Жанр: Драма
Архипелаг ГУЛАГ (весь)
...ть перед советским
правительством: или о переследовании её дела или о расстреле, так как жить
дальше при таком терроре она не может. Конверты она адресовала "лично"
кому-нибудь из членов правительства, а внутри лежала просьба переслать в
ООН.
В Дубровлаге её вызвало сборище разгневанного начальства:
— Как вы смеете писать в ООН?
Скрипникова стояла как всегда прямая, крупная, величественная:
— Ни в УК, ни в УПК, ни по Конституции это не запрещается. А вот вам не
следовало бы вскрывать конвертов, адресованных члену правительства лично!
В 1956 году в их лагере работала "разгрузочная" комиссия Верховного
Совета. Единственным заданием этой комиссии было — как можно больше зэков
как можно быстрей выпустить на волю. Была какая-то скромная процедура, при
которой надо было зэку сказать несколько виноватых слов, простоять минутку с
опущенной головой. Но нет, не такова была Анна Скрипникова! Лично её
освобождение было ничто перед общей справедливостью! Как она могла принять
прощение, если была невиновна? И она заявила комиссии:
— Вы особенно не радуйтесь. Все проводники сталинского террора рано или
поздно, но обязательно будут отвечать перед народом. Я не знаю, кем были при
Сталине вот вы лично, гражданин полковник, но если вы были проводником его
террора, то тоже сядете на скамью подсудимых.
Члены комиссии захлебнулись от ярости, закричали, что в их лице она
оскорбляет Верховный Совет, что даром это ей не пройдет, и будет она сидеть
от звонка до звонка.
И действительно, за её несбыточную веру в справедливость пришлось ей
отсидеть лишних три года.
Из Камышлага она продолжала иногда писать в ООН (всего за 7 лет до 1959
года она написала 80 заявлений во все места). В 1958 году за эти письма её
направили на год во Владимирскую политзакрытку. А там был закон — каждые 10
дней принималось заявление в любую инстанцию. За полгода она отправила
оттуда 18 заявлений в разные места, в том числе двенадцать — в ООН.
И добилась-таки! — не расстрела, а переследствия! — по делам 1927 и
1952 годов. Следователю она сказала: "А что ж? Заявления в ООН --
единственный способ пробить брешь в каменной стене советской бюрократии и
заставить хоть что-нибудь услышать оглохшую Фемиду".
Следователь вскакивал, бил себя в грудь:
— Все проводники "сталинского террора", как вы почему-то (!) называете
культ личности, будут отвечать перед народом? А за что вот [мне] отвечать?
Какую другую политику я мог проводить в то время? Да я Сталину безусловно
верил и ничего не знал.
Но Скрипникова добивала его:
— Нет-нет, так не выйдет! За каждое преступление надо нести
ответственность! А кто же будет отвечать за миллионы невинных погибших? За
цвет нации и цвет партии? Мёртвый Сталин? Расстрелянный Берия? А вы будете
делать политическую карьеру?
(А у самой кровяное давление подходило к смертельному пределу, она
закрывала глаза, и всё огненно кружилось).
И еще б её задержали, но в 1959 году это было уже курьёзно!
В последующие годы (она жива и сегодня) её жизнь заполнена хлопотами об
оставшихся в заключении, ссылках и судимостях знакомых по лагерям последних
лет. Некоторых она освободила, других реабилитировала. Защищает и
одногорожан. Городские власти побаиваются её пера и конвертов в Москву,
уступают кой в чём.
Если бы все были вчетверть такие непримиримые, как Анна Скрипникова --
другая была б история России.
2. Степан Васильевич Лощилин
Родился в 1908 году в Поволжьи, сын рабочего на бумажной фабрике. В
1921-м, во время голода, осиротел. Рос парень не бойким, всё же лет
семнадцати был уже в комсомоле, а в восемнадцать поступил в школу
крестьянской молодежи, кончил её двадцати одного года. В это время посылали
их на хлебозаготовки, а в 1930-м он в родном своём селе раскулачивал.
Строить колхоз в селе, однако, не остался, а "взял справку" в сельсовете и с
нею поехал в Москву. С трудом ему удалось устроиться... чернорабочим на
стройку (время безработицы, а в Москву особенно уже тогда полезли). Через
год призвали его в армию, там был он принят в кандидаты, а затем и в члены
партии. В конце 1932 уже демобилизован и вернулся в Москву. Однако не
хотелось ему быть чернорабочим, хотелось квалификации, и просил он райком
партии дать ему путёвку учеником на завод. Но, видно, был он коммунист
недотёпистый, потому что даже в этом ему отказали, а предложили путёвку в
милицию.
