Жанр: Драма
Архипелаг ГУЛАГ (весь)
...в темноте. И темнота может стать элементом свободы! В темноте и
тишине (могло бы радио доноситься из площадного динамика, но третий день оно
в Кок-Тереке бездействует) я просто так лежу на ящиках — и наслаждаюсь!
Чего мне еще хотеть?..
Однако утро 6 марта превосходит все возможные желания! Моя хозяйка,
новгородская ссыльная бабушка Чадова, шёпотом, не осмеливаясь вслух, говорит
мне:
— Поди-ка там радио послушай. Что-то мне сказали, повторить боюсь.
Действительно, заговорило. Я иду на центральную площадь. Толпа человек в
двести — очень много для Кок-Терека, сбилась под пасмурным небом вокруг
столба, под громкоговорителем. Среди толпы — много казахов, притом старых.
С лысых голов они сняли пышные рыжие шапки из ондатры и держат в руках. Они
очень скорбны. Молодые — равнодушнее. У двух-трёх трактористов фуражки не
сняты. Не сниму, конечно, и я. Я еще не разобрал слов диктора (его голос
надрывается от драматической игры) — но уже осеняет меня понимание.
Миг, который мы с друзьями призывали еще во студентах! Миг, о котором
молятся все зэки ГУЛаг'а (кроме ортодоксов)! Умер, азиатский диктатор!
Скорёжился, злодей! О, какое открытое ликование сейчас там у нас, в
Особлаге! А здесь стоят школьные учительницы, русские девушки, и рыдают
навзрыд: "Как же мы теперь будем?.." Родимого потеряли... Крикнуть бы им
сейчас через площадь: "Так и будете! Отцов ваших не расстреляют! Женихов не
посадят! И сами не будете ЧС!"
Хочется вопить перед репродуктором, даже отплясать дикарский танец! Но
увы, медлительны реки истории. И лицо моё, ко всему тренированное, принимает
тримасу горестного внимания. Пока — притворяться, по-прежнему притворяться.
И всё же великолепно ознаменовано начало моей ссылки!
Этот весь день уходит у меня опять на стихотворение — "Пятое марта".
Минует десяток дней — и в борьбе за портфели и в опаске друг перед
другом семибоярщина упраздняет вовсе МГБ! Так правильно я усомнился:
[[вечно]] ли МГБ? *(4)
И что' ж на земле тогда вечно, кроме несправедливости, неравенства и
рабства?..
1. К концу 1917 г. Васильев практически возглавил департамент земельных
улучшений.
2. Павел Веселов (Стокгольм), занятый ныне другими захватами шведских
граждан советскими властями, проаналиэировав рассказы Э. А. Андерсена о
себе, высказывает предположение: что и по внешнему виду и по форме названной
им фамилии Э. А. скорее [[норвежец]], но по каким-то причинам предпочел
выдавать себя за шведа. Норвежцы, бежав из страны после 1940 г., и в
английской армии служили несравнимо чаще, чем, м. б. одиночные шведы. Э. А.
мог иметь английскую родственную связь с какими-то Робертсонами, но родство
с [[генералом]] Робертсоном придумать, чтобы поднять себе цену перед МГБ. Не
исключено, что в Западном Берлине после войны он служил в военной разведке
союзников, чем и заинтересовал МГБ. Вероятно, и в Москву он приезжал в
составе английской или норвежской делегации, а не шведской (такая, кажется,
и не ездила), но был там третьестепенным лицом. Может быть, МГБ предлагало
ему стать двойником-разведчиком, и за этот отказ он получил свои 20 лет.
Отец Эрика мог быть дельцом, но не такого масштаба. Однако, Эрик
преувеличивал, и даже знакомство своего отца с Громыкой (отчего гебисты и
показали его Громыко) — чтобы заинтересовать МГБ выкупом и таким образом
дать знать о себе на Запад.
3. Годами позже я достану Уголовный кодекс РСФСР и с удовольствием прочту
там в статье 35-й: что ссылка назначается на срок от трёх [[до десяти]] лет,
в качестве же дополнительной к заключению может быть только [[до пяти]] лет.
(Это — гордость советских юристов: что начиная еше с уголовного кодекса
1922 года в советском [[праве]] нет бессрочных правопоражений и вообще
бессрочных репрессий, кроме самой жуткой из них — бессрочного изгнания из
пределов СССР. И в этом "важное принципиальное отличие советского права от
буржуазного" (Сборник "От тюрем..."). Так-то так, но экономя труд МВД,
пожалуй [[вечную]]-то выписывать проще: не надо следить за концами сроков да
морочиться обновлять их.
