Жанр: Драма
Архипелаг ГУЛАГ (весь)
...ли кому надо
к пенсии добрать, пошли в писатели, в журналисты, в редакторы, в
лекторы-антирелигиозники, в идеологические работники, кто — в директоры
предприятий. Сменив перчатки, они по-прежнему будут нас вести. Так и
надёжнее. (А кто хочет пребывать на пенсии — пусть благоденствует.
Например, подполковник в отставке Хурденко. Подполковник, экий чин! --
небось, батальоном командовал? Нет, в 1938-м году начинал с простого
вертухая, держал кишку насильственного питания.)
А в архивных управлениях пока, не торопясь, просматривают и уничтожают
все лишние документы: расстрельные списки, постановления на ШИзо и БУРы,
материалы лагерных следствий, доносы стукачей, лишние данные о Практических
Работниках и конвоирах. Да и в санчасти, и в бухгалтерии — везде найдутся
лишние бумаги, лишние следы...
...Мы придём и молча сядем на пиру.
Мы живые были вам не ко двору.
А сегодня мы безмолвны и мертвы,
Но и мёртвых нас еще боитесь вы!
(Виктория Г., колымчанка)
Заикнёмся: а что, правда, всё стрелочники да стрелочники? А как — со
Службой Движения? А [повыше], чем вертухаи, практические работники да
следователи? Те, кто только указательным пальцем шевелил? Кто только с
трибуны несколько слов...
Еще раз, как это? — "виновники чудовищных злодеяний... ни при каких
обстоятельствах... справедливого возмездия... ни с чем не сравнимы...
стремившихся уничтожить целые народы..."
Тш-ш-ш! Тш-ш-ш! Потому-то в августе 1965 года с трибуны Идеологического
Совещания (закрытого совещания о Направлении наших умов) и было возглашено:
"[Пора восстановить] полезное и правильное понятие [враг народа!]"
1. Этот пенсионер — не тот ли Успенский, который отца своего,
священняка, убил — и сделал на том лагерную карьеру?
2. Ну да, простые беспартийные, военнопленные.
3. Еще сколько!.. Побольше ваших!
4. Какая интеллектуальная глубина думы! Кстати, не так уж молча: с
непрерывными раскаяниями и просьбами помиловать.
5. Железняк и меня самого [[помнит]]: "прибыл в кандальном этапе,
выделялся склочным характером; потом был отправлен в Джезказган и сам вместе
с Кузнецовым был во главе восстания"...
6. Мы? — "только выполняли приказ", "мы не знали".
7. Очень важное свидетельсгво!
8. Верно, что — легион, верно. Только впопыхах не проверили по Евангелию
цитату. Легион-то — [[БЕСОВ]]...
9. На всякий случай тоже прячется: чорт его знает, куда еще рванёт
ветер!..
10. "Московская правда" — 8 декабря 1962 года.
11. "Казахстанская правда" — 6.10.64, письмо дипломата А. Гудзенко.
12. "Казахстанская правда" — 27.8.64.
13. "Красноярский рабочий" — 27.9.64.
14. 25 апреля 1964 г.
15. В. Вяткин — "Человек рождается дважды".
16. Часть III, глава 11.
17. Такое впечатление, что А.-Семёнов знает быт вольных начальников и
места те видал, а вот быт заключённых знает плохо, то и дело у него клюквы:
баптисты у него — "бездельничают", татарин-конвоир подкормил татарина-зэка,
и [[поэтому]] решили зэки, что парень — стукач! Да не могли так решить, ибо
конвой однодневен и стукачей не держит.
18. "Тюменская правда", 13.8.64.
19. Волгин. "Солдаты революции" — "Красноярский рабочий" — 27.9.64.
20. М. Чарный. "Коммунисты остаются коммунистами" — "Лит. газета" --
15.9.64.
21. Если говорить о [[личном]] тоне этих сочинений, то наиболее умеренный
тон у Шелеста — он всё-таки коснулся боком лиха (хоть может быть большую
часть срока и откантовался, как его герой Заборский). В его рассказах есть
реальные черты лагеря. — Наиболее неприятный тон у Дьякова. И здесь не одна
круглая котиковая шапка (в Особом лагере!) и одеколон, и жалоба, что ему,
видите ли, "холодно" в каптёрке личных вещей, — но явная ложь, чтобы скрыть
свои лагерные удачи ("в лагере должностей не раздают, кого куда — решает
статья обвинения и срок" — но больше того — [[кум]]!); при переделке
"Записок" — искажение мотивов, по которым тянулся устроиться в санчасть;
задним числом приписывание себе невероятной смелости в разговорах с
надзирателями, операми, и будто бы даже начальника КВЧ обозвал лгуном — и
все-таки был конферансье на ближайшем концерте (так может в ногах валялся?).
