Жанр: Драма
Архипелаг ГУЛАГ (весь)
...ледить за ними. Ниже — разряды неизбежно
смешиваются, встречаются, покупают-продают, бегут занять очередь, ссорятся
из-за профсоюзных ёлочных подарков, беспорядочною перемежкою сидят в кино --
и настоящие советские люди и совсем недостойные этого звания.
Духовные центры таких посёлков — главная Чайная в каком-нибудь
догнивающем бараке, близ которой выстраиваются грузовики и откуда воющие
песни, рыгающие и заплетающие ногами пьяные разбредаются по всему посёлку; и
среди таких же луж и мессива грязи второй духовный центр — Клуб,
заплёванный семячками, затоптанный сапогами, с засиженной мухами стенгазетой
прошлого года, постоянно бубнящим динамиком над дверью, с матерщиной на
танцах и поножовщиной после киносеанса. Стиль здешних мест — "не ходи
поздно", и идя с девушкой на танцы, самое верное дело — положить в перчатку
подкову. (Ну, да и девушки тут такие, что от иной — семеро парней
разбегутся.)
Этот клуб — надсада офицерскому сердцу. Естественно, что офицерам ходить
на танцы в такой сарай и среди такой публики — совершенно невозможно. Сюда
ходят, получив увольнительную, солдаты охраны. Но беда в том, что молодые
бездетные офицерские жены тоже тянутся сюда, и без мужей. И получается так,
что они танцуют с солдатами! — рядовые солдаты обнимают спины офицерских
жен, а как же завтра на службе ждать от них беспрекословного подчинения?
Ведь это выходит — на равную ногу, и никакая армия так не устоит! Не в
силах унять своих жен, чтоб не ходили на танцы, офицеры добиваются
запрещения ходить туда солдатам (уж пусть обнимают жен какие-нибудь грязные
вольняшки!). Но так вносится трещина в стройное политвоспитание солдат: что
мы все — счастливые и равноправные граждане советского государства, а враги
де наши — за проволокой.
Много таких сложных напряжений глубится в прилагерном мире, много
противоречий между его восемью разрядами. Перемешанные в повседневной жизни
с репрессированными и полурепрессированными, честные советские граждане не
упустят попрекнуть их и поставить на место, особенно если пойдёт о комнате в
новом бараке. А надзиратели, как носящие форму МВД, претендуют быть выше
простых вольных. А еще обязательно есть женщины, попрекаемые всеми за то,
что без них пропали бы одинокие мужики. А еще есть женщины, замыслившие
иметь мужика постоянного. Такие ходят к лагерной вахте, когда знают, что
будет освобождение, и хватают за рукава незнакомых: "Иди ко мне! У меня угол
есть, согрею. Костюм тебе куплю! Ну, куда поедешь? Ведь опять посадят!"
А еще есть над посёлком оперативное наблюдение, есть свой [кум], и свои
стукачи, и мотают жилы; кто это принимает письма от зэков и кто это продавал
лагерное обмундирование за углом барака.
И уж конечно меньше, чем где бы то ни было в Союзе, есть у жителей
прилагерного мира ощущение Закона и барачной комнаты своей — как Крепости.
У одних паспорт помаранный, у других его вовсе нет, третьи сами сидели в
лагере, четвёртые — члены семьи, и так все эти независимые
расконвоированные граждане еще послушнее, чем заключённые, окрику человека с
винтовкой, еще безропотнее против человека с револьвером. Видя их, они не
вскидывают гордой головы "не имеете права!", а сжимаются и гнутся — как бы
прошмыгнуть.
И это ощущение бесконтрольной власти штыка и мундира так уверенно реет
над просторами Архипелага со всем его прилагерным миром, так передаётся
каждому, вступающему в этот край, что вольная женщина (П-чина) с девочкой,
летящая красноярской трассой на свидание к мужу в лагерь, по первому
требованию сотрудников МВД в самолёте даёт обшарить, обыскать себя и раздеть
догола девочку. (С тех пор девочка постоянно плакала при виде Голубых).
Но если кто-нибудь скажет теперь, что нет печальнее этих прилагерных
окрестностей и что прилагерный мир — клоака, мы ответим: кому как.
Вот якут Колодезников за отгон чужого оленя в тайгу получил в 1932 году
три года и, по правилам глубокомысленных перемещений, с родной Колымы был
послан отбывать под Ленинград. Отбыл, и в самом Ленинграде был, и привёз
семье ярких тканей, и всё ж много лет потом жаловался землякам и зэкам,
присланным из Ленинграда:
— Ох, скучно там у вас! Ох, плохо!..
