Жанр: Драма
Архипелаг ГУЛАГ (весь)
...ам перестал бы [быть].
Не бывает историй бесконечных. Всякую историю надо где-то оборвать. По
нашим скромным и недостаточным возможностям мы проследили историю Архипелага
от алых залпов его рождения до розового тумана реабилитации. На этом славном
периоде мягкости и разброда накануне нового хрущёвского ожесточения лагерей
и накануне нового уголовного кодекса сочтём нашу историю оконченной.
Найдутся другие истории — те, что, по несчастью, знают лучше нас лагеря
хрущёвские и послехрущёвские.
Да они уже нашлись: это С. Караванский *(7) и Анатолий Марченко *(8). И
будут еще всплывать во множестве, ибо скоро, скоро наступит в России эра
гласности!
Например, книга Марченко даже притерпевшееся сердце старого лагерника
сжимает болью и ужасом. А в описании современного тюремного заключения она
даёт нам тюрьму еще более Нового Типа, чем та, о которой толкуют наши
свидетели. Мы узнаём, что Рог, второй рог тюремного заключения (см. ч. I,
гл. 12), взмыл еще круче, вкололся в арестантскую шею еще острей. Сравнением
двух зданий владимирского централа — царского и советского, Марченко
вещественно объясняет нам, где обрывается аналогия с царским периодом
русской истории: царское здание сухое и тёплое, советское — сырое и
холодное ([в камере мёрзнут уши!] и никогда не снимаются бушлаты), царские
окна заложены советскими кирпичами [вчетверо] — да не забудьте намордники!
Однко, Марченко описывает только Дубровлаг, куда ныне стянуты
политические со всей страны. Ко мне же стёкся материал по лагерям бытовым,
из разных мест — и перед авторами писем я в долгу, не должен смолчать. И в
долгу вообще перед бытовиками: я мало уделил им во всей толще пройденной
книги.
Итак, постараюсь изложить главное, что мне известно о положении в
современных лагерях.
Да каких "лагерях"? [Лагерей]-то нет, вот в чём важная новинка хрущёвских
лет! От этого кошмарного сталинского наследия мы избавились! Порося
перекрестили в карася, и вместо лагерей у нас теперь... [колонии]
(метрополия — колонии, туземцы живут в колониях, так ведь и должно быть? И
стало быть, уже не ГУЛаг, а ГУИТК (ну, да памятливый читатель удержал, что и
так он назывался когда-то, всё уже было). Если добавить, что и МВД у нас
теперь нет, а только МООП, то признаем, что заложены все основы законности и
не о чем шум поднимать. *(9)
Так вот режимы введены с лета 1961 года такие: [общий — усиленный --
строгий — особый] (без "особого" мы никуда с 1922 года...) Выбор режима
производится приговаривающим судом "в зависимости от характера и тяжести
преступления, а также (якобы) от личности преступника". Но проще и короче:
пленумами Верховных судов республик разработаны перечни статей уголовного
кодекса, по которым и видно, кого куда" совать. Это — впредь, это --
свежеосуждаемых. А то живое население Архипелага, кого хрущёвская
предсъездовская реформа застигла на Архипелаге — в "зазонном содержании",
бесконвойными и на облегчённом режиме? Тех "рассмотрели" местные народные
суды по перечням статей (ну, может быть еще по ходатайствам местных оперов)
— и рассовали по четырём режимам. *(10)
Эти метания так легки и веселы на верхней палубе! — вправо руль на
девяносто! влево руль на девяносто! — но каковы они грудным клеткам в немом
и тёмном трюме? Года 3-4 назад сказали: обзаводитесь семьями, домами,
плодитесь и живите — вас уже греет солнце наступающего коммунизма! Ничего
плохого вы с тех пор не совершили, вдруг — лай собак, хмурые цепи
конвоиров, перекличка по делам, и семья ваша осталась в недостроенном доме,
а вас угоняют за какую-то новую проволоку. "Гражданин начальник, а --
хорошее поведение?.. Гражданин начальник, а — добросовестный труд?.."
Кобелю под хвост ваше хорошее поведение! Кобелю под хвост ваш добросовестный
труд!..
Какая, какая ответственная администрация на земле допустит вот такие
повороты и прыжки? Разве только в нарождающихся африканских государствах...
Что за мысль руководила реформой 1961 года — истинная, не показная?