22. Вспомним А. Захарову: [[все те же и остались]]!
23. "Литературная газета" — 5.9.64.
24. Касюков и Мончанская. — "Человек за решёткой". "Советская Россия" --
27.8.60. — Инспирированная правительственными кругами статья, положившая
конец недолгой (1955-1960) мягкости Архипелага. Авторы считают, что в
лагерях созданы "благотворительные условия", в них "забывают о каре"; что
"з/к не хотят знать своих обязанностей", "[[у администрации куда меньше
прав, чем у заключённых]]", (?) Уверяют, что лагеря — это "бесплатный
пансионат" (почему-то не взыскивают денег за смену белья, за стрижку, за
комнаты свиданий). Возмущены, что в лагерях — только 40-часовая неделя и
даже будто бы "для заключённых труд не является обязательным" (??).
Призывают: "к суровым и трудным условиям", чтобы преступник [[боялся]]
тюрьмы (тяжёлый труд, жёсткие нары без матрацев, запрет вольной одежды,
"никаких ларьков с конфетками" и т. д., к отмене досрочного освобождения ("а
если нарушишь режим — [[сиди дальше]]!") И еще — чтобы "отбыв срок,
заключённый не рассчитывал на милосердие".
25. Чем кончилась история — так и не знаю.
26. Она не допускает — "судить", этого и язык не выговорит.
Глава 2. Правители меняются, Архипелаг остаётся
Надо думать, Особые лагеря были из любимых детищ позднего сталинского
ума. После стольких воспитательных и наказательных исканий наконец родилось
это зрелое совершенство: эта однообразная, пронумерованная сухочленённая
организация, психологически уже изъятая из тела матери-Родины, имеющая вход,
но не выход, поглощающая только врагов, выдающая только производственные
ценности и трупы. Трудно даже себе представить ту авторскую боль, которую
испытал бы Дальновидный Зодчий, если бы стал свидетелем банкротства еще и
этой своей великой системы. Она уже при нём сотрясалась, давала вспышки,
покрывалась трещинами — но вероятно докладов о том не было сделано ему из
осторожности. Система Особых лагерей, сперва инертная, малоподвижная,
неугрожающая, — быстро испытывала внутренний разогрев и в несколько лет
перешла в состояние вулканической лавы. Проживи Корифей еще год-полтора — и
никак не утаить было бы от него этих взрывов, и на его утомлённую старческую
мысль легла бы тяжесть еще нового решения: отказаться от любимой затеи и
снова перемешать лагеря, или же напротив, завершить её систематическим
перестрелом всех литерных тысяч.
Но, навзрыд оплакиваемый. Мыслитель умер несколько прежде того. *(1)
Умерев же, вскоре с грохотом потащил за собою костенеющей рукой и своего еще
румяного, еще полного сил и воли сподвижника — министра этих самых
обширных, запутанных, неразрешимых внутренних дел.
И падение Шефа Архипелага трагически ускорило развал Особых лагерей.
(Какая это была историческая непоправимая ошибка! Разве можно было потрошить
министра интимных дел! Разве можно было ляпать мазут на небесные погоны?!)
Фото 10. На воркутинской свалке. Так проходит слава мира...
Величайшее открытие лагерной мысли XX века — лоскуты номеров, были
поспешно отпороты, заброшены и забыты! Уже от этого Особлаги потеряли свою
строгую единообразность. Да что там, если решётки с барачных окон и замки с
дверей тоже были сняты, и Особлаги потеряли приятные тюремные особенности,
отличавшие их от ИТЛ. (С решётками наверное поспешили! — но и опаздывать
было нельзя, такое время, что надо было отмежеваться!)