1. Прошла сталинская эпоха, веяло разными тёплыми и холодными ветрами, --
а многие бывшие зэки так и не уехали из прилагерного мира, из своих
медвежьих мест, и правильно сделали. Там они хоть полулюди, здесь не были бы
и ими. Они останутся там до смерти, приживутся и дети как коренные.
2. Если вахтеры находили и там, — то всё же никакого рапорта начальству
не следовало: комсомольцы-охранники вместо того предпочитали трофейную водку
выпить сами.
3. Большая выгода работать в прилагерном мире видна была и на вольняшках
московских лагерей. У нас на Калужской заставе в 1946 году было двое вольных
каменщиков, один штукатур, один маляр. Они числились на нашей стройке,
работать же почти не работали, потому что не могло им строительство выписать
больших денег: надбавок здесь не было, и объемы были все меряные:
оштукатурка одного квадратного метра стоила 32 копейки, и никак невозможно
оценить метр по полтиннику или записать метров в три раза больше, чем есть
их в комнате. Но во-первых наши вольняшки потаскивали со строительства
цемент, краски, олифу и стекло, а во-вторых хорошо [отдыхали] свой 8-часовой
рабочий день, вечером же и по воскресеньям бросались на главную работу --
левую, частную и тут-то добирали свое. За такой же квадратный метр стены тот
же штукатур брал с частного человека уже не 32 копейки, а червонец, и в
вечер зарабатывал двести рублей!
Говорил ведь Прохоров: [[деньги]] — [[они двухэтажные]] теперь. Какой
западный человек может понять "двухэтажные деньги"? Токарь в войну получал
за вычетами 800 рублей в месяц, а хлеб на рынке стоил 140 рублей. Значит, он
за [[месяц]] не дорабатывал к карточному пайку и [[шести килограммов]] хлеба
— то есть, он не мог на всю семью принести двести граммов в день! А между
тем — жил... С открытой наглостью платили рабочим нереальную зарплату и
предоставляли изыскивать "второй этаж". И тот, кто платил нашему штукатуру
бешеные деньги за вечер, тоже в чём-то и где-то добирал свой "второй этаж".
Так торжествовала социалистическая система, да только на бумаге. Прежняя --
живучая, гибкая, — не умирала ни от проклятий, ни от прокурорских
преследований.
Глава 22. Мы строим
После всего сказанного о лагерях, так и рвется вопрос: да полно! Да
выгоден ли был государству труд заключённых? А если не выгоден — так стоило
ли весь Архипелаг затевать?
В самих лагерях среди зэков обе точки зрения на это были, и любили мы об
этом спорить.
Конечно, если верить вождям — спорить тут не о чем. Товарищ Молотов,
когда-то второй человек государства, изъявил VI съезду Советов СССР по
поводу использования труда заключённых: "Мы делали это раньше, делаем теперь
и будем делать впредь. Это выгодно для общества. Это полезно для
преступников".
Не для государства это выгодно, заметьте! — для самого общества. А для
преступников — полезно. И будем делать впредь! И о чём же спорить?
Да и весь порядок сталинских десятилетий, когда прежде планировались
строительства, а потом уже — набор преступников для них, подтверждает, что
правительство как бы не сомневалось в экономической выгоде лагерей.
Экономика шла впереди правосудия.
Но очевидно, что заданный вопрос требует уточнения и расчленения:
— оправдывают ли себя лагеря в политическом и социальном смысле?
— оправдывают ли они себя экономически?
— самоокупаются ли они? (при кажущемся сходстве второго и третьего
вопроса здесь есть различие).
На первый вопрос ответить не трудно: для сталинских целей лагеря были
прекрасным местом, куда можно было загонять миллионы — для испугу. Стало
быть, политически они себя оправдывали. Лагеря были также корыстно-выгодны
огромному социальному слою — несчётному числу лагерных офицеров: они давали
им "военную службу" в безопасном тылу, спецпайки, ставки, мундиры, квартиры,
положение в обществе. Также пригревались тут и тьмы надзирателей, и
лбов-охранников, дремавших на лагерных вышках (в то время, как
тринадцатилетних мальчишек сгоняли в ремесленные училища). Все эти паразиты
всеми силами поддерживали Архипелаг — гнездилище крепостной эксплоатации.