А вот тут — отказался он. Поверни он иначе — этой биографии писать бы
нам не пришлось. Но он — отказался.
Молодому человеку, ему перед девушками стыдно было работать чернорабочим,
не иметь специальности. Но негде было её получить! И на завод "Калибр" он
поступил опять чернорабочим. Здесь на партийном собрании он простодушно
выступил в защиту рабочего, очевидно уже заранее партийным бюро намеченного
к чистке. Того рабочего вычистили, как и наметили, а Лощилина стали теснить.
В общежитии у него украли партвзносы, которые он собирал, а из зарплаты 93
рубля покрыть он их не мог. Тогда его исключили из партии и грозили отдать
под суд (разве утрата партвзносов подлежит уголовному кодексу?). Уже пойдя
душою под уклон, Лощилин однажды не вышел и на работу. Его уволили за
прогул. С такой справкой он долго не мог никуда поступить. Тягал его
следователь, потом оставил. Ждал суда — суда нет. Вдруг пришло [заочное]
решение: 6 месяцев принудработ с вычетом 25%, отбывать через городское Бюро
ИсправТруд Работ (БИТР).
В сентябре 1937 года Лощилин днём направился в буфет Киевского вокзала.
(Что' знаем мы о своей жизни? Переголодай он лишних 15 минут, пойди в буфет
в другом месте?..) Быть может, у него был какой-нибудь потерянный или ищущий
вид? Этого он не знает. Навстречу ему шла молодая женщина в форме НКВД.
(Тебе ли, женщина, этим заниматься?) Она спросила: "Что вам нужно? Куда вы
идёте?" — "В буфет." Показала на дверь: "Зайдите сюда!" Лощилин разумеется
подчинился. (Сказали бы так англичанину!) Это было помещение Особого Отдела.
За столом сидел сотрудник. Женщина сказала: "Задержан при обходе вокзала". И
ушла, никогда больше в жизни Лощилин её не видел. (И мы никогда ничего о ней
не узнаем!..). Сотрудник, не предлагая сесть, начал задавать вопросы. Все
документы у него отобрал и отправил в комнату для задержанных. Там уже было
двое мужчин и, как говорит Лощилин, "уже без разрешения (!) я сел с ними
рядом на свободный стул". Все трое долго молчали. Пришли милиционеры и
повели их в КПЗ. Милиционер велел отдать ему деньги, потому что, мол, в
камере "всё равно отнимут" (какая однонаправленность у милиции и у
блатных!). Лощилин соврал, что нет у него денег. Стали обыскивать, и деньги
отобрали навсегда. А махорку вернули. С двумя пачками махорки и вошел он в
первую свою камеру, и положил махорку на стол. Курить, конечно, не было ни у
кого.
Один единственный раз водили его из КПЗ к следователю. Тот спросил, не
занимается ли Лощилин воровством. (И какое же это было спасение! Надо было
сказать — да, занимаюсь, но еще не попадался. И его бы самое большое
выслали из Москвы.) Но Лощилин гордо ответил: "Я живу своим трудом." И
больше ни в чём его следователь не обвинил, и следствие на этом кончилось, и
не было никакого суда!
Десять дней он просидел в КПЗ, потом ночью всех их перевезли в МУР, на
Петровку. Здесь уже было тесно, душно, не пройти. Здесь царили блатные, они
отнимали вещи, проигрывали их. Здесь впервые Лощилин был поражен "их
странной смелостью, их подчёркиванием какого-то непонятного превосходства".
— В одну из ночей стали возить в пересыльную тюрьму на Сретенке (вот где
была до Красной Пресни!). Тут было еще тесней — сидели на полу и на нарах
по очереди. Полураздетых (блатными) милиция теперь одевала — в лапти и в
старое милицейское же обмундирование.
Среди тех, кто ехал с Лощилиным, и других было много таких, кому не
предъявляли [никакого обвинительного заключения], не вызывали в суд, — но
везли вместе с осужденными. Их привезли в Переборы, там заполняли ведомость
на прибывших, и только тут Лощилин узнал свою статью: СВЭ --
Социально-Вредный Элемент, срок — 4 года. (Он недоумевает и по сей день:
ведь и отец мой рабочий, и сам я рабочий — почему же СВЭ? [другое бы дело]
— торговал...)