И еще в статье 35-й, что ссылка даётся только особым определением
[[суда]]. Ну, хотя бы ОСО? Но даже и не ОСО, а дежурный лейтенант выписывал
нам вечную ссылку.
4. Правда, через полгода вернут нам КГБ, штаты прежние.
Глава 6. Ссыльное благоденствие
1. Гвозди велосипедные — 1/2 кило
2. Батинка — 5
3. Поддувальник — 2
4. Стаханы — 10
5. Финал ученический — 1
6. Глопус — 1
7. Спичка — 50 пачек
8. Лампа летючий Мыш — 2
9. Зубная пасть — 8 штук
10. Пряник — 34 кило
11. Водка — 156 поллитровок
Это была ведомость инвентаризации и переоценки всех наличных товаров
универсального магазина в ауле Айдарлы. Инспекторы и товароведы
Кок-Терекского РайПО составили эту ведомость, а я теперь прокручивал на
арифмометре и снижал цену на какой товар на 7,5 процентов, на другой --
полтора. Цены катастрофически снижались, и можно было ожидать, что к новому
учебному году и финал, и глопус будут проданы, гвозди найдут себе места в
велосипедах, и только большой завал пряника, вероятно еще довоенного,
клонился к разряду неликвидов. А водка, хоть и подорожай, дольше 1 мая не
задержится.
Снижение цен, которое, по сталинскому заводу, прошло под 1 апреля, и от
которого трудящиеся выиграли сколько-то миллионов рублей (вся выгода была
заранее подсчитана и опубликована) — больно ударило по мне.
Уже месяц, проведённый в ссылке, я проедал свои лагерные "хозрасчётные"
заработки литейщика — на воле, поддерживался лагерными деньгами! — и всё
ходил в РайОНО узнавать: когда ж возьмут меня? Но змееватая заведующая
перестала меня принимать, два толстых инспектора всё менее находили времени
что-то мне буркнуть, а к исходу месяца была мне показана резолюция ОблОНО,
что школы кок-терекского района полностью укомплектованы математиками и нет
никакой возможности найти мне работу.
Тем временем я писал, однако, пьесу ("Декабристы без декабря"), не
проходя ежедневного утреннего и вечернего обыска и не нуждаясь так часто
уничтожать написанное. как прежде. Ничем другим я занят не был, и после
лагеря мне понравилось так. Один раз в день я ходил в "Чайную" и там на два
рубля съедал горячей похлёбки — той самой, которую тут же отпускали в ведре
и для арестантов местной тюрьмы. А хлеб-черняшку продавали в магазине
свободно. А картошки я уже купил, и даже — ломоть свиного сала. Сам, на
ишаке, привёз я саксаула из зарослей, мог и плиту топить. Счастье моё было
очень недалеко от полного, и я так задумывал: не берут на работу — не надо,
пока деньги тянуться — буду пьесу писать, в кои веки такая свобода!
Вдруг на улице один из комендантов поманил меня пальцем. Он повёл меня в
райПО, в кабинет начальника, как бомба толстого казаха, и сказал со
значением:
— Математик.
И что за чудо? Никто не спросил меня, за что я сидел, и не дал заполнять
автобиографии и анкеты! — тотчас же его секретарша ссыльная
гречанка-девчонка, кинематографически красивая, отстукала одним пальцем на
машинке приказ о назначении меня плановиком-экономистом с окладом 450 рублей
в месяц. В тот же день и с такой же лёгкостью, без всяких анкетных изучений,
были зачислены в райПО еще двое непристроенных ссыльных: капитан дальнего
плавания Василенко, и еще неизвестный мне, очень затаённый Григорий
Самойлович М-з. Василенко уже носился с проектом углублять реку Чу (её в
летние месяцы переходила вброд корова) и налаживать катерами сообщение,
просил комендатуру пустить его исследовать русло. Его однокурсник по
мореходному училищу, по парусному бригу "Товарищ", капитан Манн в эти дни
снаряжал "Обь" в Антарктиду — а Василенко гнали кладовщиком в райПО.