Всеобщей амнистии боялись они как моровой язвы.
Но мы уже поняли, что в лагеря набирались далеко не только инакомыслящие,
далеко не только те, кто выбивался со стадной дороги, намеченной Сталиным.
Набор в лагеря явно превосходил политические нужды, превосходил нужды
террора — он соразмерялся (может быть только в сталинской голове) с
экономическими замыслами. Да не лагерями ли (и ссылкой) вышли из кризисной
безработицы 20-х годов. С 1930 года не рытьё каналов изобреталось для
дремлющих лагерей, но срочно соскребались лагеря для задуманных каналов. Не
число реальных "преступников" (или даже "сомнительных лиц") определило
деятельность судов, но — заявки хозяйственных управлений. При начале
Беломора сразу сказалась нехватка соловецких зэков, и выяснилось, что три
года — слишком короткий, нерентабельный срок для Пятьдесят Восьмой, что
надо засуживать их на две пятилетки сразу.
В чём лагеря оказались экономически-выгодными — было предсказано еще
Томасом Мором, прадедушкой социализма, в его "Утопии". Для работ
унизительных и особо-тяжелых, которых никто не захочет делать при социализме
— вот для чего пришелся труд зэков. Для работ в отдаленных диких
местностях, где много лет можно будет не строить жилья, школ, больниц и
магазинов. Для работ кайлом и лопатой — в расцвете двадцатого века. Для
воздвижения великих строек социализма, когда к этому нет еще экономических
средств.
На великом Беломорканале даже автомашина была в редкость. Всё
создавалось, как в лагере говорят, "пердячим паром".
На еще более великом Волгоканале (в 7 раз большем по объёму работ, чем
Беломор и сравнимом с Панамском и Суэцким) было прорыто 128 километров длины
глубиною более 5 метров с шириной вверху 85 метров и всё почти — киркой,
лопатой и тачкой. *(1) Будущее дно Рыбинского моря было покрыто массивами
леса. Весь его свалили вручную, не видавши в глаза электропил, а уж сучья и
хворост жгли полные инвалиды.
Кто бы это, если не заключённые, работали б на лесоповале по 10 часов,
еще идя в предутренней темноте 7 километров до леса и столько же вечером
назад, при тридцатиградусном морозе и не зная в году других выходных кроме 1
мая и 7 ноября? (Волголаг, 1937).
Кто бы это, если не туземцы, корчевали бы пни зимой? На открытых приисках
Колымы тащили бы лямками на себе короба с добытою породою? Лес, поваленный в
километре от реки Коин (притока Выми) по глубокому снегу на финских
подсанках тянули бы по двое, впрягшись в хомуты (петля хомута для мягкости
обшивалась лоскутьями ветхой одежды, хомут надевался через одно плечо)?
Правда, уверяет нас полномочный журналист Ю. Жуков *(2), что подобно тому
и комсомольцы строили Комсомольск-на-Амуре (1932 год): валили без топоров,
не имея кузни, не получая хлеба и вымирая от цынги. И восхищается: ах, как
мы героически строили! А не подобней ли было бы возмутиться: кто это, не
любя своего народа, послал их так строить? Да что ж возмущаться? Мы-то
знаем, какие "комсомольцы" строили Комсомольск. Теперь пишут, *(3) что те
"комсомольцы" и Магадан основали.
А кого можно было в Джезказганские рудники на 12-часовой рабочий день
спускать на сухое бурение? — туманом стоит силикатная пыль от вмещающей
породы, масок нет, и через 4 месяца с необратимым силикозом отправляют
человека умирать. Кого можно было в неукрепленные от завалов, в не
защищенные от затопления шахты спускать на лифтах без тормозных башмаков?
Для кого одних в XX веке не надо было тратиться на разорительную технику
безопасности?
И как же это лагеря были экономически невыгодны?..
Прочтите, прочтите в "Мёртвой дороге" Побожия *(4) эту картину высадки и
выгрузки с лихтеров на реке Таз, эту полярную Илиаду сталинской эпохи: как в
дикой тундре, где не ступала человеческая нога, муравьи-заключённые под
муравьиным конвоем тащат на себе тысячи привезённых брёвен, и строят
причалы, и кладут рельсы, и катят в эту тундру паровозы и вагоны, которым
никогда не суждено уйти отсюда своим ходом. Они спят по 5 часов в сутки на
голой земле, окруженной табличками "зона".