Как ни жаль, — но экибастузский каменный БУР, устоявший против
мятежников, — теперь сломали и снесли вполне официально... *(2) Да что там,
если внезапно освободили начисто из Особлагов — австрийцев, венгров,
поляков, румын, мало считаясь с их чёрными преступлениями, с их 15-ти и
25-летними сроками и тем самым подрывая в глазах заключённых всю весомость
приговоров. И сняты были ограничения переписки, благодаря которым только и
чувствовали себя особлаговцы по настоящему заживо умершими. И даже разрешили
свидания! — страшно сказать: свидания!.. (И даже в мятежном Кенгире стали
строить для них отдельные маленькие домики). Ничем не удерживаемый
либерализм настолько затопил недавние Особые лагеря, что заключённым
разрешили носить причёски (и алюминиевые миски с кухни стали исчезать для
переделки на алюминиевые гребешки). И вместо лицевых счётов и вместо
особлаговских бон туземцам разрешили держать в руках общегосударственные
деньги и рассчитываться ими как зазонным людям.
Беспечно, безрассудно разрушали ту систему, от которой сами же кормились
— систему, которую плели, вязали и скручивали десятилетиями!
А закоренелые эти преступники — хоть сколько-нибудь смягчились от
поблажек? Нет! Напротив! Выявляя свою испорченность и неблагодарность, они
усвоили глубоко-неверное, обидное и бессмысленное слово "бериевцы" — и
теперь всегда, когда что-нибудь им не нравилось, в выкриках честили им и
добросовестных конвоиров, и терпеливых надзирателей, и заботливых опекунов
своих — лагерное руководство. Это не только было обидно для сердец
Практических Работников, но сразу после падения Берии это было даже и
опасно, потому что кем-то могло быть принято как исходная точка обвинения.
И поэтому начальник одного из кенгирских лагпунктов (уже очищенного от
мятежников и пополненного экибастузцами) вынужден был с трибуны обратиться
так: "Ребята! (на эти короткие годы с 54-го до 56-го сочли возможным
называть заключённых "ребята") Вы обижаете надзорсостав и конвой криками
"бериевцы"! Я вас прошу это прекратить". На что выступавший маленький В. Г.
Власов сказал: "Вы вот за несколько месяцев обиделись. А я от вашей охраны
18-лет кроме "фашист" ничего не слышу. А нам не обидно?" И обещал майор --
пресечь кличку "фашисты". Баш на баш.
После всех этих злоплодных разрушительных реформ можно считать отдельную
историю Особлагов законченной 1954-м годом, и дальше не отличать их от ИТЛ.
Повсюду на разворошенном Архипелаге с 1954-го по 1956-й год установилось
льготное время — эра невиданных поблажек, может быть самое свободное время
Архипелага, если не считать бытовых домзаков середины 20-х годов.
Одна инструкция перед другой, один инспектор перед другим выкобенивались,
как бы еще пораздольнее развернуть в лагерях либерализм. Для женщин отменили
лесоповал! — да, было признано, что лесоповал для женщин якобы тяжёл (хотя
тридцатью непрерывными годами доказано было, что нисколько не тяжёл). --
Восстановили условно-досрочное освобождение для отсидевших две трети срока.
— Во всех лагерях стали платить деньги, и заключённые хлынули в ларьки, и
не было разумных режимных ограничений этих ларьков, да при широкой
бесконвойности какой ему режим? — он мог на эти деньги и в посёлке
покупать. — Во все бараки повели радио, насытили их газетами, стенгазетами,
назначили агитаторов по бригадам. Приезжали товарищи лекторы (полковники!) и
читали лагерникам на разные темы — даже об искажении истории Алексеем
Толстым, но не так просто было руководству собрать аудиторию, палками
загонять нельзя, нужны косвенные методы воздействия и убеждения. А
собравшиеся гудели о своём и не слушали лекторов. — Разрешили подписывать
лагерников на заём, но кроме благонамеренных никто не был этим растроган, и
воспитателям просто за руку каждого приходилось тянуть к подписному листу,
чтобы выдавить из него какую-нибудь десятку (по хрущёвски — рубль). По
воскресеньям стали устраивать совместные спектакли мужских и женских зон --
сюда валили охотно, даже галстуки покупали в ларьках.
Оживлено было многое из золотого фонда Архипелага — та самозабвенность и
самодеятельность, которою он жил во времена великих Каналов. Созданы были
"Советы Актива" с секторами учебно-производственным, культурно-массовым,
бытовым, как местком, и с главною задачей — бороться за производительность
труда и за дисциплину. Воссоздали "товарищеские суды" с правами: выносить
порицание, налагать штраф и просить об усилении режима, о неприменении [двух
третей].
Мероприятия эти когда-то хорошо служили Руководству — но то было в
лагерях, не прошедших выучку особлаговской резни и мятежей. А теперь очень
просто: первого же предсовета (Кенгир) зарезали, второго избили — и никто
не хотел идти в Совет Актива. (Кавторанг Бурковский работал в это время в
Совете Актива, работал сознательно и принципиально, но с большой
осторожностью, всё время получая угрозы ножа, и ходил на собрания
бендеровской бригады выслушивать критику своих действий.)