Волголаг. Лесоповал — 10-часовой рабочий день, и никаких выходных, кроме
Октября и Мая (это было за [три] года до войны!) Однажды Лощилину перебило
ногу, операция, 4 месяца в больнице, 3 — на костылях. Потом опять
лесоповал. И так он отбыл все 4 года. Началась война, — но всё-таки он не
считался Пятьдесят Восьмой статьей, и осенью 1941 года его освободили. Перед
самым освобождением у Лощилина украли бушлат, записанный в его арматурную
карточку. Уж как молил он придурков сактировать этот проклятый бушлат --
нет! не сжалились! Из "фонда освобождения" вычли за бушлат, да в двукратном
размере — а по казенным ценам это ватно-рваное сокровище дорого! — и
холодной осенью выпустили за ворота в одной хлопчатобумажной лагерной
рубашке и почти без денег, хлеба и селёдки на дорогу. Вахтёры обыскали его
при выходе и пожелали счастливого пути.
Так ограблен был он в день освобождения, как и в день ареста...
При оформлении справки у начальника УРЧ, Лощилин прочел вверх ногами,
что' ж у него написано в [деле]. А написано было: "Задержан при обходе
вокзала..."
Приехал в г. Сурск, в свои места. По болезни райвоенкомат освободил его
от воинской повинности. И это оказалось — плохо. Осенью 1942 года по
приказу НКО No. 336 военкомат же мобилизовал всех мужчин призывного
возраста, годных к физическому труду. Лощилин попал в [рабочий отряд] КЭЧ
Ульяновского гарнизона. Что это был за отряд и как относились к нему --
можно представить, если там было много молодежи из Западной Украины, которую
управились перед войной мобилизовать, но на фронт не посылали из-за
ненадежности. Так Лощилин попал в одну из разновидностей Архипелага,
военизированный бесконвойный лагерь, рассчитанный на такое же уничтожение с
отдачей последних сил.
10-часовой рабочий день. В казарме — двухэтажные нары, никаких
постельных принадлежностей (ушли на работу — казарма необитаема). Работали
и ходили во всём своём, в чём взяты из дому, и бельё — только своё, без
бани и без смены. Платили им пониженную зарплату, из которой вычитали за
хлеб (600 грамм), за питание (плохое, двухразовое из первого и второго), и
даже, выдав чувашские лапти, — за лапти.
Из числа отрядников один был — комендант, другой начальник отряда, но
они не имели никаких прав. Всем заправлял М. Желтов, начальник
ремстройконторы. Это был князь, который делал, что хотел. По его
распоряжению некоторым отрядникам по суткам и по двое не давали хлеба и
обеда ("Где такой закон? — удивлялся Лощилин. — И в лагерях так не было").
А между тем в отряд поступали после ранения и ослабевшие фронтовики. При
отряде была женщина-врач. Она имела право выписывать больничные листы, но
Желтов запретил ей и, боясь его, она плакала, не скрывая слез от отрядников.
(Вот она — ВОЛЯ! Вот она, наша Воля!). Обовшивели, а нары оклопянели.
Но ведь это не лагерь! — можно было жаловаться! И жаловались. Писали в
областную газету, в обком. Ответа ниоткуда не было. Отозвался только
горздравотдел: сделали хорошую дезинфекцию, настоящую баню и в счёт зарплаты
(!) выдали всем по паре белья и постельные принадлежности.
Зимой с 1944 на 45 год, к началу третьего года пребывания в отряде,
собственная обувь Лощилина износилась вовсе, и он не вышел на работу. По
Указу тут же судили его за прогул — три месяца исправ-труд работ всё в том
же отряде, с вычетом 25%.
Весенней сыростью не мог Лощилин ходить уже и в лаптях — и снова не
вышел на работу. Снова его судили (если считать со всеми заочными --
четвёртый раз в жизни!), в красном уголке казармы, и приговор был: три
месяца лишения свободы.
Но... не посадили! Потому что невыгодно было государству брать Лощилина
на содержание! Потому что никакое лишение свободы уже не могло быть хуже
этого рабочего отряда!
Это было в марте 1945 года. И всё бы обошлось, если бы перед тем Лощилин
не написал в КЭЧ гарнизона жалобу, что Желтов обещал выдать всем ботинки
б/у, но не выдаёт. (А почему написал он один — [коллективки] были строго
запрещены, за коллективку, как противоречащую духу социализма, могли дать и
58-ю.)