И он же описывает дальше, как заключённые прокладывают по тундре
телефонную линию: они живут в шалашах из веток и мха, комары разъедают их
незащищенные тела, от болотной жижи не просыхает их одежда, уж тем более
обувь. Трасса их разведана кое-как, проложена не лучшим способом (и обречена
на переделку), для столбов нет леса вблизи, и они на два-три дня (!) уходят
в сторону, чтобы оттуда притащить на себе столбы.
Не случилось другого Побожия рассказать, как перед войной строили другую
железную дорогу — Котлас-Воркута, где под каждою шпалой по две головы
осталось. Да что железную! — как прежде той железной клали рядом простую
лежневку через непроходимый лес — тощие руки, тупые топоры да
штыки-бездельники.
И кто ж бы это без заключённых делал? И как же это вдруг лагеря — да
невыгодны?
Лагеря были неповторимо выгодны покорностью рабского труда и его
дешевизной — нет, даже не дешевизной, а — бесплатностью, потому что за
покупку античного раба всё же платили деньги, за покупку же лагерника --
никто не платил.
Даже на послевоенных лагерных совещаниях признавали индустриальные
помещики: "з/к з/к сыграли большую роль в работе тыла, в победе".
Но на мраморе над костями никто никогда не надпишет забытые их имена.
Как незаменимы были лагеря, это выяснилось в хрущевские годы во время
хлопотливых и шумных комсомольских призывов на целину и на стройки Сибири.
Другое же дело — [самоокупаемость]. Слюнки на это текли у государства
давно. Еще "Положение о местах заключения" 1921 года хлопотало: "содержание
мест заключения должно по возможности окупаться трудом заключённых". С 1922
года некоторые местные исполкомы, вопреки своей рабоче-крестьянской природе,
проявили "тенденции аполитического делячества", а именно: не только
добивались самоокупаемости мест заключения, но еще старались выжать из них
[прибыль] в местный бюджет, осуществить хозрасчёт с превышением. Требовал
самоокупаемости мест заключения также и исправительно-трудовой кодекс 1924
года. В 1928 г. на 1-м всесоюзном совещании пенитенциарных деятелей
настаивали упорно, что обязателен "возврат государству всей сетью
предприятий мест заключения затрат государства на места заключения".
Очень, очень хотелось лагерьки иметь — и чтоб бесплатно! С 1929 года все
исправ.-труд. учреждения страны включены в народно-хозяйственный план. А с 1
января 1931 года декретирован переход всех лагерей и колоний РСФСР и Украины
на полную самоокупаемость!
И что же! Сразу успех, разумеется! В 1932-м юристы торжествуют: "расходы
на исправительно-трудовые учреждения [сокращаются] (этому поверить можно), а
условия содержания лишенных свободы с [каждым годом улучшаются] (?). *(5)
Стали б мы удивляться, стали б мы добиваться — откуда ж это? как? если б
на шкуре своей не знали, ка'к то содержание улучшалось дальше...
Да оно, если рассудить, так и не трудно совсем. Что' нужно? Уравнять
расходы на лагеря с доходами от них? Расходы, как мы читаем, сокращаются. А
увеличить доходы еще проще: надо прижать заключённых! Если в соловецкий
период Архипелага на принудительный труд делалась официальная 40%-ная скидка
(считалось почему-то, что труд из-под палки не так производителен), то уже с
Беломора, введя "шкалу желудка", открыли учёные ГУЛага, что наоборот:
принудительный-то голодный труд самый производительный в мире и есть!
Украинское управление лагерей, когда велели им перейти с 1931 года на
самоокупаемость, та'к прямо и решило: по сравнению с предыдущими годами
увеличить производительность труда в наступающем ни много, ни мало — на
242% (двести сорок два процента!) — то есть сразу в три с половиной раза
увеличить и безо всякой механизации! *(6) (Да ведь как научно разочли:
двести сорок да еще два процента! Одного только не знали товарищи: что
называется это [большой скачок под тремя красными знаменами].)
И ведь как знал ГУЛаг, куда ветер дует! Тут подсыпались как-раз и
бессмертно-исторические Шесть Условий Товарища Сталина — а средь них-то --
хозрасчёт — а у нас уже есть! а у нас уже есть! А еще там: использование
специалистов! А это нам проще всего: взять инженеров с общих работ!