(показная — "добиться лучшего исправления"). По-моему, вот какая: лишить
заключённого материальной и личной независимости, невыносимой для
Практических Работников, поставить его в положение, когда на его желудке
отзывалось бы одно движение пальца Практического Работника — то есть,
сделать зэка вполне управляемым и подчинённым. Для этого надо было:
прекратить массовую бесконвойность (естественную жизнь людей, осваивающих
дикие места!), всех загнать в зону, сделать основное питание недостаточным,
пресечь подсобные его средства: заработок и посылки.
А [[посылка]] в лагере — это не только пища. Это — всплеск моральный,
это — кипучая радость, руки трясутся: ты не забыт, ты не одинок, о тебе
думают! Мы в наших каторжных Особлагерях могли получать неограниченное число
посылок (их вес — 8 килограммов, был общепочтовым ограничением). Хотя
получали их далеко не все и неравномерно, но это неизбежно повышало [общий]
уровень питания в лагере, не было такой смертной борьбы. Теперь введено и
ограничение веса посылки — 5 кг, и жестокая шкала — в год не более:
шести-четырёх-трёх-двух посылок соответственно по режимам! То есть на самом
льготном общем режиме человек может получить раз в два месяца пять
килограммов, куда входят и упаковка и, может быть, что-то из одежды — и
значит меньше 2 кг в месяц на [[все]] виды еды! А при режиме особом — 600
грамм в месяц...
Да если б их-то давали!.. Но и эти жалкие посылки разрешаются лишь тем,
кто отсидел [более половины срока]. И чтобы не имел никаких "нарушений"
(чтобы нравился оперу, воспитателю, надзирателю и надзирателеву поросёнку)!
И обязательно 100% производственного выполнения! И обязательное участие в
"общественной жизни" колонии (в тех тощих концертах, о которых пишет
Марченко; в тех насильственных спартакиадах, когда человек падает от
слабости; или хуже — в подручных надзорсостава).
Поперхнёшься и той посылкой! За этот ящичек, собранный твоими же
родственниками, — требуют еще душу твою!
Читатель, очнитесь! Мы [историю] — кончили, мы историю уже захлопнули.
Это — [сейчас, сегодня], когда ломятся наши продуктовые магазины (хотя бы в
столице), когда вы искренне отвечаете иностранцам, что наш народ вполне
насытился. А наших оступившихся (а часто [ни в чем не виноватых], вы же
поверили наконец в мощь нашего правосудия!) соотечественников [исправляют
голодом] вот так! Им снится — хлеб!
(Еще заметим, что самодурству лагерных хозяев предела нет, контроля нет!
Наивные родственники присылают бандероль — с газетами или с лекарствами. И
бандероль засчитывают как посылку! — очень много случаев таких, из разных
мест пишут. Начальник режима срабатывает как робот с фотоглазом: штука! А
посылку, пришедшую следом, — отправляют назад.)
Зорко следится также, чтоб ни кусочек съедобный не был передан зэку и при
свидании! Надзиратели видят свою честь и свой опыт в том, чтоб такого не
допустить. Для этого приезжающих [вольных женщин обыскивают, обшаривают
перед свиданием!] (Ведь Конституцией же это не запрещено! Ну, не хочет --
пусть уезжает, не повидавшись.)
Еще плотней заложен путь приходу [[денежных поступлений]] в колонию:
сколько бы ни прислано было родственниками, всё это зачисляется на лицевой
счёт "до освобождения" (то есть, государство беспроцентно берёт у зэка
взаймы на 10 и 25 лет). [И сколько бы ни заработал зэк] — он этих денег
тоже не увидит.
[[Хозрасчёт]] такой: труд заключённого оплачивается в 70% от
соответственной зарплаты вольного (а — почему? разве его изделия пахнут
иначе? Если б это было на Западе, это называлось бы эксплоатацией и
дискриминацией). Из оставшегося вычитается 50% в пользу колонии (на
Энкаведешники — сила. И они никогда не уступят добром. Уж если в 56-м
устояли — постоят еще, постоят.
Это не только исправ-труд органы. И не только министерство Охраны. Мы уже
видели, как охотно поддерживают их и газеты, и депутаты. Потому что они --
костяк. Костяк многого. Но не только сила у них — у них и аргументы есть. С
ними не так легко спорить. Я — пробовал.
То есть, я — никогда не собирался. Но погнали меня вот эти письма --
совсем не ожидавшиеся мною письма от современных туземцев. Просили туземцы с
надеждой: сказать! защитить! очеловечить!
И — кому ж я скажу? — не считая, что и слушать меня не станут... Была
бы свободная печать, опубликовал бы это всё — вот и высказано, вот и
давайте обсуждать!