И вызвали Лощилина в отдел кадров: "Сдайте спецодежду!" И единственное,
что безмолвный этот трудяга получил за 3 года — [рабочий фартук] — Лощилин
снял и тихо положил на пол! Тут же стоял и вызванный КЭЧем участковый
милиционер. Он отвел Лощилина в милицию, а вечером — в тюрьму, но дежурный
по тюрьме что-то нашел неладное в бумагах — и принять отказался.
И милиционер повёл Лощилина назад в участок. А путь был — мимо казармы
их отряда. И сказал милиционер: "Да иди, отдыхай, всё равно никуда не
денешься. Жди меня на-днях как-нибудь."
Кончался апрель 1945 года. Легендарные дивизии уже подходили к Эльбе и
обкладывали Берлин. Каждый день салютовала страна, заливая небо красным,
зелёным и золотым. 24 апреля Лощилина посадили в Ульяновскую областную
тюрьму. Её камера была так же переполнена, как и в 1937-м. Пятьсот граммов
хлеба, суп — из кормового турнепса, а если из картошки, то — мелкой,
нечищенной и плохо вымытой. 9 мая он провёл в камере (несколько дней они не
знали о конце войны). Как Лощилин встречал войну за решеткой — так её и
проводил.
После дня Победы отправили [указников] (то есть прогул, опоздание, иногда
— мелкое хищение на производстве) в колонию. Там были земляные работы,
стройка, разгрузка барж. Кормили плохо, лагпункт был новый, в нём не было не
то что врача, но даже и медсестры. Лощилин простыл, получил воспаление
седалищного нерва — всё равно гнали работать. Он доходил, опухли ноги, был
постоянный озноб — всё равно гнали.
7 июля 1945 года разразилась знаменитая сталинская амнистия. Но
освобождения по ней Лощилин не дождался: 24 июля окончился его трехмесячный
срок — и вот тут его выпустили.
"Всё равно, — говорит Лощилин, — в душе я большевик. Когда умру --
считайте меня коммунистом".
Не то шутит, не то нет.
Сейчас у меня нет материалов, чтобы эту главу окончить так, как хотелось
бы — показать разительное пересечение судеб русских и законов Архипелага. И
нет надежды, что выдастся еще у меня неторопливое и безопасное время
провести еще одну редакцию этой книги и тогда дописать здесь недостающие
судьбы.
Я думаю, здесь очень уместно бы стал очерк жизни, тюремно-лагерных
преследований и гибели отца Павла А. Флоренского — может быть одного из
самых замечательных людей, проглоченных Архипелагом навсегда. Сведующие люди
говорят о нём, что это бил для XX века редкий учёный — профессионально
владевший множеством областей знаний. По образованию математик, он в юности
испытал глубокое религиозное потрясение, стал священником. Книга его
молодости "Столп и Утверждение Истины" только сейчас получает достойную
оценку. У него много сочинений математических (топологические теоремы, много
спустя доказанные на Западе), искусствоведческих (о русских иконах, о
храмовом действе), философско-религиозных. (Архив его в основном сохранен,
еще не опубликован, доступа к нему я не имел.) После революции он был
профессором электротехнического института (лекции читал в одеянии
священника). В 1927 г. высказал идеи, предвосхитившие Винера. В 1932 г. в
журнале "Социалистическая реконструкция и наука" напечатал статью о машинах
для решения задач, по духу близкую кибернетике. Вскоре затем арестован.
Тюремный путь его известен мне лишь несколькими точками, которые ставлю я
неуверенно: сибирская ссылка (в ссылке писал работы и публиковал под чужим
именем в трудах Сибирской экспедиции Академии Наук), Соловки, после их
ликвидации — Крайний Север, по некоторым сведениям Колыма. И там занимался
флорой и минералами (это — сверх работы киркой). Не известно ни место, ни
время его гибели в лагере. По одним слухам — расстрелян во время войны.
Непременно собирался я привести здесь и жизнь Валентина И. Комова из
Ефремовского уезда, с которым в 1950-52 годах сидел вместе в Экибастузе, но
недостаточно я о нём помню, надо бы подробнее. В 1929 году 17-летним парнем
он убил председателя своего сельсовета, бежал. Просуществовать и скрываться
после этого не мог иначе, как вор. Несколько раз садился в тюрьму, и всё как
вор. В 1941 году освобожден. Немцы увезли его в Германию, думаете --
сотрудничал с ними? Нет, дважды бежал, за то попал в Бухенвальд. Оттуда
освобожден союзниками. Остался на Западе? Нет — под собственной фамилией
("Родина простила, Родина зовёт!") вернулся в село, женился, работал в
колхозе. В 1946 году посажен по 58-й статье за дело 1929 года. Освободился в
1955-м. Если эту биографию развернуть подробно, она многое объяснила бы нам
в русских судьбах этих десятилетий. К тому же Комов был типичным лагерным
бригадиром — "сыном ГУЛага". (Даже в каторжном лагере не побоялся
начальнику на общей поверке: "Почему у нас в лагере — фашистские порядки?")