Поставить производственными придурками! (Начало 30-х годов было для
технической интеллигенции на Архипелаге самым льготным временем: она почти
не влачила общих работ, даже новичков устраивали сразу по специальности. До
того, в 20-е годы, инженеры и техники втуне погибали на общих потому, что не
было им разворота и применения. После того, с 37-го и по 50-е, забыт был
хозрасчёт и все исторические Шесть Условий, а исторически-главной стала
тогда Бдительность — и просачивание инженеров поодиночке в придурки
сменилось волнами изгнания их всех на общие.) Да и дешевле ведь иметь
инженера заключённого, а не вольного: ему ж зарплаты платить не надо! Опять
выгода, опять хозрасчёт! Опять-таки прав товарищ Сталин!
Так что издалека эту линию тянули, верно её вели: сделать Архипелаг
бесплатным!
Но как ни лезли, как ни рвались, как ногти все о скалы ни изломали, как
ведомости выполнений по двадцать раз ни исправляли, и до дыр тёрли — а не
было самоокупаемости на Архипелаге — и никогда её не будет! И никогда тут
расходов с доходами не уравнять, и приходится нашему молодому
рабоче-крестьянскому государству (а потом и пожилому общенародному) волочить
на себе этот грязно-кровавый мешок.
И вот причины. Первая и главная — несознательность заключённых,
нерадивость этих тупых рабов. Не только не дождешься от них социалистической
самоотверженности, но даже не выказывают они простого капиталистического
прилежания. Только и смотрят они, как развалить обувь — и не идти на
работу; как испортить лебёдку, свернуть колесо, сломать лопату, утопить
ведро — чтоб только повод был посидеть-покурить. Всё, что лагерники делают
для родного государства — откровенная и высшая халтура: сделанные ими
кирпичи можно ломать руками, краска с панелей облезает, штукатурка
отваливается, столбы падают, столы качаются, ножки отскакивают, ручки
отрываются. Везде — недосмотры и ошибки. То и дело надо уже прибитую крышку
отдирать, уже заваленную траншею откапывать, уже выложенные стены долбить
ломом и шлямбуром. — В 50-е годы привезли в Степлаг новенькую шведскую
турбину. Она пришла в срубе из брёвен, как бы избушка. Зима была, холодно,
так влезли проклятые зэки в этот сруб между брёвнами и турбиной и развели
костёр погреться. Отпаялась серебряная пайка лопастей — и турбину
выбросили. Стоила она три миллиона семьсот тысяч. Вот тебе и хозрасчёт!
А при зэках — и это вторая причина — вольным тоже как бы ничего не
надо, будто строят не своё, а на чужого дядю, еще и воруют крепко, очень
крепко воруют. (Строили жилой дом и разокрали вольняшки несколько ванн, — а
их отпущено по числу квартир. Как же дом сдавать? Прорабу, конечно,
признаться нельзя, он торжественно показывает приёмочной комиссии 1-ю
лестничную клетку, да в каждую ванную не преминет зайти, каждую ванну
покажет. Потом ведёт комиссию во 2-ю клетку, в 3-ю, и неторопясь, и всё в
ванные заходит — а проворные обученные зэки под руководством опытного
сан-технического десятника тем временем выламывают ванны из квартир 1-й
клетки, чердаком на цыпочках волокут их в 4-ю и там срочно устанавливают и
вмазывают до подхода комиссии. И кто прохлопал — пусть потом
рассчитывается... Это бы в кинокомедии показать, так не пропустят: нет у нас
в жизни ничего смешного, всё смешное на Западе!)
Третья причина — несамостоятельность заключённых, их неспособность жить
без надзирателей, без лагерной администрации, без охраны, без зоны с
вышками, без Планово-Производственной, Учётно-Распределительной,
Оперативно-Чекистской и Культурно-Воспитательной части, без высших лагерных
управлений вплоть до самого ГУЛага; без цензуры, без ШИзо, без БУРа, без
придурков, без каптерок и складов; неспособность передвигаться без конвоя и
без собак. И так приходится государству на каждого работающего туземца
содержат хоть по одному надсмотрщику (а у надсмотрщика — семья!). Да и
хорошо, что так, а то на что б эти надсмотрщики жили?
