Жанр: Драма
Архипелаг ГУЛАГ (весь)
...а бригада.
Так, на позор наш, мы стали строить тюрьму для себя.
Стояла долгая сухая осень — за весь сентябрь и за половину октября не
выпало ни дождика. Утром бывало тихо, потом поднимался ветер, к полудню
крепчал, к вечеру стихал опять. Иногда этот ветер был постоянен — он дул
тонко, щемяще и особенно давал чувствовать эту щемящую ровную степь,
открывающуюся нам даже с лесов Бура — ни поселок с первыми заводскими
зданиями, ни военный городок конвоя, ни тем более наша еще проволочная зона
не закрывали от нас беспредельности, бесконечности, совершенной ровности и
безнадежности этой степи, по которой только первый рядок едва ошкуренных
телефонных столбов пошёл на северо-восток к Павлодару. Иногда ветер вдруг
брался крутой, за час надувал холоду из Сибири, заставлял натянуть
телогрейки и еще бил и бил в лицо крупным песком и мелкими камушками,
которые мёл по степи. Да уж не обойтись, проще повторить стихотворение,
которое я написал в те дни на кладке БУРа.
КАМЕНЩИК.
Вот — я каменщик. Как у поэта сложено,
Я из камня дикого кладу тюрьму.
Но вокруг — не город. Зона. Огорожено.
В чистом небе коршун реет настороженно.
Ветер по степи!!. И нет в степи прохожего,
Чтоб спросить меня: кладу — [кому?]
Стерегут колючкою, псами, пулемётами -Мало! Им еще в тюрьме нужна
тюрьма...
Мастерок в руке. Размеренно работаю,
И влечёт работа по себе сама.
Был майор. Стена не так [развязана].
Первых посадить нас обещал.
Только ль это! Слово вольно сказано.
На тюремном деле — галочка проказою,
Что-нибудь фигурной скобкой сообща.
Вперекличь дробят и тешут молотки проворные.
За стеной стена растет, меж стенами стена...
Шутим, закурив у ящика растворного,
Ждем на ужин — хлеба, [каш] добавка вздорного -А с лесов, меж камня --
камер ямы чёрные,
Чьих-то близких мук немая глубина.
И всего-то нить у них одна — автомобильная
Да с гуденьем проводов недавние столбы...
Боже мой! Какие мы бессильные!
Боже мой! Какие мы рабы!
Рабы! Не потому даже, что, боясь угроз майора Максименко, клали камни
вперехлест и цементу честно, чтобы нельзя было легко эту стену разрушить
будущим узникам. А потому что, действительно, хотя мы не выполняли и ста
процентов нормы — бригаде, клавшей тюрьму, выписывались [дополнительные], и
мы не швыряли их майору в лицо, а съедали. А товарищ наш Володя Гершуни
сидел в уже отстроенном крыле БУРа. А Иван Спасский, без всяких проступков,
за какую-то неведомую галочку, уже сидел в режимке. И из нас еще многим
предстояло посидеть в этом самом БУРе, в этих самых камерах, которые мы так
аккуратно надёжно выкладывали. И в самое время работы, когда мы быстро
поворачивались с раствором и камнями, вдруг раздались выстрелы в степи.
Скоро к вахте лагеря, близ нас, подъехал воронок (самый настоящий,
городской, он состоял в штате конвойной части, только на боках не было
расписано для сусликов "Пейте советское шампанское!"). Из воронка вытолкнули
четверых — избитых, окровавленных; двое спотыкались, одного тянули; только
первый, Иван Воробьев, шёл гордо и зло.
Так провели беглецов под нашими ногами, под нашими подмостьями — и
завели в правое, уже готовое крыло БУРа.
А мы — клали камни...
Побег! Что' за отчаянная смелость! — не имея гражданской одежды, не имея
еды, с пустыми руками — пройти зону под выстрелами — и бежать — в
открытую безводную бесконечную голую степь! Это даже не замысел — это
вызов, это гордый способ самоубийства. И вот на какое сопротивление только и
способны самые сильные и смелые из нас!