А теперь (январь 1964) тайным и робким просителем я бреду по
учрежденческим коридорам, склоняюсь перед окошечками бюро пропусков, ощущаю
на себе неодобрительный и подозревающий взгляд дежурных военных. Как чести и
снисхождения должен добиваться писатель-публицист, чтобы занятые
правительственные люди освободили для него своё ухо на полчаса!
Но и еще не в этом главная трудность. Главная трудность для меня, как
тогда на экибастузском собрании бригадиров: [о чём] им говорить? [каким]
языком?
Всё, что я действительно думаю, как оно изложено в этой книге — и опасно
сказать, и совершенно безнадёжно. Это значит — только голову потерять в
безгласной кабинетной тиши, не услышанному обществом, неведомо для жаждущих
и не сдвинув дело ни на миллиметр.
А тогда как же говорить? Переступая их мраморные назеркаленные пороги,
всходя по их ласковым коврам, я должен принять на себя исходные путы,
шёлковые нити, продёрнутые мне через язык, через уши, через веки, — и потом
это всё пришито к плечам, и к коже спины и к коже живота. Я должен принять
по меньшей мере:
1. Слава Партии за всё прошлое, настоящее и будущее! (А значит, не может
быть неверна общая наказательная политика. Я не смею усумниться в
необходимости Архипелага вообще. И не могу утверждать, что "большинство
сидит зря").
2. Высокие чины, с которыми я буду разговаривать — преданы своему делу,
пекутся о заключённых. Нельзя обвинить их в неискренности, в холодности, в
неосведомлённости (не могут же они, всей душой занимаясь делом, не знать
его!).
Гораздо подозрительнее мотивы [моего] вмешательства: что — я? почему --
я, если вовсе не обязан по службе? Нет ли у меня каких-нибудь грязных
корыстных целей?.. Зачем я могу вмешиваться, если Партия и без меня всё
видит и без меня всё сделает правильно?
Чтоб немножко выглядеть покрепче, я выбираю такой месяц, когда выдвинут
на ленинскую премию, и вот передвигаюсь как пешка со значением: может быть
еще и в ладьи выйдет?
[Верховный Совет СССР. Комиссия законодательных предположений.]
Оказывается, она уже не первый год занята составлением нового Исправ-Труд
Кодекса, то есть кодекса всей будущей жизни Архипелага — вместо кодекса
1933 года, существовавшего и никогда не существовавшего, как будто и не
написанного никогда. И вот мне устраивают встречу, чтобы я, взращенец
Архипелага, мог познакомиться с их мудростью и представить им мишуру своих
домыслов.
Их восемь человек. Четверо удивляют своей молодостью: хорошо, если эти
мальчики ВУЗ успели кончить, а то и нет. Они так быстро всходят к власти!
они так свободно держатся в этом мраморно-паркетном дворце, куда я допущен с
большими предосторожностями. Председатель комиссии — Иван Андреевич
Бадухин, пожилой, какой-то беспредельный добряк. Кажется, от него бы
зависело — он завтра же бы Архипелаг распустил. Но роль его такова: всю
нашу беседу он сидит в сторонке и молчит. А самые тут едучие — два
старичка! — два грибоедовских старичка, тех самых,
Времён очаковских и покоренья Крыма,
вылитые те, закостеневшие на усвоенном когда-то, да я поручиться готов, что с 5 марта 53-го года они даже газет не разворачивали — настолько уже ничего не могло произойти, влияющего на их взгляды! Один из них — в синем пиджаке, и мне кажется — это какой-то придворный голубой екатерининский мундир, и я даже различаю след от свинченной екатерининской серебряной звезды в полгруди. Оба старичка абсолютно и с порога не одобряют всего меня и моего визита — но решили проявить терпение.
Тогда и тяжело говорить, когда слишком много есть, что' сказать. А тут
еще всё пришито и при каждом шевелении чувствую.
Но всё-таки приготовлена у меня главная тирада, и кажется ничто не должно
дёрнуть. Вот я им о чём: откуда это взялось представление (я не допускаю,
что — у них), будто лагерю есть опасность стать КУРОРТОМ, будто если не
населить лагерь голодом и холодом, то там воцарится блаженство? Я прощу их
несмотря на недостаточность личного опыта представить себе частокол тех
лишений и наказаний, который и составляет самое заключение: человек лишен
родных мест; он живёт с тем, с кем не хочет; он не живёт с тем, с кем хочет
(семья, друзья); он не видит роста своих детей; он лишён привычной
обстановки, своего дома, своих вещей, даже часов на руке; потеряно и
опозорено его имя; он лишён свободы передвижения; он лишён обычно и работы
по специальности; он испытывает постоянное давление на себя чужих, а то и
враждебных ему людей — других арестантов, с другим жизненным опытом,
взглядами, обычаем; он лишён смягчающего влияния другого пола (не говоря уже
о физиологии); и даже медицинское обслуживание у него несравненно ухудшено.