Но не плановиком, не кладовщиком, не счетоводом — все трое мы были
брошены на аврал: на переоценку товаров. В ночь с 31 марта на 1 апреля
райПО, что ни год, охватывалось агонией, и никогда не хватало и не могло
хватить людей. Надо было: все товары учесть (и обнаружить воров-продавцов,
но не для отдачи их под суд), переоценить — и с утра уже торговать по новым
ценам, очень выгодным для трудящихся, А огромная пустыня нашего района имела
железнодорожных путей и шоссе — ноль километров, и в глубинных магазинах
эти очень выгодные для трудящихся цены никак не удавалось осуществить раньше
1 мая: сквозной месяц все магазины вообще не торговали, пока в райПО
подсчитывались и утверждались ведомости, пока их доставляли на верблюдах. Но
в самом-то райцентре хоть предмайскую ж торговлю надо было не срывать!
К нашему приходу в райПО над этим уже сидело человек пятнадцать --
штатных и привлечённых. Простыни ведомостей на плохой бумаге лежали на всех
столах, и слышалось только щёлканье счётов, на которых опытные бухгалтеры и
умножали и делили, да деловое переругивание. Тут же посадили работать и нас.
Умножать и делить на бумажке мне сразу надоело, я запросил арифмометр. В
райПО не было ни одного, да никто не умел на нём и работать, но кто-то
вспомнил, что видел в шкафу районного статуправления какую-то машинку с
цифрами, только и там никто на ней не работал. Позвонили, сходили, принесли.
Я стал трещать и быстро усеивать колонки, ведущие бухгалтеры — враждебно на
меня коситься: не конкурент ли?
Я же крутил и думал про себя: как быстро зэк наглеет, или, выражаясь
литературным языком, как быстро растут человеческие потребности! Я
недоволен, что меня оторвали от пьесы, слагаемой в тёмной конуре; я
недоволен, что меня не взяли в школу; недоволен, что меня [насильно]
заставили... что же? ковырять мёрзлую землю? месить ногами саманы в ледяной
воде? — нет, меня насильно посадили за чистый стол крутить ручку
арифмометра и вписывать цифры в столбец. Да если бы в начале моей лагерной
отсидки мне предложили бы эту блаженную работу выполнять весь срок по 12
часов в день бесплатно — я бы ликовал! Но вот мне платят за эту работу 450
рублей, я теперь буду и литр молока брать ежедень, а я нос ворочу — не
маловато ли?
Так неделю увязало райПО в переоценке (тут надо было верно определять для
каждого товара его группу по общему понижению и еще его группу по удорожанию
для деревни) — и всё ни один магазин не мог начать торговать. Тогда жирный
председатель, сам первейший бездельник, собрал всех нас в свой торжественный
кабинет и сказал:
— Так вот что. Последний вывод медицина, что человек совсем не нужен
спать восемь часов. Абсолютно достаточно — четыре часа! Поэтому приказываю:
начало работы — семь утра, конец — два часа ночи, перерыв на обед час и на
ужин час.
И, кажется, никто из нас в этой оглушающей тираде ничего смешного не
нашел, а только жуткое. Все съёжились, молчали, и лишь осмелились обсудить,
с какого часа лучше ужинный перерыв.
Да, вот она, та судьба ссыльных, о которой меня предупреждали, из таких
приказов она и состоит. Все сидящие здесь — ссыльные, они дрожат за место;
уволенные, они долго не найдут себе в Кок-Тереке другого. И в конце концов,
это же — не лично для директора, это — для страны, это — [надо]. И
последний вывод медицины им кажется довольно сносным.
Ах, сейчас бы встать и высмеять этого самодовольного кабана! Раз бы
единый отвести душу! Но это была бы чистая "антисоветская агитация" --
призыв к срыву важнейшего мероприятия. Так всю жизнь переходишь из состояния
в состояние — ученик, студент, гражданин, солдат, заключённый, ссыльный --
и всегда есть веская сила у начальства, а ты должен гнуться и молчать.
Скажи он — до десяти вечера, я бы сидел. Но предлагал он нам — сухой
расстрел, мне предлагал: здесь, на воле — и перестать писать! Нет уж, будь
ты проклят, и снижение цен вместе с тобой. Лагерь подсказывал мне выход: не
говорить против, а молча против делать. Со всеми вместе я покорно выслушал
приказ, а в пять вечера встал из-за стола — и ушёл. И вернулся только в
девять утра. Коллеги мои уже все сидели, считали, или делали вид, что
считают. Как на дикого, смотрели на меня. М-з, скрытно одобряя мой поступок,
но сам так не решаясь, тайно сообщил мне, что вчера вечером над моим пустым
столом председатель кричал, что загонит меня в пустыню за сто километров.
