Жанр: Драма
Архипелаг ГУЛАГ (весь)
... ВОхры бывал пёстр и переставал быть той стеной ужаса, как замыслен.
Особенно размягчился он в годы советско-германской войны: лучших
тренированных ("хорошей злобности") молодых ребят приходилось передавать на
фронт, а в ВОхру тянулись хилые запасники, по здоровью не годные к
действующей армии, а по злобности совсем не подготовленные к ГУЛагу (не в те
годы воспитывались). В самые беспощадные голодные военные лагерные годы это
расслабление ВОхры (где оно было, не везде-то было!) — хоть отчасти
облегчало жизнь заключённых.
Нина Самшель вспоминает о своём отце, который вот так в пожилом возрасте
в 1942 году был призван в армию, а направлен служить охранником в лагерь
Архангельской области. Переехала к нему и семья. "Дома отец горько
рассказывал о жизни в лагере, и о хороших людях там. Когда папе приходилось
на сельхозе охранять бригаду одному (вот тоже еще военное время — на всю
бригаду один стрелок! — разве не облегчение?), то я часто ходила к нему
туда, и он разрешал мне разговаривать с заключёнными. Отца заключённые очень
уважали: он никогда им не грубил, и отпускал их по просьбам, например в
магазин, и они у него никогда не убегали. Они мне говорили: "вот если бы все
конвойные были такие, как твой папа". Он знал, что много людей сидит
невинных *(10) и всегда возмущался, но только дома — во взводе сказать так
было нельзя, за это судили". По окончанию войны он сразу демобилизовался.
Но и по Самшелю нельзя верстать ВОхру военного времени. Доказывает это
дальнейшая судьба его: уже в 1947-м он был по 58-й посажен и сам! В 1950-м в
присмертном состоянии сактирован и через 5 месяцев дома умер.
После войны эта разболтанная охрана еще оставалась год-два, и как-то
повелось, что многие вохровцы стали о своей службе тоже говорить "срок":
"Вот когда срок кончу". Они понимали позорность своей службы, о которой
дома-то не расскажешь. В том же Ортау один стрелок нарочно украл предмет из
КВЧ, был разжалован, судим и тут же амнистирован — и стрелки завидовали
ему: вот додумался! молодец!
Н. Столярова вспоминает стрелка, который задержал её в начале побега — и
скрыл её попытку, она не была наказана. Еще один застрелился от любви к
зэчке, отправленной на этап. До введения подлинных строгостей на женских
лагпунктах между женщинами и конвоирами частенько возникаяи дружелюбные,
добрые, а то и сердечные отношения. Даже наше великое государство не
управлялось повсюду подавить добро и любовь!..
Молодые пополнения послевоенных лет тоже не сразу стали такими, как хотел
ГУЛаг. Когда в ныроблагской стрелковой охране бунтовал Владилен Задорный (о
нём еще будет), то сверстники-сослуживцы относились к его сопротивлению
очень сочувственно.
Особую полосу в истории лагерной охраны составляет [самоохрана]. Еще ведь
в первые послереволюционные годы было провозглашено, что [самоокарауливание]
есть обязанность советских заключённых. Не без успеха это было применено на
Соловках, очень широко на Беломорканале и на Волгоканале: всякий
социально-близкий, не желавший катать тачку, мог взять винтовку против своих
товарищей.
Не будем утверждать, что это был специальный дьявольский расчёт на
моральное разложение народа. Как всегда в нашей полувековой новейшей
истории, высокая светлая теория и ползучая моральная низость как-то
естественно переплетались, легко обращаясь друг в друга. Но из рассказов
старых зэков известно, что самоохранники были жестоки к своим братьям,
тянулись выслужиться, удержаться в собачьей должности, иногда и сводили
старые счёты выстрелом наповал.
Да это и в юридической литературе отмечено: "во многих случаях лишенные
свободы выполняют свои обязанности по охране колонии и поддержанию порядка
[лучше], чем штатные надзиратели." *(11)
Нет, скажите, — чему дурному нельзя научить народ? людей?
человечество?..
Это цитата — из 30-х годов, а Задорный подтверждает и о конце 40-х:
самоохранники были озлоблены к своим товарищам, ловили формальный повод и
застреливали. Причём в Парме, штрафной командировке Ныроблага, сидела только
Пятьдесят Восьмая и самоохрана была из Пятьдесят Восьмой! Политические...