А безжалостные удары либерализма всё подкашивали и подкашивали систему
лагерей. Устроены были "лагпункты облегчённого режима" (и в Кенгире был
такой!): по сути, в зоне только спать, потому что на работу ходить
бесконвойно, любым маршрутом и в любое время (все и старались пораньше уйти,
попозже вернуться). В воскресенье же третья часть зэков увольнялась в город
до обеда, третья часть после обеда, и только одна треть оставалась не
удостоенной прогулки. *(3)
Пусть читатель поставит себя в положение лагерных руководителей и скажет:
можно ли в таких условиях [работать?] и на какой успех можно рассчитывать?
Один офицер МВД, мой спутник по сибирскому поезду в 1962 году, всю эту
лагерную эпоху до 1954-го описал так: "Полный разгул! Кто не хотел — и на
работу не ходил. За свои деньги покупали телевизоры". *(4) У него остались
очень мрачные воспоминания от той короткой недоброй эпохи.
Потому что не может быть добра, если воспитатель стоит перед арестантом
как проситель, не имея позади себя ни плётки, ни БУРа, ни шкалы голода!
Но еще как будто было мало этого всего! — еще двинули по Архипелагу
тараном [зазонного содержания]: арестанты вообще уходят жить за зону, могут
обзаводиться домами и семьями, зарплата им выплачивается, как вольным, вся
(уже не удерживается на зону, на конвой, на лагерную администрацию), а с
лагерем у них только та остаётся связь, что раз в две недели они приходят
сюда отмечаться.
Это был уже конец!.. Конец света или конец Архипелага, или того и другого
вместе! — а юридические органы еще восхваляли это зазонное содержание как
гуманнейшее и новейшее открытие коммунистического строя! *(5)
После этих ударов оставалось, кажется, только распустить лагеря — и всё.
Погубить великий Архипелаг, погубить, рассеять и обескуражить сотни тысяч
[практических работников] с их жёнами, детьми и домашним скотом, свести на
ничто их выслугу лет, их звания, их беспорочную службу!
И кажется это уже началось: стали приезжать в лагеря какие-то "Комиссии
Верховного Совета" или проще "разгрузочные" и, отстраняя лагерное
руководство, заседали в штабном бараке и выписывали ордера на освобождение с
такой лёгкостью и безответственностью, будто это были ордера на арест.
Над всем сословием Практических Работников нависла смертельная угроза.
Надо было что-то предпринимать! Надо же было [бороться!]
Всякому важному общественному событию в СССР уготован один из двух
жребиев: либо оно будет замолчано, либо оно будет оболгано. Я не могу
назвать значительного события в стране, которое избежало бы этой рогатки.
Так и всё существование Архипелага: большую часть времени оно
замалчивалось, когда же что-нибудь о нём писали — то лгали: во времена ли
великих Каналов или о разгрузочных комиссиях 1956-го года.
Да с комиссиями этими даже и без газетного наговора, без внешней
необходимости, мы сами способствовали, чтобы сентиментально прилгать тут.
Ведь как же не растрогаться: мы привыкли к тому, что даже адвокат нападает
на нас, а тут прокурор — и нас защищает! Мы истомились по воле, мы
чувствуем — там какая-то новая жизнь начинается, мы это видим и по лагерным
изменениям — и вдруг чудодейственная полновластная комиссия, поговорив с
каждым пять-десять минут, вручает ему железнодорожный билет и паспорт
(кому-то — и с московской пропиской)! Да что же, кроме хвалы, может
вырваться из нашей истощённой, вечно-простуженной хрипящей арестантской
груди?
Но если чуть приподняться над нашей колотящейся радостью, бегущей
упихивает тряпки в дорожный мешок, — [таково] ли должно было быть окончание
сталинских злодеяний? Не должна ли была бы эта комиссия выйти перед общим
строем, снять шапки и сказать:
— Братья! Мы присланы Верховным Советом просить у вас прощения. Годами и
десятилетиями вы томились тут, не виновные ни в чём, а мы собирались в
торжественных залах под хрустальными люстрами и ни разу о вас не вспомнили.