Чем это напоминает черноморский санаторий? Почему так боятся "курорта"? Нет,
эта мысль не толкает их в лбы. Они не качнулись в стульях.
Так еще шире: мы [хотим ли] вернуть этих людей в общество? Почему тогда
мы заставляем их жить в окаянстве? Почему тогда содержание [режимов] в том,
чтобы систематически унижать арестантов и физически изматывать? Какой
государственный смысл получения из них инвалидов?
Вот я и выложился. И мне разъясняют мою ошибку: я плохо представляю
нынешний [контингент], я сужу по прежним впечатлениям, я отстал от жизни.
(Вот это моё слабое место: я действительно [[не вижу]] тех, кто там сейчас
[сидит].) Для тех изолированных рецидивистов всё, что я перечислил — это не
лишение вовсе. Только и могут их образумить нынешние режимы. (Дёрг, дёрг, --
это их компетенция, они лучше знают, [кто сидит].) А вернуть в общество?..
Да, конечно, да, конечно, — деревянно говорят старички, и слышится: нет,
конечно, пусть там домирают, так спокойней нам да и вам.
А — режимы? Один из очаковских старичков — прокурор, тот в голубом, со
звездой на груди, а седые волосы редкими колечками, он и на Суворова немного
похож:
— Мы уже начали получать [отдачу] от введения строгих режимов. Вместо
[двух тысяч убийств в год] ([здесь] это [можно] сказать) — только несколько
десятков.
Важная цифра, я незаметно записываю. Это и будет главная польза
посещения, кажется.
[[Кто сидит]]! Конечно, чтобы спорить о режимах, надо знать, кто сидит.
Для этого нужны десятки психологов и юристов, которые бы поехали,
беспрепятственно говорили бы с зэками, — а потом можно и поспорить. А мои
лагерные корреспонденты как раз этого-то и не пишут — за что они сидят, и
товарищи их за что. *(16)
Общая часть обсуждения закончена, мы переходим к специальной. Да комиссии
и без меня всё тут ясно, у них всё уже решено, я им не нужен, а просто
любопытно посмотреть.
Посылки? Только по 5 килограммов и та шкала, что сейчас действует. Я
предлагаю им хоть удвоить шкалу, да сами посылки сделать по 8 кг — "ведь
они ж голодают! кто ж исправляет голодом?!"
"Как — голодают?" — единодушно возмущена комиссия. — "Мы [были сами],
мы видели, что [остатки хлеба вывозятся из лагеря машинами!]" (то есть
надзирательским свиньям?..)
Что — мне? Вскричать: "Вы лжёте! Этого быть не может!" — а как больно
дёрнулся язык, пришитый через плечо к заднему месту. Я не должен нарушать
условия: они осведомлены, искренни и заботливы. Показать им письма моих
зэков? Это — филькина грамота для них, и потёртые искомканные их бумажки на
красной бархатной скатерти будут смешны и ничтожны.
— Но ведь государство ничего не теряет, если будет больше посылок!
— А кто будет пользоваться посылками? — возражают они. — В основном
богатые семьи (здесь это слово употребляют — богатые, это нужно для
реального государственного рассуждения). Кто наворовал и припрятал на воле.
Значит, увеличением посылок мы поставим в невыгодное положение [трудовые
семьи!]
Вот режут, вот рвут меня нити! Это — ненарушимое условие: интересы
трудовых слоев — выше всего. Они тут и сидят только для трудовых слоев.
Я совсем, оказывается, ненаходчив. Я не знаю, что' им возражать. Сказать:
"нет, вы меня не убедили!" — ну и наплевать, что я у них — начальник, что
ли?
— Ларёк! — наседаю я! — Где же социалистический принцип оплаты?
Заработал — получи!
— Надо накопить фонд освобождения! — отражают они. — Иначе при
освобождении он становится иждивенцем государства.
Интересы государства — выше, это пришито, тут я не могу дёргаться. И не
могу я ставить вопроса, чтобы зарплату зэков повысили [за счёт государства].