Признаюсь, я струхнул: конечно, МВД всё могло сделать. И загнало бы! И за
сто километров, только б и видел я тот районный центр! Но я был счастливчик:
я попал на Архипелаг после конца войны, то есть самый смертный период
миновав; и теперь в ссылку я приехал после смерти Сталина. За месяц что-то и
сюда уже доползло, до нашей комендатуры.
Незаметно начиналась новая пора — самое мягкое трёхлетие в истории
Архипелага.
Председатель не вызвал меня и сам не пришёл. Проработав день свежим среди
засыпающих и врущих, я решился снова в пять вечера уйти. Какой-нибудь конец,
только скорее.
Который раз в жизни я замечал, что жертвовать можно многим, но не
стержневым. Этой пьесой, выношенной еще в каторжных строях Особлага, я не
пожертвовал — и победил. Неделю все работали ночами — и привыкли, что стол
мой пуст. И председатель, встречая меня в коридоре, отводил глаза.
Но не пришлось мне наладить сельской кооперации в Казэкстане. В райПО
внезапно пришёл молодой завуч школы, казах. До меня он был единственный
универсант в Кок-Тереке, и очень этим гордился. Однако, моё появление не
вызвало у него зависти. Хотел ли он укрепить школу перед её первым выпуском
или поперчить змеистой заврайОНО, но предложил мне: "Несите быстро ваш
диплом!" Я сбегал как мальчик и принёс. Он положил в карман и уехал в
Джамбул на профсоюзную конференцию. Через три дня опять зашёл и положил
передо мной выписку из приказа ОблОНО. За той же самой бесстыдной подписью,
которая в марте удостоверяла, что школы района полностью укомлектованы, я
теперь в апреле назначался и математиком, и физиком — в оба выпускных
класса да за три недели до выпускных экзаменов! (Он рисковал, завуч. Не так
политически, как боялся он: не забыл ли я всю математику за годы лагеря.
Когда наступил день письменного экзамена по геометрии с тригонометрией, он
не дал мне вскрывать конверт при учениках, а в кабинет директора завёл всех
преподавателей и стоял за моим плечом, пока я решал. Совпадение ответа
привело его, да и остальных математиков, в праздничное состояние. Как легко
тут было прослыть Декартом! Я еще не знал, что каждый год во время экзаменов
7-х классов то и дело звонят из аулов в район: не получается задача,
неправильное условие! Эти преподаватели и сами-то кончили лишь по семь
классов...)
Говорить ли о моём счастьи — войти в класс и взять мел? Это и было днём
моего освобождения, возврата гражданства. Остального, из чего состояла
ссылка, я уже больше не замечал.
Когда я был в Экибастузе, нашу колонну часто водили мимо тамошней школы.
Как на рай недоступный я озирался на беготню ребятишек в её дворе, на
светлые платья учительниц, а дребезжащий звонок с крылечка ранил меня. Так
изныл я от беспросветных тюремных лет, от лагерных [общих!] Таким счастьем
вершинным, разрывающим сердце, казалось: вот в этой самой экибастузской
бесплодной дыре жить ссыльным, вот по этому звонку войти с журналом в класс
и с видом таинственным, открывающим необычайное, начать урок. (В той тяге
был, конечно, дар учителя, но, наверно, и доля оголодавшей самоценности --
контраст после стольких лет рабского унижения и способностей, не нужных
никому.)
Но, уставленный в жизнь Архипелага и государства, упустил я самое
простое: что за годы войны и послевоенные школа наша — умерла, её больше
нет, а остался только корпус надутый, звон пустой. Умерла школа и в столице
и в станице. Когда духовная смерть, как газ ядовитый, расползается по стране
— кому ж задохнуться из первых, как не детям, как не школе?
Однако, я об этом узнал лишь годами позже, воротясь из страны ссылки в
русскую метрополию. А в Кок-Тереке я об этом даже не догадался: мертво было
всё направление мракобесия, но еще живы были, еще не задохнулись ссыльные
дети!
