется.
[Разбирать] не будут никого.
Может быть, вот штаты немного кое-где сократились, — да ведь перетерпеть
— и расширятся! А пока гебисты, кто еще не дослужил до пенсии и
...Закладка в соц.сетях