Рассказывает Владилен о таком самоохраннике — Кузьме, бывшем шофере,
молодом парне лет двадцати с небольшим. В 1949 году он получил десятку по
58-10. Как жить? Другого пути не нашел. В 1952-м Владилен уже застал его
самоохранником. Положение мучило его, он говорил, что не выдержит этой ноши
— винтовки; идя в конвой, часто не заряжал её. Ночами плакал, называя себя
шкурой продажной и даже хотел застрелиться. У него был высокий лоб, нервное
лицо. Он стихи любил и уходил с Владиленом читать их в тайгу. А потом опять
за винтовку...
И такого знал он самоохранника как Александр Лунин, уже пожилой, седые
волосы венчиком около лба, располагающая добрая улыбка. На войне он был
пехотный лейтенант, потом — предколхоза. Он получил десятку (по бытовой) за
то, что не уступил райкому, чего тот требовал, а раздал самовольно
колхозникам. Значит, каков человек! — ближние были ему дороже себя. А вот в
Ныроблаге стал самоохранником, даже у начальника лагпункта Промежуточная
заработал скидку срока.
Границы человека! Сколько не удивляйся им, не постигнешь...
1. Всё о собаках из повести Меттера "Мурат". ("Новый мир", 1960. No. 6.)
2. Новый мир", 1964, No. 8.
3. А было их в РСФСР уже 1 окт. 1923 — 12 тыс. члв., и 13 — 15 тысяч.
ЦГАОР, ф.393, оп. 39, д.48, л. 4; оп. 53, д. 141, л. 4
4. Сборник "От тюрем..", стр. 421
5. отнюдь не всегда управлявшееся с самого верха, история это поймёт:
очень часто именно средняя прослойка своей инерцией покоя определяла
государственное НЕ-развитие.
6. Но это никого не удивляло: что' в стране у нас не дублируется, начиная
с самой власти советов?
7. При падении Берии в 1953 году погорел и Мамулов, но не надолго, потому
что всё-таки принадлежал он к правящим кадрам. Он выплыл и стал одним из
начальников в Мосстрое. Потом еще раз завалился на "левой" загонке квартир.
Потом снова приподнялся. Да ведь уже и на пенсию хорошую пора.
8. 6.9.64.
9. Говоря "конвой", мы употребляем бытовое слово Архипелага: ещё говорили
(в ИТЛ даже чаще) — ВОхра или просто Охра. По-учёному же они назывались
Военизированная Стрелковая Охрана МВД, и "конвой" был только одной из
возможных служб ВОхры, наряду со службой "в карауле", "на зоне", "на
оцеплении" и "в дивизионе".
10. Стрелок Самшель знал, а наши избранные литераторы [[не знали!]]..
11. Сборник "От тюрем...", стр. 141
Глава 21. Прилагерный мир
Как кусок тухлого мяса зловонен не только по поверхности своей, но и
окружен еще молекулярным зловонным облаком, так и каждый остров Архипелага
создаёт и поддерживает вокруг себя зловонную зону. Эта зона, более охватная,
чем сам Архипелаг, — зона посредническая, передаточная между малой зоной
каждого отдельного острова — и Большой Зоной всей страны.
Всё, что рождается самого заразного в Архипелаге — в людских отношениях,
нравах, взглядах и языке, по всеобщему в мире закону проникания через
растительные и животные перегородки — просачивается сперва в эту
передаточную зону, а потом уже расходится и по всей стране. Именно здесь, в
передаточной зоне, сами собой проверяются и отбираются элементы лагерной
идеологии и [культуры] — достойные войти в культуру общегосударственную. И
когда лагерные выражения звенят в коридорах нового здания МГУ, или столичная
независимая женщина выносит вполне лагерное суждение о сути жизни — не
удивляйтесь: это достигло сюда через передаточную зону, через прилагерный
мир.
Пока власть пыталась (а может быть и не пыталась) перевоспитать
заключённых через лозунги, культурно-воспитательную часть, почтовую цензуру
и оперуполномоченных — заключённые быстрее перевоспитали всю страну
посредством прилагерного мира. Блатное миропонимание, сперва подчинив
Архипелаг, легко перекинулось дальше и захватило всесоюзный идеологический
рынок, пустующий без идеологии более сильной. Лагерная хватка, жестокость
людских отношений, броня бесчувствия на сердце, враждебность всякой
добросовестной работе — всё это без труда покорило прилагерный мир, а затем
и глубоко отразилось на всей [воле].