— Но пусть все воскресенья будут свято-выходными!
— Это говорено, так и есть.
— Но есть десятки способов испортить воскресенье внутри зоны. Оговорите,
чтоб не портили!
— Мы не можем так мелко регламентировать в Кодексе.
Рабочий день — 8 часов. Я вяло выговариваю им что-то о 7-часовом, но
внутренне мне самому это кажется нахальством: ведь не 12, не 10, чего еще
надо?
— Переписка — это приобщение заключённого к социалистическому обществу
(вот как я научился аргументировать)! Не ограничивайте её.
Но не могут они снова пересматривать. Шкала уже есть, не такая жестокая,
как была у нас... Показывают мне и шкалу свиданий, в том числе "личных",
трёхдневных — а у нас годами не было никаких, так это вынести можно. Мне
даже кажется шкала у них мягкой, я еле сдерживаюсь, чтобы не похвалить её.
Я устал. Всё пришито, ничем не пошевельнёшь. Я тут бесполезен. Надо
уходить.
Да вообще из этой светлой праздничной комнаты, из этих кресел, под
ручейки их речей лагеря совсем не кажутся ужасными, даже разумными. Вот --
хлеб машинами вывозят... Ну, не напускать же тех страшных людей на общество?
Я вспоминаю рожи блатных паханов... Десять лет не сидемши, как угадать,
[кто] там сейчас [сидит?] Наш брат политический — вроде отпущен. Нации --
отпущены...
Другой из противных старичков хочет знать моё мнение о голодовках: не
могу же я не одобрить кормление через кишку, если это — более богатый
рацион, чем баланда? *(17)
Я становлюсь на задние лапы и реву им о праве зэка не только на голодовку
— единственное средство отстаивания себя, но даже — на голодную смерть.
Мои аргументы производят на них впечатление дикое. А у меня всё пришито:
говорить о связи голодовки с общественным мнением страны я же не могу.
Я ухожу усталый и разбитый: я даже поколеблен немного, а они --
нисколько. Они сделают всё по-своему, и Верховный Совет утвердит
единогласно.
[Министр Охраны Общественного Порядка Вадим Степанович Тикунов]. Что за
фантастичность? Я, жалкий каторжник Щ-232, иду учить министра внутренних
дел, как ему содержать Архипелаг?!..
Еще на подступах к министру все полковники — круглоголовые, белохолёные,
но очень подвижные. Из комнаты главного секретаря никакой двери дальше нет.
Зато стоит огромный стеклянно-зеркальный шкаф с шёлковыми сборчатыми
занавесками позади стекол, куда может два всадника въехать, — и это,
оказывается, есть тамбур перед кабинетом министра. А в кабинете — просторно
сядут двести человек,
Сам министр болезненно-полон, челюсть большая, лицо его — трапеция,
расширяющаяся к подбородку. Весь разговор он — строго-официален,
выслушивает меня безо всякого интереса, по обязанности.
А я запускаю ему всю ту же тираду о "курорте". И опять эти общие вопросы:
стои'т ли перед "нами" (им и мною!) общая задача [исправления] зэков? (что'
я думаю об "исправлении", осталось в части IV). И зачем был поворот 1961
года? зачем эти четыре режима? И повторяю ему скучные вещи — всё то, что
написано в этой главе — о питании, о ларьке, о посылках, об одежде, о
работе, о произволе, о лице Практических Работников. (Самих писем я даже
принести не решился, чтоб тут у меня их не хапнули, а — выписал цитаты,
скрыв авторов.) Я ему говорю минут сорок или час, что-то очень долго, сам
удивляясь, что он меня слушает.
Он попутно перебивает, но для того, чтобы сразу согласиться или сразу
отвергнуть. Он не возражает мне сокрушительно. Я ожидал гордую стену, но он
мягче гораздо. Он со многим согласен! Он согласен, что деньги на ларёк надо
увеличить и посылок надо больше, и не надо регламентировать состава посылок,
как делает Комиссия Предположений (но от него это не зависит, решать это всё
будет не министр, а новый Исправ-Труд Кодекс); он согласен, чтоб
жарили-варили из своего (да нет его, своего); чтобы переписка и бандероли
вообще были неограничены (но это большая нагрузка на лагерную цензуру); он и
против аракчеевских перегибов с постоянным [строем] (но нетактично в это
вмешиваться: дисциплину легко развалить, трудно установить); он согласен,
что траву в зоне не надо выпалывать (другое дело — в Дубровлаге около
мехмастерских развели, видите ли, огородики, и станочники возились там в
перерыв, у каждого по 2-3 квадратных метра под помидорами или огурцами --
велел министр тут же срыть и уничтожить, и этим гордится! Я ему: "связь
человека с землёй имеет нравственное значение", он мне: "индивидуальные
огороды воспитывают частнособственнические инстинкты" ). Министр даже
содрогается, как это ужасно было: из "зазонного" содержания возвращали в
лагерь за проволоку. (Мне неудобно спросить: кем он в это время был и как
против этого боролся.) Больше того: министр признаёт, что [содержание зэков
сейчас жесточе], чем было при Иване Денисовиче!