Мы покорно утверждали все бесчеловечные указы Людоеда, мы — соучастники его
убийств. Примите же наше позднее раскаяние, если можете. Ворота — открыты,
и вы — свободны. Вон, на площадке, садятся самолёты с лекарствами,
продуктами и тёплой одеждой для вас. В самолётах — врачи.
В обоих случаях — освобождение, да не так оно подано, да не в том его
смысл. Разгрузочная комиссия — это аккуратный дворник, который идёт по
сталинским блевотинам и тщательно убирает их, только всего. Здесь не
закладываются новые нравственные основы общественной жизни.
Я привожу дальше суждение А. Скрипниковой, с которым я вполне согласен.
Заключённые по одиночке (опять разобщённые!) вызываются на комиссию в
кабинет. Несколько вопросов о сути его судебного [дела]. Они заданы
доброжелательно, вполне любезно, но они клонятся к тому, что [заключённый
должен признать свою вину] (не Верховный Совет, а опять-таки несчастный
заключённый!) Он должен помолчать, он должен голову склонить, он должен
попасть в положение [прощённого], а не прощающего! То есть, маня свободой,
от него добиваются теперь того, чего раньше не могли вырвать и пытками.
Зачем это? Это важно: он должен вернуться на волю робким! А заодно протоколы
комиссии представят Истории, что сидели-то в основном виноватые, что уже
таких-то зверских беззаконий и не было, как разрисовывают. (Может быть, и
финансовый был расчётец: не будет реабилитации — не будет реабилитационной
компенсации. *(6) [Такое] истолкование освобождения не взрывало и самой
системы лагерей, не создавало помех [новым поступлениям] (которые не
пресекались и в 1956-57-м), никаких не получалось обязательств, что их тоже
освободят.
А тех, кто перед комиссией по непонятной гордости отказывался признать
себя виновным? Тех [оставляли сидеть]. Не очень было их и мало. (Женщин, не
раскаявшихся в Дубровлаге в 1956 году, собрали и отправили в Кемеровские
лагеря.)
Скрипникова рассказывает о таком случае. Одна западная украинка имела 10
лет за мужа-бендеровца, от неё потребовали теперь признать, что сидит за
мужа-[бандита]. "Ни, нэ скажу". — "Скажи, на свободу пойдешь!" — "Ни, нэ
скажу. Вин — нэ який не бандит, вин — ОУНовец". — "Ну, а не хочешь --
сиди!" (председатель комиссии — Соловьёв). — Прошло всего несколько дней,
и к ней пришёл на свидание едущий с севера муж. У него было 25 лет, он легко
признал себя бандитом и помилован. Он не оценил жениной стойкости, а
накинулся на неё с упрёками: "Та казала б, шо я — дьявол с хвостом, шо
копыта у меня бачила. А яка мини теперь справа с хозяйством та детьми?"
Напомним, что и Скрипникова отказалась признать себя виновной, и осталась
еще три года сидеть.
Так даже эра свободы пришла на Архипелаг в прокурорской мантии.
Но всё же не пуст был переполох Практических Работников: небывалое
сочетание звёзд сошлось на небе Архипелага в 1955-56 годах. Это были его
роковые годы и могли бы стать его последние годы!
Если бы люди, облечённые высшей властью и отягченные полнотой информации
о своей стране, еще были бы пронизаны и пропитаны ну хотя бы только своим же
Учением, но безраздельно, без "личного сектора", бескорыстно — когда же,
как не в эти годы было им оглянуться, и ужаснуться, и зарыдать? Кто ж
пропустит в "царство коммунизма" с этим кровавым мешком за спиной? Он весь
сочится, он пятнает багрово всю спину! Политических распустили — а
[бытовиков] миллионы кто же напек? Не производственные ли отношения? не
[среда] ли? Не мы ли сами?.. Не [вы] ли?
Так к свиньям собачьим надо было отбросить космическую программу!
Отложить попечение о морском флоте Сукарно и гвардии Квамо Нкрумы! Хотя бы
сесть да затылок почесать: как же нам быть? Почему наши лучшие в мире законы
отвергаются миллионами наших граждан? Что заставляет их лезть в это
гибельное ярмо, и чем невыносимее ярмо — тем еще гуще лезут? Да как, чтобы
этот поток иссяк? Да может законы наши — не те, что надо? (А тут бы не
обошлось подумать о [школе] задёрганной, о [деревне] запущенной, и о многом
том, что называется просто [несправедливостью] без всяких классовых
категорий.) Да тех, уже попавших, как нам к жизни вернуть? — не дешёвым
размахом ворошиловской амнистии, а душевным разбором каждого павшего — и
[дела] его, и личности.