Наконец, подошло бы для этой главы жизнеописание какого-нибудь
незаурядного (по личным качествам, по твёрдости взглядов) социалиста;
показать его многолетние мытарства по передвижкам Большого Пасьянса.
А может быть и очень бы сюда легла биография какого-нибудь заядлого
эмведиста — Гаранина, или Завенягина, или малоизвестного кого-то.
Но всего этого мне, очевидно, уже не суждено сделать. Обрывая эту книгу в
начале 1967 года *(4), не рассчитываю я больше, что достанется мне
возвратиться к теме Архипелага.
Да уж и довольно, мы с ней — двадцать лет.
[Конец четвёртой части]
1. А если бы девочка в наше время так спорила по основам марксизма?
2. Кто прочел в части 1, гл. 8 речи Крыленко — уже это всё знает.
3. Сам же Лосев в 1920 году за бандитизм и насилия был расстрелян в
Крыму.
4. Нет, кончая годом позже.
Часть пятая. Каторга
"[Сделаем из Сибири каторжной, кандальной — Сибирь советскую,
социалистическую!]"
Сталин
Глава 1. Обречённые
Революция бывает торопливо-великодушна. Она от многого спешит отказаться.
Например, от слова [каторга]. А это — хорошее, тяжёлое слово, это не
какой-нибудь недоносок ДОПР, не скользящее ИТЛ. Слово [каторга] опускается с
судейского помоста как чуть осекшаяся гильотина и еще в зале суда перебивает
осуждённому хребет, перешибает ему всякую надежду. Слово "каторжане" такое
страшное, что другие арестанты, не каторжане, думают между собой: вот уж
где, наверное, палачи! (Это — трусливое и спасительное свойство человека:
представлять себя еще не самым плохим и не в самом плохом положении. На
каторжанах [номера]! — ну, значит, отъявленные! На нас-то с вами не повесят
же!.. Подождите, повесят!)
Сталин очень любил старые слова, он помнил, что на них государства могут
держаться столетиями. Безо всякой пролетарской надобности он приращивал
отрубленные второпях: "офицер", "генерал", директор", "верховный". И через
двадцать шесть лет после того, как Февральская революция отменила каторгу --
Сталин снова её ввёл. Это было в апреле 1943-го года, когда Сталин
почувствовал, что, кажется, воз его вытянул в гору. Первыми гражданскими
плодами сталинградской народной победы оказались: Указ о военизации железных
дорог (мальчишек и баб судить трибуналам) и, через день (17 апреля), — Указ
о введении каторги и виселицы. (Виселица — тоже хорошее древнее
установление, это не какой-нибудь хлопок пистолетом, виселица растягивает
смерть и позволяет в деталях показать её сразу большой толпе). Все следующие
победы пригоняли на каторгу и под виселицу обречённые пополнения — сперва с
Кубани и Дона, потом с левобережной Украины, из-под Курска, Орла, Смоленска.
Вслед за армией шли трибуналы, одних публично вешали тут же, других отсылали
в новосозданные каторжные лагпункты.
Самый первый такой был, очевидно — на 17-й шахте Воркуты (вскоре — и в
Норильске, и в Джезказгане). Цель почти не скрывалась: каторжан предстояло
умертвить. Это откровенная душегубка, но, в традиции ГУЛага, растянутая во
времени — чтоб обречённым мучиться дольше и перед смертью еще поработать.
Их поселили в "палатках" семь метров на двадцать, обычных на севере.
Обшитые досками и обсыпанные опилками, эти палатки становились как бы
лёгкими бараками. В такую палатку полагалось 80 человек, если на вагонках,
100 — если на сплошных нарах. Каторжан селили — по двести.
Но это не было уплотнение! — это было только разумное использование
жилья. Каторжанам установили двухсменный двенадцатичасовой рабочий день без
выходных — поэтому всегда сотня была на работе, а сотня в бараке.