Так Архипелаг мстит Союзу за своё создание.
Так никакая жестокость не проходит нам даром.
Так дорого платим мы всегда, гоняясь за тем, что подешевле.
Перечислять эти места, местечки и посёлки — почти то же, что повторять
географию Архипелага. Ни одна лагерная зона не может существовать сама по
себе — близ неё должен быть посёлок вольных. Иногда этот посёлок при
каком-нибудь временном лесоповальном лагпункте простоит несколько лет — и
вместе с лагерем исчезнет. Иногда он вкоренится, получит имя, поселковый
совет, подъездную дорогу — и останется навсегда. А иногда из этих посёлков
вырастают знаменитые города — такие как Магадан, Дудинка, Игарка,
Темир-Тау, Балхаш, Джезказган, Ангрен, Тайшет, Братск, Сов. Гавань. Посёлки
эти гноятся не только на диких отшибах, но и в самом туловище России у
донецких и тульских шахт, близ торфоразработок, близ сельскохозяйственных
лагерей. Иногда заражены и относятся к прилагерному миру целые районы, как
Таншаевский. А когда лагерь впрыснут в тело большого города, даже самой
Москвы — прилагерный мир тоже существует, но не особым посёлком, а теми
отдельными людьми, которые ежевечерне растекаются от него троллейбусами и
автобусами и ежеутренне стягиваются к нему опять (передача заразы вовне в
этом случае идёт ускоренно. )
Еще есть такие городки как Кизел (на пермской горнозаводской ветке); они
начали жить до всякого Архипелага, но затем оказались в окружении множества
лагерей — и так превратились в одну из провинциальных столиц Архипелага.
Такой город весь дышит лагерным окружением, офицеры-лагерщики и группы
солдат охраны ходят и ездят по нему густо, как оккупанты; лагерное
управление — главное учреждение города; телефонная сеть — не городская, а
лагерная; маршруты автобусов все ведут из центра города в лагеря; все жители
кормятся от лагерей.
Из таких провинциальных столиц Архипелага крупнейшая — Караганда. Она
создана и наполнена ссыльными и бывшими заключёнными, так что старому зэку
по улице и пройти нельзя, чтобы то и дело не встречать знакомых. В ней --
несколько лагерных управлений. И как песок морской рассыпано вокруг неё
лагпунктов.
Кто же живёт в прилагерном мире? 1) Коренные местные жители (их может и
не быть); 2) ВОхра — военизированная охрана; 3) Лагерные офицеры и их
семьи; 4) Надзиратели с семьями (надзиратели, в отличие от охраны, всегда
живут по-домашнему, даже когда числятся на военной службе); 5) Бывшие зэки
(освободившиеся из этого или соседнего лагеря); *(1) 6) Разные ущемленные --
полурепрессированные, с "нечистыми" паспортами. (Они, как бывшие зэки, живут
здесь не по доброй воле, а по заклятью: им если и не указана прямо эта
точка, как ссыльным, то во всяком месте им будет хуже с работой и жильём, а
может быть и совсем доить не дадут.); 7) Производственное начальство. Это --
люди высокопоставленные, всего несколько человек на большой посёлок. (Иногда
их тоже может не быть); 8) Собственно [вольняшки], всё наброд да приволока
— разные приблудные, пропащие и приехавшие на лихие заработки. Ведь в этих
далёких гиблых местах можно работать втрое хуже, чем в метрополии, и
получать вчетверо бо'льшую зарплату: за полярность, за удалённость, за
неудобства, да еще приписывая себе труд заключённых. К тому ж многие
стягиваются сюда по вербовке, по договорам и еще получают подъёмные. Для
тех, кто умеет мыть золото из производственных нарядов, прилагерный мир --
Клондайк. Сюда тянутся с поддельными дипломами, сюда приезжают авантюристы,
проходимцы, рвачи. Выгодно ехать сюда тем, кому нужна бесплатно чужая голова
(полуграмотному геологу геологи-зэки и проведут полевые наблюдения, и
обработают их, и выводы сделают, а он потом хоть диссертацию защищай в
метрополии). Сюда забрасывает неудачников и просто горьких пьяниц. Сюда
приезжают после крушения семей или скрываясь от алиментов. Ещё бывают здесь
молодые выпускники техникумов, кому не удалось при распределении
благополучно славировать. Но с первого дня приезда сюда они начинают рваться
назад в цивилизованный мир, и кому не удаётся это за год, то уже за два
обязательно. А есть среди вольняшек и совсем другой разряд: уже пожилых, уже
десятки лет живущих в прилагерном мире и так придыша к нему, что другого
мира, слаще, — им не надо. Закрывается их лагерь, или перестаёт начальство
платить им, сколько они требуют — они уезжают, но непременно в другую такую
же прилагерную зону, иначе они жить не могут. Таков был Василий Аксентьевич
Фролов, великий пьяница, жулик, и "знатный мастер литья", о котором здесь
много можно было бы рассказать, да уж он у меня описан. Не имея никакого
диплома, а мастерство своё последнее пропив, он меньше 5000 в месяц
дохрущевскими деньгами не получал.