И еще умники-инженера' высказывают четвёртую причину: что, мол,
необходимость за каждым шагом ставить зону, усилять конвой, выделять
дополнительный, — стесняет, мол, им, инженера'м, технический маневр, вот,
как например, при высадке на р. Таз, и оттого дескать всё не во время
делается и дороже обходится. Но это уже — [объективная] причина, это --
отговорка. Вызвать их на партбюро, пропесочить хорошо — и причина отпадёт.
Пусть голову ломают, выход находят.
А еще сверх этих причин бывают естественные и вполне простительные
недосмотры самого Руководства. Как говорил товарищ Ленин, не ошибается тот,
кто ничего не делает.
Например, как ни планируй земляные работы — редко они в лето приходятся,
а всегда почему-то на осень да на зиму, на грязь да на мороз.
Или вот на ключе Заросшем прииска Штурмового (Колыма) в марте 1938-го
поставили 500 человек бить шурфы 8-10 м. в вечной мерзлоте. Сделали
(половина зэков подохла). Надо бы взрывать, так раздумались: низко А еще усложняется хозяйственная жизнь Архипелага тем, что этот великий
общегосударственный социалистический хозрасчёт нужен целому государству,
нужен ГУЛагу — но начальнику отдельного лагеря на него наплевать — ну,
поругают немного, ну, от премии отщипнут (а дадут всё же). Главный же доход,
и простор, главное удобство и удовольствие для всякого начальника отдельного
лагеря — иметь самостоятельное натуральное хозяйство, иметь своё уютное
маленькое поместье, вотчину. Как в Красной армии, так и среди офицеров МВД,
не в шутку вовсе, а серьёзно развилось и укрепилось обстоятельное,
уважительное, гордое и приятное слово — [хозяин]. Как сверху над страной
стоял один Хозяин, так и командир каждого отдельного подразделения должен
быть обязательно — Хозяин.
Но при той жестокой гребёнке групп А-Б-В-Г, которую запустил навсегда в
гриву ГУЛага беспощадный Френкель, хозяину надо было извернуться, чтобы
хитро протащить через эту гребёнку такое количество рабочих, без которых
никак не могло построиться своё вотчинное хозяйство. Там, где по штатам
ГУЛага полагался один портной, надо было устроить целую портняжную
мастерскую, где один сапожник — сапожную мастерскую, а сколько еще других
полезнейших мастеров хотелось бы иметь у себя под рукой! Отчего, например,
не завести парники и иметь парниковую зелень к офицерскому столу? Иногда
даже, у разумного начальника, — завести и большое подсобное огородное
хозяйство, чтобы подкармливать овощами даже и заключённых — они отработают,
это просто выгодно самому хозяину, но откуда взять людей?
А выход был — поднагрузить всё тех же заключённых работяг, да немножко
обмануть ГУЛаг, да немножко — производство. Для больших внутризонных работ,
какой-нибудь постройки — можно было заставить всех заключённых проработать
в воскресенье или вечерком после рабочего (10-часового) дня. Для постоянной
же работы раздували цифры выхода бригад: рабочие, оставшиеся в зоне,
считались вышедшими со своей бригадой на производство — и оттуда бригадир
должен был принести на них [процент], то есть часть выработки, отобранной у
остальных бригадников (и без того не выполняющих нормы). Работяги больше
работали, меньше ели — но укреплялось поместное хозяйство, и разнообразнее
и приятнее жилось товарищам офицерам.
А в некоторых лагерях у начальника был большой хозяйственный замах, да
еще находил он инженера с фантазией — и в лагерной зоне вырастал могучий
[хоздвор], уже проводимый и по бумагам, уже с открытыми штатами и берущийся
выполнять промышленные задания. Но в плановое снабжение материалами и
инструментами он втиснуться не мог, поэтому не имея ничего, должен был
делать всё.
Расскажем об одном хоздворе — Кенгирского лагеря. О портняжной,
скорняжной, переплётной, столярной и других подобных мастерских тут даже
упоминать не будем, это пустяки. Кенгирский хоздвор имел свою литейку, свою
слесарную мастерскую и даже — как раз в середине XX века — кустарно
изготовил свой сверлильный и точильный станки! Токарного, правда, сами
сделать не смогли, но тут употреблен был [лагерный лендлиз]: станок среди
бела дня украли с производственного объекта. Устроено это было так:
подогнали лагерный грузовик, дождались, когда начальник цеха ушел — целой
бригадой кинулись на станок, пересобачили его на грузовик, а тот легко
прошел через вахту, п
...Закладка в соц.сетях