Да мне тогда не в чем его и убеждать! Нам и толковать не о чем. (А ему
незачем записывать предложения человека, не занимающего никакого поста.)
Что ж предложить? — распустить весь Архипелаг на бесконвойное [Институт изучения причин преступности]. Это была интересная беседа с
двумя интеллигентными замдирами и несколькими научными работниками. Живые
люди, у каждого свои мнения, спорят и друг с другом. Потом один из замдиров,
В. Н. Кудрявцев, провожая меня по коридору, упрекнул: "Нет, вы всё-таки не
учитываете всех точек зрения. Вот Толстой бы учел..." И вдруг обманом
завернул меня: "Зайдемте познакомимся с нашим директором. Игорь Иванович
Карпец".
Это посещение не планировалось! Мы уже всё обговорили, зачем? Ладно, я
зашёл поздороваться. Как бы не так! — еще с тобой ли тут поздороваются! Не
поверить, что эти задиры и зав. секторами работают у [этого] начальника, что
[он] возглавляет тут всю научную работу. (А главного я и не узна'ю: Карпец
— вице-президент международной ассоциации [юристов-демократов!])
Встал навстречу мне враждебно-презрительно (кажется, весь пятиминутный
раговор так и прошёл на ногах) — будто я к нему просился-просился, еле
добился, ладно. На лице его: сытое благополучие; твёрдость; и брезгливость
(это — ко мне). На груди, не жалея хорошего костюма, привинчен большой
значок, как орден: меч вертикальный и там, внизу, что-то пронзает, и
надпись: МВД. (Это — какой-то очень важный значок. Он показывает, что
носитель его имеет особенно давно "чистые руки, горячее сердце, холодную
голову".)
— Так [о чём] там, о чём? — морщится он. Мне совсем он не нужен, но
теперь уж из вежливости я немного повторяю.
— А-а, — как бы дослышивает юрист-демократ — либерализация? [Сюсюкать]
с зэ-ка'?!
И тут я неожиданно и сразу получаю полные ответы, за которыми бесплодно
ходил по мрамору и меж зеркальных стёкол:
Поднять уровень жизни заключённых? [Нельзя!] Потому что вольные вокруг
лагерей тогда будут жить хуже зэ-ка, это недопустимо.
Принимать посылки часто и много? [Нельзя!] Потому что это будет иметь
вредное действие на надзирателей, которые не имеют столичных продуктов.
Упрекать, воспитывать надзорсостав? [Нельзя!] Мы [держимся] за них! Никто
не хочет на эту работу идти, а много мы платить не можем, сняли льготы.
Мы лишаем заключённых социалистического принципа заработка? Они сами
вычеркнули себя из социалистического общества!
Но мы же хотим их вернуть к жизни!?..
Вернуть???.... — удивлён меченосец. — Лагерь не для этого. Лагерь есть
[кара!]
[Кара!] — наполняет всю комнату. — [Кара!!]
[Карррра!!!]
Стоит вертикальный меч — разящий, протыкающий, не вышатнуть!
[Ка-ра!!]
Архипелаг был. Архипелаг остаётся, Архипелаг — будет!
А иначе на ком же выместить просчёты Передового Учения? — что не такими
люди растут, как задуманы.
1. (фото 10).
2. И лишили нас возможности открыть там в 80-е годы музей.
3. Это не значит, что мягкости были так повсеместны. Сохранялись же и
лагпункты штрафные, вроде "всесоюзного штрафника" Андзёбы под Братском --
всё с тем же кровавым капитаном Мишиным из Озерлага. Летом 1955 г. там было
около 400 штрафников (в том числе Тэнно). Но и там хозяевами зоны стали не
надзиратели, а заключённые.
4. Если не работали — откуда деньги? Если на Севере, да еще в 55-м году
— откуда телевизоры? Ну, да уж я не перебивал,
...Закладка в соц.сетях