А мы... кладём камни.
И обсуждаем. Это — уже второй побег за месяц. Первый тоже не удался, но
тот был глуповатый. Василий Брюхин (прозванный "Блюхер"), инженер Мутьянов и
еще один бывший польский офицер выкопали в мехмастерских под комнатой, где
работали, яму в один кубометр, с запасом еды засели туда и перекрылись. Они
наивно рассчитывали, что вечером, как обычно, с рабочей зоны снимут охрану,
они вылезут и пойдут. Но ведь на съёме не досчитались троих, а проволока
вокруг вся цела — и оставили охрану на несколько суток. За это время
наверху ходили люди приводили собаку — и скрывшиеся подносили ватку с
бензином к щели, отбивая собаке нюх. Трое суток они сидели не разговаривая,
не шевелясь, с руками и ногами переплетёнными, скорченными, потому что в
одном кубометре трое — наконец, не выдержали и вышли.
Приходят в зону бригады и рассказывают, как бежала группа Воробьева:
рвала зону грузовиком.
Еще неделя. Мы кладём камни. Уже очень ясно вырисовывается второе крыло
БУРа — вот будут уютные карцерочки, вот одиночки, вот тамбурочки, уже
нагородили мы в малом объеме множество камня, а его всё везут и везут с
карьера: камень даровой, руки даровые там и здесь, только цемент
государственный.
Проходит неделя, достаточное время четырём тысячам экибастузцев
помыслить, что побег — безумие, что он не дает ничего. И — в такой же
солнечный день опять гремят выстрелы в степи — побег!!! Да это эпидемия
какая-то: снова мчится конвойный воронок — и привозят двоих (третий убит на
месте). Этих двоих — Батанова и совсем какого-то маленького, молодого, --
окровавленных проводят мимо нас, под нашими подмостями, в готовое крыло,
чтобы там бить их еще, и раздетыми бросить на каменный пол и не давать им ни
есть, ни пить. Что испытываешь ты, раб, глядя вот на этих, искромсанных и
гордых? Неужели подленькую радость, что это не меня поймали, не меня избили,
не меня обрекли?
"Скорей, скорей кончать надо левое крыло!" — кричит нам пузатый майор
Максименко.
Мы — кладём. Нам будет вечером дополнительная каша.
Носит раствор кавторанг Бурковский. Всё, что строится — всё на пользу
Родины.
Вечером рассказывают: и Батанов тоже бежал на рывок на машине.
Подстрелили машину.
Но теперь-то поняли вы, рабы, что бежать — это самоубийство, бежать
никому не удастся дальше одного километра, что доля ваша — работать и
умереть?!
Дней пять не прошло, и никаких выстрелов никто не слышал — но будто небо
всё металлическое и в него грохают огромным ломом — такая новость: побег!!
опять побег!!! И на этот раз удачный!
Побег в воскресенье 17 сентября сработан так чисто, что проходит
благополучно вечерняя проверка — и всё сошлось у вертухаев. Только утром
18-го что-то начинает не получаться у них — и вот отменяется развод и
устраивают всеобщую проверку. Несколько общих проверок на линейке, потом
проверки по баракам, потом проверки по бригадам, потом перекличка по
формулярам — ведь [считать] только деньги у кассы умеют псы. Всё время
результат у них разный! До сих пор не знают, [сколько] же бежало? [кто]
именно? когда? куда? на чем?
Уже к вечеру и понедельник, а нас не кормят обедом (поваров с кухни тоже
пригнали на линейку, считать!) — но мы ничуть не в обиде, мы рады-то как!