На работе их оцеплял конвой с собаками, их били, кому не лень, и
подбодряли автоматами. По пути в зону могли по прихоти полоснуть их строй
автоматной очередью — и никто не спрашивал с солдат за погибших. Изморенную
колонну каторжан легко было издали отличить от простой арестантской — так
потерянно, с трудом таким они брели.
Полнопротяжно отмерялись их двенадцать рабочих часов. (На ручном
долблении бутового камня под полярными норильскими вьюгами они получали за
полсуток — один раз 10 минут обогревалки.) И как можно несуразнее
использовались двенадцать часов их отдыха. За счёт этих двенадцати часов их
вели из зоны в зону, строили, обыскивали. В жилой зоне их тотчас вводили в
никогда не проветриваемую палатку — барак без окон — и запирали там. В
зиму густел там смрадный, влажный, кислый воздух, которого и двух минут не
мог выдержать непривыкший человек. Жилая зона была доступна каторжанам еще
менее, чем рабочая. Ни в уборную, ни в столовую, ни в санчасть они не
допускались никогда. На всё была или параша, или кормушка. Вот какой
проступила сталинская каторга 1943-44-го годов: соединением худшего, что
есть в лагере, с худшим, что есть в тюрьме. *(1)
На 12 часов их [отдыха] еще приходилась утренняя и вечерняя проверка
каторжан — проверка не просто счетом поголовья, как у зэков, но
обстоятельная, поименная перекличка, при которой каждый из ста каторжан
дважды в сутки должен был без запинки огласить свой [номер], свою постылую
фамилию, имя, отчество, год и место рождения, статьи, срок, кем осужден и
конец срока; а остальные девяносто девять должны были дважды в сутки все это
слушать и терзаться. На эти же двенадцать часов приходились и две раздачи
пищи: через кормушку раздавались миски и через кормушку собирались. Никому
из каторжан не разрешалось работать на кухне, никому — разносить бачки с
пищей. Вся обслуга была — из блатных, и чем наглее, чем беспощаднее они
обворовывали проклятых каторжан — тем лучше жили сами, и тем больше были
довольны каторжные хозяева — здесь, как всегда за счёт Пятьдесят Восьмой,
совпадали интересы НКВД и блатарей.
Но так как ведомости не должны были сохранить для истории, что каторжан
морили еще и голодом, — то по ведомостям им полагались жалкие, а тут еще
трижды разворованные добавки "горняцких" и "премблюд". И все это долгой
процедурой совершалось через кормушку — с выкликом фамилий, с обменом мисок
на талоны. И когда можно было бы наконец свалиться на нары и заснуть --
отпадала опять кормушка, и опять выкликались фамилии, и начиналась выдача
тех же талонов на следующий день (простые зэки не возились с талонами, их
получал и сдавал на кухню бригадир).
Так от двенадцати часов камерного досуга едва-едва оставались четыре
покойных часа для сна.
Еще, конечно, каторжанам не платили никаких денег, они не имели права
получать посылок, ни писем (в их гудящей задурманенной голове должна была
погаснуть бывшая [воля] и ничего на земле не остаться в неразличимой
полярной ночи, кроме труда и этого барака).
От того всего каторжане хорошо подавались и умирали быстро.
Первый воркутинский [алфавит] (28 букв, при каждой литере нумерация от
единицы до тысячи) — 28 тысяч первых воркутинских каторжан — все ушли под
землю за один год.
Удивимся, что — не за месяц. *(2)
В Норильске на 25-й кобальтовый завод подавали в зону за рудою состав --
и каторжане ложились под поезд, чтобы кончать это всё скорей. Две дюжины
человек с отчаяния убежали в тундру. Их обнаружили с самолетов, расстреляли,
потом убитых сложили у развода.
На воркутской шахте N 2 был женский каторжный лагпункт. Женщины носили
номера на спине и на головных косынках. Они работали на всех подземных
работах и даже, и даже... — перевыполняли план!.. *(3)
Но я уже слышу, как соотечественники и современники гневно кричат мне:
остановитесь! [О ком] вы смеете нам говорить? Да! Их содержали на
истребление, — и правильно! Ведь это — предателей, полицаев, бургомистров!
Так им и надо! Уж вы не жалеете ли их?? (Тогда, как известно, [критика]
выходит за рамки литературы и подлежит [органам].) А женщины там — это же
[немецкие подстилки!] — кричат мне женские голоса. (Я не преувеличил? --
ведь это наши женщины назвали других наших женщин [подстилками]?)
Легче всего мне бы отвечать так,
...Закладка в соц.сетях