Ну, кончать Архипелаг — надо или нет? Или он — [навеки?] Сорок лет он
гнил в нашем теле — хватит?
Нет, оказывается! Нет, не хватит! Мозговые извилины напрягать — лень, а
в душе и вовсе ничего не отзванивает. Пусть Архипелаг еще на сорок лет
останется, а мы займёмся Асуанской плотиной и воссоединением арабов!
Историкам, привлечённым к 10-летнему царствованию Никиты Хрущёва, когда
вдруг как бы перестали действовать некие физические законы, к которым мы
привыкли; когда предметы стали на диво двигаться против сил поля и против
сил тяжести, — нельзя будет не поразиться, как много возможностей на
короткое время сошлось в этих руках, и как возможности эти использовались
лишь как бы в игру, в шутку, а потом покидались беспечно. Удостоенный первой
после Сталина силы в нашей истории — уже ослабленной, но еще огромной, --
он пользовался ею как тот крыловский Мишка на поляне, перекатывая чурбан без
цели и пользы. Дано ему было втрое и впятеро твёрже и дальше прочертить
освобождение страны — он покинул это как забаву, не понимая своей задачи,
покинул для космоса, для кукурузы, для кубинских ракет, берлинских
ультиматумов, для преследования церкви, для разделения обкомов, для борьбы с
абстракционистами.
Ничего никогда он не доводил до конца — и меньше всего дело свободы!
Нужно было натравить его на интеллигенцию? — ничего не было проще. Нужно
было его руками, разгромившими сталинские лагеря — лагеря же теперь и
укрепить? — это было легко достигнуто! И — [когда?]
В 1956 году — году XX съезда — уже были изданы первые ограничительные
распоряжения по лагерному режиму! Они продолжены в 1957 году — году прихода
Хрущева к полной безраздельной власти.
Но сословие Практических Работников еще не было удовлетворено. И, чуя
победу, оно шло в контратаку: так жить нельзя! Лагерная система — опора
советской власти, а она гибнет!
Главное воздействие, конечно, велось негласно — там где-то за банкетным
столом, в салоне самолёта и на лодочной дачной прогулке, но и наружу эти
действия иногда прорывались — то выступлением Б. И. Самсонова на Сессии
Верховного Совета (декабрь 1958 года): заключённые де живут [слишком
хорошо], они довольны (!) питанием (а должны быть постоянно недовольны...),
с ними [слишком хорошо] обращаются. (И в парламенте, не признавшем свою
прежнюю вину, никто, конечно, Самсонову не отповедал.) То — статьёю о
"человеке за решёткой" (1960 г.).
И поддавшись этому давлению; ни во что не вникнув; не задумавшись, что не
увеличилась же преступность за эти пять лет (а если увеличилась, то надо
искать причин в государственной системе); не соотнеся эти новые меры со
своею же верой в торжественное наступление коммунизма; не изучив дела в
подробностях, не посмотрев своими глазами, — этот проведший "всю жизнь в
дороге" царь легко подписал наряд на гвозди, быстро сколотившие эшафот в его
прежней форме и прочности.
И всё это произошло [в тот самый] 1961-й год, когда Никита сделал еще
один последний лебединый порыв вырвать телегу свободы в облака. Именно в
1961-м году — году XXII съезда — был издан указ о смертной казни в лагерях
"за террор против исправившихся (то бишь, против стукачей) и против
надзорсостава" (да его и не было никогда!) и утверждены были пленумом
Верховного Суда (июнь 1961) [четыре лагерных режима] — теперь уже не
сталинских, а хрущёвских.
Всходя на трибуну съезда для новой атаки против сталинской тюремной
тирании, Никита только-только что попустил завинтить и свою системку не
хуже. И всё это искренне казалось ему уместимым и согласуемым!..
Лагеря сегодня — это и есть те лагеря, как утвердила их партия перед
XXII съездом. С тех пор 6 лет такими они и стоят.
Не режимом отличаются они от сталинских лагерей, а только составом
заключённых: нет многомиллионной Пятьдесят Восьмой. Но так же сидят
миллионы, и так же многие — беспомощные жертвы неправосудия: заметены сюда
лишь только б стояла и кормилась система.
Правители меняются. Архипелаг остаётся.
Он потому остаётся, что [[этот]] государственный режим не мог бы стоять
без него. Распустивши Архипелаг, он и с
...Закладка в соц.сетях