В самом общем смысле слово [вольняшка] значит — всякий вольный, то есть
еще не посаженный или уже освобожденный гражданин Советского Союза, стало
быть и всякий гражданин прилагерного мира. Но чаще это слово употребляется
на Архипелаге в узком смысле: вольняшка — это тот вольный, кто работает в
одной производственной зоне с заключёнными. Поэтому приходящие туда работать
из группы (1), (5) и (6) — тоже вольняшки.
Вольняшек берут прорабами, десятниками, мастерами, зав. складами,
нормировщиками. Еще берут их на те должности, где использование заключённых
сильно бы затруднило конвоирование: шофёрами, возчиками, экспедиторами,
трактористами, экскаваторщиками, скреперистами, линейными электриками,
ночными кочегарами.
Эти вольняшки второго разряда, простые работяги, как и зэки, тотчас и
запросто сдруживались с нами, и делали всё, что запрещалось лагерным режимом
и уголовным законом: охотно бросали письма зэков в [вольные] почтовые ящики
посёлка; носильные вещи, замотанные зэками в лагере, продавали на вольной
толкучке, вырученные за то деньги брали себе, а зэкам несли чего-нибудь
[пожрать]; вместе с зэками разворовывали также и производство; вносили или
ввозили в производственную зону водку (при строгом осмотре на вахте --
пузырьки с засмоленными горлышками спускали в бензобаки автомашин). *(2)
А там, где можно было работу заключённых записать на вольных (не
брезговали и на самих себя записывать десятники и мастера) — это делалось
непременно: ведь работа, записанная на заключённого — пропащая, за неё
денег не заплатят, а дадут пайку хлеба. Так в некарточные времена был смысл
закрыть наряд зэку лишь кое-как, чтоб неприятностей не было, а работу
переписать на вольного. Получив за неё деньги, вольняшка и сам ел-пил и
зэков своих подкармливал. *(3)
Так в общем отношения зэков с вольняшками нельзя назвать враждебными, а
скорее дружественными. К тому ж эти потерянные, полупьяные, разоренные люди
живей прислушивались к чужому горю, были способны внять беде посаженного и
несправедливости его посадки. На что по должности закрывали глаза офицеры,
надзор и охрана, на то открыты были глаза непредвзятого человека.
Сложней были отношения зэков с десятниками и мастерами. Как "командиры
производства", они поставлены были давить заключённых и погонять. Но с них
спрашивали и ход самого производства, а его не всегда можно было вести в
прямой вражде с зэками: не всё достигается палкой и голодом, что-то надо и
по доброму согласию, и по склонности и по догадке. Только те десятники были
успешливы, кто ладил с бригадирами и лучшими мастерами из заключённых.
Сами-то десятники бывали мало того что пьяницы, что расслаблены и отравлены
постоянным использованием рабского труда, но и неграмотны, совсем не знали
своего производства или знали дурно, и оттого еще сильней зависели от
бригадиров.
И как же интересно тут сплетались иногда русские судьбы! Вот пришел перед
праздником напьяне' плотницкий десятник Федор Иванович Муравлев и бригадиру
маляров Синебрюхову, отличному мастеру, серьёзному, стойкому парню, сидящему
уже десятый год, открывается:
— Что? [сидишь], кулацкий сынок? Твой отец всё землю пахал да коров
набирал — думал в царство небесное взять. И где он теперь? В ссылке умер? И
тебя посадил? Не-ет, мой отец был поумней: он сызмалетства всё дочиста
пропивал, изба голая, в колхоз и курицы не сдал, потому что нет ничего — и
сразу бригадир. И я за ним водку пью, горя не знаю.
И получалось, что он прав: Синебрюхову после срока в ссылку ехать, а
Муравлев — председатель месткома строительства.