Это были дети особенные. Они вырастали в сознании своего угнетённого
положения. На педсоветах и других балабольных совещаниях о них и им
говорилось, что — они дети советские, растут для коммунизма, и только
временно ограничены в праве передвижения, только и всего. Но они-то, каждый,
ощущали свой ошейник — и с самого детства, сколько помнили себя. Весь
интересный, обильный, клокочущий жизнью мир (по иллюстрированным журналам,
по кино) был недоступен для них, и даже мальчикам в армию не предстояло туда
попасть. Очень слабая, очень редкая была надежда — получить от комендатуры
разрешение ехать в город, там быть допущенным до экзамена, да еще быть
принятым в институт, да еще благополучно его окончить. Итак, всё, что они
могли узнать о вечном объёмном мире — только здесь они могли получить, эта
школа долгие годы была для них — первое и последнее образование. К тому ж,
по скудости жизни в пустыне, свободны они были от тех рассеяний и
развлечений, которые так портят городскую молодёжь XX века от Лондона до
Алма-Аты. Там, в метрополии, дети уже развыкли учиться, потеряли вкус,
учились — как повинность отбывали, чтобы числиться где-то, пока выйдет
возраст. А нашим ссыльным детям, если хорошо преподавать, то это было им
единственно важное в жизни, это было всё. Учась жадно, они как бы
поднимались над своим вторым сортом и сравнивались с детьми сорта первого.
Только в одной настоящей учёбе насыщалось их самолюбие.
(Нет, еще: в выборных школьных должностях; в комсомоле; и, с 16 лет — в
голосовании, во всеобщих выборах. Так хотелось им, бедняжкам, хоть иллюзии
равноправия! Многие с гордостью поступали в комсомол, искренне делали
политические сообщения на пятиминутках. Одной молоденькой немочке. Виктории
Нусс, поступившей в двухлетний учительский институт, я пытался внушить
мысль, что положением ссыльного надо не тяготиться, а гордиться. Куда там!
Она посмотрела на меня как на безумного. Ну, да были и такие, кто в комсомол
не спешил — так их тянули силой: разрешено, а ты не поступаешь — это
почему? И в Кок-Тереке некоторые девочки, немки, тайные сектантки, вынуждены
были вступать, чтоб семью их не загнали дальше в пустыню. О вы, соблазнители
малых сих! — лучше б вам жёрнов на шею...)
Это всё я говорил о "русских" классах кок-терекской школы (собственно
[русских] там почти не было, а — немцы, греки, корейцы, немного курдов и
чеченов, да украинцев из переселенческих семей начала века, да казахов из
семей "ответработников" — они детей своих учили по-русски). Большинство же
казахских детей составляли классы "казахские". Это были воистину еще дикари,
в большинстве (кто не испорчен чиновностью семей) — очень прямые,
искренние, с коренным представлением о хорошем и дурном, до того, как
успевали его исказить лживым или чванным преподаванием. А почти всё
преподавание на казахском языке было расширенным воспроизводством
невежества: сперва кое-как тянули на дипломы первое поколение, недоученные
разъезжались с большой важностью преподавать подрастающим, а
девушкам-казашкам ставили "удовлетворительно", выпускали из школ и
педагогических институтов при самом дремучем и полном незнании. И когда этим
первобытным детям вдруг засверкивало настоящее учение, они впитывали его не
только ушами и глазами, но ртом.
При таком ребячьем восприятии я в Кок-Тереке захлебнулся преподаванием, и
три года (а может быть, много бы еще лет) был счастлив даже им одним. Мне
нехватало часов расписания, чтоб исправить и восполнить недоданное им
раньше, я назначал им вечерние дополнительные занятия, кружки, полевые
занятия, астрономические наблюдения — и они являлись с такой дружностью и
азартом, как не ходили в кино. Мне дали и классное руководство, да еще в
чисто-казахском классе, но и оно мне почти нравилось.
Однако, всё светлое было ограничено классными дверьми и звонком. В
учительской же, в директорской и в райОНО размазывалась не только обычная
всегосударственная тягомотина, но еще и пригорчённая ссыльностью страны.
Среди преподавателей были и до меня немцы и административно-ссыльные.
Положение всех нас было угнетённое: не упускалось случая напомнить, что мы
допущены к преподаванию из милости и всегда можем этой милости лишиться.
Ссыльные учителя пуще других (тоже, впрочем, зависимых) трепетали разгневать
высоких районных начальников недостаточно высокою оценкой их детей.
Трепетали они и разгневать дирекцию недостаточно высокой общей успеваемостью
— и завышали оценки, тоже способствуя общеказахстанскому расширенному
воспроизводству невежества. Но кроме того на ссыльных учителях (и на молодых
казахских) лежали повинности и поборы: в каждую зарплату с них удерживали по
четвертной, неизвестно в чью пользу; вдруг директор (Берденов) мог объявить,
что у его малолетней дочери — день рождения, и преподаватели должны были
собирать по 50 рублей на подарок; еще кроме вызывали то одного, то другого в
кабинет директора или заврайоно и требовали дать "взаймы" рублей 300-500.