Всякий удачный побег — это великая радость для арестантов! Как бы ни зверел
после этого конвой, как бы ни ужесточался режим, но мы ничуть не в обиде, мы
рады-то как! Всякий удачный вас, господа псы! Мы-то вот убежали! (И, глядя в
глаза начальству, мы все затаённо думаем: хоть бы не поймали! хоть бы не
поймали!)
К тому ж — и на работу не вывели, и понедельник прошел для нас как
второй выходной. (Хорошо, что ребята [дёрнули] не в субботу! Учли, что
нельзя нам воскресенья портить!)
Но — кто ж они? кто ж они?
В понедельник разносится: это — Георгий Тэнно с Колькой Жданком.
Мы кладём тюрьму выше. Мы уже сделали наддверные перемычки, мы уже
замкнули сверху маленькие оконца, мы уже оставляем гнёзда для стропил.
Три дня с побега. Семь. Десять. Пятнадцать.
Нет известий!
Бежали!!
1. Я и дальше буду звать её БУР, как говорили у нас, по привычке ИТЛ,
хотя это не совсем верно — это была именно лагерная тюрьма.
2. Эта фотография (фото 3) и та, что в начале книги — сделаны уже в
ссылке, но и телогрейка, и номера — живые, лагерные и приемы — именно те.
Весь Экибастуз я проходил с номером Щ-232, в последние же месяцы приказали
мне сменить на Щ-262. Эти номера я и вывез тайно из Экибастуза, храню и
сейчас.
3. Дорошевич [[удивился]] на Сахалине, что арестанты снимают шапку перед
начальником тюрьмы. А мы обязаны были снимать при встрече каждого рядового
надзирателя.
4. В Спасске в 1949-м что-то однако хрустнуло. Бригадиров созвали к
"штабу" и велели сложить дубинки. Предложено впредь обходиться без них.
5. Этот доктор Колесников был из числа "экспертов", незадолго до того
подписавших лживые выводы Катынской комиссии (то есть, что не мы убивали там
польских офицеров). За это и посажен он был сюда справедливым Провидением. А
за что властью? Чтоб не проболтался Мавр, дальше стал ненужен.
6. По закону 1886 года работы, вредно действующие на здоровье, не
разрешалось [[даже по выбору]] самих арестантов.
7. Я предвижу волнение читателя и спешу его заверить: все эти Чечев, и
Мишин, и Воробьев, и надзиратель Новгородов живут хорошо; Чечев — в
Караганде, генерал в отставке. Никто из них не был судим и не будет. А за
что их судить? Ведь они [[просто выполняли приказ]]. Нельзя же их сравнить с
нацистами, которые просто выполняли приказ. А если они делали что' [[сверх]]
приказа — так ведь от чистоты идеологии, с полной искренностью, просто по
неведению, что Берия, "верный соратник великого Сталина" — также и агент
международного империализма.
Глава 4. Почему терпели?
Среди моих читателей есть такой образованный Историк-Марксист. Долистав в
своём мягком креслице до этого места, как мы БУР строили, он снимает очки и
похлопывает по странице чем-то плоскеньким, вроде линеечки, и покивывает:
— Вот-вот. Этому я поверю. А то еще ветерок какой-то революции, черти
собачьи! Никакой революции у вас быть не могло, потому что для этого нужна
историческая закономерность. А вас вот отобрали несколько тысяч так
называемых "политических" — и что же? Лишенные человеческого вида,
достоинства, семьи, свободы, одежды, еды — что же вы? Отчего ж вы не
восстали?
— Мы — пайку вырабатывали. Вот — тюрьму строили.
— Это — хорошо. Строить вы и должны были! Это — на пользу народу. Это
— единственно-верное решение. Но не называйте же себя революционерами,
голубчики! Для революции надо быть связанным с единственно-передовым
классом...
— Но ведь мы теперь и были все — рабочие?..
— Эт-то никакой роли не играет. Это — объективная придирка. Что такое
за-ко-но-мер-ность, вы представляете?