Правда, от этого председателя месткома и десятника прораб Буслов не знал,
как и избавиться (избавиться невозможно: нанимает их отдел кадров, а не
прораб, отдел же кадров по симпатии подбирает частенько бездельников или
дураков). За все материалы и фонд заработной платы прораб отвечает своим
карманом, а Муравлев то по неграмотности, а то и по простодушию (он совсем
не вредный парень, да бригадиры ж ему за то еще и [подносят]) транжирит этот
самый фонд, подписывает непродуманные наряды (заполняют их бригадиры сами),
принимает дурно-сделанную работу, а потом надо ломать и делать заново. И
Буслов рад был бы такого десятника заменить на инженера-зэка, работающего с
киркой, но из бдительности не велит отдел кадров.
— Ну, вот говори: какой длины балки у тебя сейчас есть на строительстве,
а?
Муравлев вздыхал тяжело:
— Я пока стесняюсь вам точно сказать...
И чем пьяней был Муравлев, тем дерзее разговаривал он с прорабом. Тогда
прораб надумывал взять его в письменную осаду. Не щадя своего времени, он
начинал писать ему все приказания письменно (копии подшивая в папку).
Приказания эти, разумеется, не выполнялись и росло грозное дело. Но не
терялся и председатель месткома. Он раздобывал половину измятого тетрадного
листика и за полчаса выводил мучительно и коряво:
"довожу довашего сведенье о Том что все механизмы которые имеются для
плотниских работ в не исправном виде тоесть в Плохом состоянии и
исключительно не работают".
Прораб — это уже иная степень производственного начальства, это для
заключённых — постоянный пригнёт и постоянный враг. Прораб уже не входит с
бригадирами ни в дружеские отношения, ни в сделки. Он [режет] их наряды,
разоблачает их тухту (сколько ума хватает) и всегда может наказать бригадира
и любого заключённого через лагерное начальство:
"Начальнику лагпункта лейтенанту товарищу.....
Прошу вас самым строгим образом наказать (желательно — в карцер, но с
выводом на работу) бригадира бетонщиков з/к Зозулю и десятника з/к
Орачевского за отливку плит толще указанного размера, в чём выразился
перерасход бетона.
Одновременно сообщаю вам, что сего числа при обращении ко мне по поводу
записи объёма работ в наряды, з/к бригадир Алексеев нанёс десятнику товарищу
Тумаркину оскорбление, назвав его [ослом]. Такое поведение з/к Алексеева,
подрывающего авторитет вольнонаёмного руководства, считаю крайне
нежелательным и даже опасным и прошу принять самые решительные меры вплоть
до отсылки на этап.
Старший прораб Буслов".
Этого Тумаркина в подходящую минуту Буслов и сам называл ослом, но
заключённый бригадир по цене своей достоин был этапа.
Такие записочки посылал Буслов лагерному начальству что ни день. В
лагерных наказаниях он видел высший производственный стимул. Буслов был из
тех производственных начальников, которые вжились в систему ГУЛага и
приноровились, как тут надо действовать. Он так и говорил на совещаниях: "Я
имею длительный опыт работы с зэ-ка' зэ-ка' и не боюсь их угроз прибить,
понимаете ли, кирпичом." Но, жалел он, гулаговские поколения становились не
те. Люди, попавшие в лагерь после войны и после Европы, приходили какие-то
непочтительные. "А вот работать в 37-м году, понимаете ли, было просто
приятно. Например, при входе вольнонаёмного зэ-ка зэ-ка обязательно
вставали". Буслов знал и как обмануть заключённых и как послать на опасные
места, он никогда не щадил ни сил их, ни желудка, ни тем более самолюбия.
Длинноносый, длинноногий, в жёлтых американских полуботинках, полученных
через ЮНРРА для нуждающихся советских граждан, он вечно носился по этажам
строительства, зная, что иначе во всех его углах и закоулках ленивые грязные
существа зэ-ка зэ-ка будут сидеть, лежать, греться, искать вшей и даже
совокупляться, несмотря на разгар короткого десятичасового рабочего дня, а
бригадиры будут толпиться в нормировочной и писать в нарядах тухту.
И изо всех десятников на одного только он полагался отчасти — на Федора
Васильевича Горшкова. Это был щуплый старичок с растопыренными седыми усами.