(Ну да впрочем, это были общие черты тамошнего стиля или строя. С
учеников-казахов тоже вынуждали к выпускному вечеру по барану или полбарана
— и тогда обеспечивался им аттестат, хоть и при полном незнании; выпускной
вечер превращался в большую пьянку районного партактива.) Еще всё районное
начальство где-нибудь училось заочно, а все письменные контрольные работы за
них понуждались выполнять учителя нашей школы (это передавалось по-байски,
через завучей, и рабы-учителя даже не удостаивались увидеть [своих]
заочников).
Не знаю, моя ли твёрдость, основанная на "незаменимости" , которая
выяснилась сразу, или уже мягчеющая эпоха, да обе они, помогли мне не
всовывать шею в эти хомуты.
Только при справедливых оценках могли у меня ребята учиться охотно, и я
ставил их, не считаясь с секретарями райкома. Не платил я и поборов, и
"взаймы" начальству не давал (змеистая заврайоно имела наглость просить!) --
довольно того, что каждый май обдирало нас на месячный заработок скудеющее
государство (это преимущество вольных, [подписку на заём], отнятое в лагере,
нам ссылка возвращала). Но на том моя принципиальность и кончалась.
Рядом со мною преподаватель биологии и химии Георгий Степанович Митрович,
отбывший на Колыме десятку по КРТД. уже пожилой больной серб, неуёмно
боролся за местную справедливость в Кок-Тереке. Уволенный из райЗО, но
принятый в школу, он перенёс свои усилия сюда. Да в Кок-Тереке на каждом
шагу было беззаконие, осложнённое невежеством, дикарским самодовольством и
благодушной связью родов. Беззаконие это было вязко, глухо, непробиваемо --
но Митрович самоотверженно и бескорыстно бился с ним (правда, с Лениным на
устах), разоблачал на педсоветах, на районных учительских совещаниях,
проваливал на экзаменах незнающих чиновных экстерников и выпускников "за
барана", писал жалобы в область, в Алма-Ату, и телеграммы на имя Хрущева (в
его защиту собиралось по 70 родительских подписей, а сдавали такую
телеграмму в другом районе, у нас бы её не выпустили). Он требовал проверок,
инспекторов, те приезжали и обращались против него же, он снова писал, его
[разбирали] на специальных педсоветах, обвиняли и в антисоветской пропаганде
детям (волосок до ареста!) и, так же серьёзно, — в грубом обращении с
козами, глодающими пионерские посадки, его исключали, восстанавливали, он
добивался компенсации за вынужденный прогул, его переводили в другую школу,
он не ехал, снова исключали — он славно бился! И если б еще к нему
присоединился я — то здорово бы мы их потрепали!
Однако, я — нисколько ему не помогал. Я хранил молчание. Уклонялся от
решающих голосований (чтоб не быть и против него), ускользал куда-нибудь на
кружок, на консультацию. Этим самым партийным экстерникам я не мешал
получать тройки: сами власть — пусть обманывают свою же власть. Я таил свою
задачу: я писал и писал. Я берёг себя для другой борьбы, позднейшей. Но
вопрос стоит шире: права ли? нужна ли была борьба Митровича?
Весь бой его был заведомо безнадёжен, это тесто нельзя было промесить. И
даже если бы он полностью победил — это не могло бы исправить [строя], всей
системы. Только размытое светлое пятнышко чуть померцало бы на ограниченном
месте — и затянуло бы его серым. Вся его возможная победа не уравновешивала
того нового ареста, который мог быть ему расплатой (только хрущёвское время
и спасло Митровича от ареста). Безнадёжен был его бой, однако человечно --
возмущение несправедливостью, хоть и до собственной гибели! Борьба его была
упёрта в поражение — а бесполезной её никак не назовешь. Если б не так
благоразумны были мы все, если б не ныли друг другу: "не поможет,
бесполезно!" — совсем бы другая была наша страна! А Митрович не был
гражданин — он был ссыльный, но блеска его очков боялись районные власти.
Боялись-то боялись, однако наступал светлый день [выборов] — выборов
любимой народной власти, — и равнялись неуёмный борец Митрович (и чего ж
тогда стоила его борьба?), и уклончивый я, и еще более затаённый, а по виду
уступчивейший и
...Закладка в соц.сетях