Да как будто представляю. Честное слово, представляю. Я представляю, что
если многомиллионные лагеря стоят сорок лет — так вот это и есть
историческая закономерность. Здесь слишком много миллионов и слишком много
лет, чтобы это можно было объяснить капризом Сталина, хитростью Берии,
доверчивостью и наивностью руководящей партии, непрерывно освещённой светом
Передового Учения. Но [этой] закономерностью я уж не буду корить моего
оппонента. Он мило улыбнётся мне и скажет, что мы в данном случае не об этом
говорим, я в сторону ухожу.
А он видит, что я смешался, плохо представляю себе закономерность, и
поясняет:
— Революционеры вот взяли и смели царизм метлой. Очень просто. А
пропробовал бы царь Николка вот так зажать своих революционеров! А
пропробовал бы он навесить на них номера! А попробовал бы...
— Верно. Он — не пробовал. Он не пробовал, и только потому уцелели те,
кто попробовал после него.
— Да и [не мог] он пробовать! Не мог!
Пожалуй тоже верно: не не хотел — не мог.
По принятой кадетской (уж не говорю — социалистической) интерпретации,
вся русская история есть череда тираний. Тирания московских князей. Пять
столетий отечественной деспотии восточного образца и укоренившегося
искреннего рабства. (Ни — Земских Соборов, ни — сельского мiра, ни
вольного казачества или северного крестьянства.) Иван ли Грозный, Алексей
Тишайший, Петр Крутой или Екатерина Бархатная — вплоть до Крымской войны
все цари знали одно: [давить]. Давить своих подданных как жуков, как
гусениц. Ссыльно-каторжный? Так ему откровенно на тело ставили клеймо
печаткою из игл "СК" и приковывали к тачке. Гнул подданных строй, безотказно
был крепок. Бунты и восстания раздавливались неизменно...
Но! но! Раздавливались, да со скидкой! Раздавливались — это не в нашем
техническом смысле. С наполеоновской войны (с возвращения из Европы)
начиная, прошёл по русскому обществу первый-первый ветерок. И уже его было
достаточно, чтобы царь должен был с ним считаться. Например, [солдаты],
стоявшие в декабристском каре, — в петлю ни один не попал? не расстрелян ни
один? А у [нас] бы хоть один в живых остался? Ни Пушкина, ни Лермонтова
нельзя было уже просто посадить на [десятку], — и надо было искать приемы
косвенные. "Где бы ты был 14-го декабря в Петербурге?" — спросил Николай I
Пушкина. Пушкин ответил искренне: "На Сенатской." И был за это... отпущен
домой! А между тем мы, испытавшие машинно-судебную систему на своей шкуре,
да и наши друзья-прокуроры, прекрасно понимаем, чего стоил ответ Пушкина:
статья 58, пункт 2, вооружённое восстание, а в самом мягком случае через
статью 19-ю (намерение) — и если не расстрел, то уж никак не меньше
[десятки]. И Пушкины получали в зубы свои сроки, ехали в лагеря и умирали (а
Гумилеву и до лагеря ехать не пришлось, разочлись в подвале).
Крымская война — изо всех войн счастливейшая для России! — принесла не
только освобождение крестьян и александровские реформы! — одновременно с
ними родилась в России величайшая из сил — [общественное мнение]!
Еще по внешности гноилась и даже расширялась сибирская каторга, как будто
налаживались пересыльные тюрьмы, гнались этапы, заседали суды. Но что это?
— заседали-заседали, а Вера Засулич, стрелявшая в начальника столичной
полиции (!) — оправдана??..
[Семь] раз покушались на самого Александра II (Каракозов; *(1) Соловьёв;
близ Александровска; под Курском; взрыв Халтурина; мина Тетерки;
Гриневицкий). Александр 11 с испуганными глазами ходил (кстати, без охраны)
по Петербургу, "как зверь, которого травят" (свидетельства Льва Толстого, он
встретил царя на частной лестнице). *(2) И что же? — разорил и сослал он
пол-Петербурга, как было после Кирова? Что вы, это и в голову не могло
придти. Применил профилактический массовый террор? Сплошной террор, как в
1918 году? Взял [заложников]? Такого и понятия не было. Посадил
[сомнительных]? Да как это можно?!.. Тысячи казнил? Казнили — пять человек.