Он в строительстве тонко разбирался, знал и свою работу и смежную, а главное
необычное среди вольняшек его свойство было то, что он был искренне
заинтересован в исходе строительства: не карманно, как Буслов (вычтут или
премируют? выругают или похвалят?), а внутренне, как если б строил всё
огромное здание для себя и хотел получше. Пил он тоже осторожно, не теряя из
виду стройки. Но был в нём и крупный недостаток: не прилажен он был к
Архипелагу, не привык держать заключённых в страхе. Он тоже любил ходить по
строительству и доглядывать своими глазами сам, однако он не носился, как
Буслов, не настигал, кто там обманывает, а любил посидеть с плотниками на
балках, с каменщиками на кладке, со штукатурами у растворного ящика и
потолковать. Иногда угощал заключённых конфетами — это диковинно было нам.
От одной работы он никак не мог отстать и в старости — от резки стекла.
Всегда у него в кармане был свой алмаз, и если только при нём резали стекло,
он тотчас начинал гудеть, что режут не как надо, отталкивал стекольщиков и
резал сам. Уехал Буслов на месяц в Сочи — Федор Васильевич его заменял, но
наотрез отказался сесть в его кабинет, оставался в общей комнате десятников.
Всю зиму ходил Горшков в старорусской короткой поддевке. Воротник её
оплешивел, а материал верха держался замечательно. Раговорились об этой
поддевке, что носит её Горшков уже тридцать второй год, не снимая, а до
этого еще сколько-то лет его отец надевал по праздникам — и так выяснилось,
что отец его Василий Горшков был [казённый десятник]. Вот тогда и понятно
стало, отчего Федор Васильевич так любит камень, дерево, стекло и краску --
с малолетства он и вырос на постройках. Но хоть десятники тогда назывались
казёнными, а сейчас так не называются — казёнными-то они стали имено
теперь, а раньше это были — артисты.
Федор Васильевич и сейчас похваливал старый порядок:
— Что' теперь прораб? Он же копейки не может переложить из статьи в
статью. А раньше придёт подрядчик к рабочим в субботу: "Ну, ребята, [до]
бани или [после?]" Мол, "после, после, дядя!" "Ну, нате вам деньги на баню,
а оттуда в такой-то трактир." Ребята из бани валят гурьбой, а уж он их в
трактире ждет с водкой, закуской, самоваром... Попробуй-ка в понедельник
поработать плохо.
Для нас теперь всё названо и всё известно: это была потогонная система,
бессовестная эксплоатация, игра на низких инстинктах человека. И выпивка с
закуской не стоила того, что выжимали из рабочего на следующей неделе.
А пайка, сырая пайка, выбрасываемая равнодушными руками из окна
хлеборезки — разве стоила больше?..
И вот все эти восемь разрядов вольных жителей варятся и толкутся на
тесном пространстве прилагерного пятачка: от лагеря до леса, от лагеря до
болота, от лагеря до рудника. Восемь разных категорий, разных рангов и
классов — и всем им надо поместиться в этом засмраженном тесном посёлке,
все они друг другу "товарищи" и в одну школу посылают детей.
Товарищи они такие, что, как святые в облаках, плавают надо всеми
остальными два-три здешних магната (в Экибастузе — [Хищук] и [Каращук],
директор и главный инженер треста. Фамилий не выдумываю!). А ниже строго
разделяясь, строго соблюдая перегородки, следует начальник лагеря, командир
конвойного дивизиона, другие чины треста, и офицеры лагеря, и офицеры
дивизиона, и где-то директор ОРСа, и где-то директор школы (но не учителя).
Чем выше, тем ревнивее соблюдаются эти перегородки, тем больше значения
имеет, какая баба к какой может пойти полузгать семячки (они не княгини, они
не графини, так тем оглядчивей они следят, чтобы не уронить своего
положения!). О, обречённость жить в этом узком мире вдали от других
чистопоставленных семей, но живущих в удобных просторных городах. Здесь все
вас знают, и вы не можете просто пойти в кино, чтобы себя не уронить, и уж,
конечно, не пойдёте в магазин (тем более, что лучшее и свежее вам принесут
домой). Даже и поросёнка своего держать как будто неприлично: ведь
унизительно жене такого-то кормить его из собственных рук! (Вот почему нужна
прислуга из лагеря.) И в нескольких палатах поселковой больницы как трудно
отделиться от драни и дряни и лежать среди приличных соседей. И детей своих
милых приходится посылать за одну парту с кем?
Но ниже эти разгородки быстро теряют свою резкость и значение, уже нет
придирчивых охотников с
...Закладка в соц.сетях