Не осудили за это время и трехсот. (А если бы [одно] такое покушение было на
Сталина — во сколько миллионов душ оно бы нам обошлось?)
В 1891 году, пишет большевик Ольминский, он был во всех Крестах --
[единственный политический]. Переехав в Москву, опять же был единственный и
в Таганке. Только в Бутырках перед этапом собралось их несколько человек!..
С каждым годом просвещения и свободной литературы невидимое, но страшное
царям общественное мнение росло, а цари не удерживали уже ни поводьев, ни
гривы, и Николаю II досталось держаться за круп и за хвост.
Правда, по засасывающей инерции династии он не понимал требований века и
не имел мужества для действия. В век аэропланов и электричества он всё еще
не имел общественного сознания, он всё еще понимал Россию как свою богатую и
разнообразную вотчину — для взимания поборов, выращивания жеребцов, для
мобилизации солдат, чтоб иногда повоевать с державным братом Гогенцоллерном.
Но у него и всех его правящих уже не было и решимости бороться за свою
власть. Они уже не давили, а только слегка придавливали и отпускали. Они всё
озирались и прислушивались — а что скажет общественное мнение? Они
преследовали революционеров ровно настолько, чтобы сознакомить их в тюрьмах,
закалить, создать ореол вокруг их голов. Мы-то теперь, имея подлинную
линейку для измерения масштабов, можем смело утверждать, что царское
правительство не преследовало, а бережно [лелеяло] революционеров, себе на
погибель. Нерешительность, половинчатость, слабость царского правительства
ясно видны всякому, кто испытал на себе судебную систему [безотказную].
Просмотрим хотя бы хорошо известную всем биографию Ленина. Весной 1887
года его родной брат казнён за покушение на Александра III. *(3) Как и брат
Каракозова — брат цареубийцы. И что ж? В том же году осенью Владимир
Ульянов поступает в Казанский Императорский Университет, да еще — на
юридическое отделение! Это — не удивительно?
Правда, в том же учебном году Владимира Ульянова исключают из
Университета. Но исключают — за организацию противоправительственной
студенческой сходки. Значит, младший брат цареубийцы подбивает студентов к
неповиновению? Что' бы он получил у нас? Да безусловно расстрел! (а
остальным по двадцать пять и по десять!) А его исключают из Университета.
Какая жестокость! Да еще и ссылают... Сахалин? *(4) Нет, в семейное поместье
Кокушкино, куда он на лето всё равно едет. Он хочет работать — ему дают
возможность... валить лес в тайге? Нет, заниматься юридической практикой в
Самаре, при этом участвовать в нелегальных кружках. После этого — сдать
экстерном за Петербургский университет. (А как же с анкетами? Куда же
смотрит спецчасть?)
И вот через несколько лет этот самый молодой революционер арестован на
том, что создал в столице "Союз борьбы за освобождение" — не меньше!
неоднократно держал к рабочим "возмутительные" речи, писал листовки. Его
пытали, морили? Нет, ему создали режим, содействующий умственной работе. В
петербургской следственной тюрьме, где он просидел год и куда передавали ему
десятки нужных книг, он написал бо'льшую часть "Развития капитализма в
России", а кроме того пересылал — легально, через прокуратуру! --
"Экономические этюды" в марксистский журнал "Новое слов". В тюрьме он
получал платный обед по заказанной диете, молоко, минеральную воду из
аптеки, три раза в неделю домашние передачи. (Как и Троцкий в Петропавловске
мог переносить на бумагу первый проект теории перманентной революции.)
Но потом-то его расстреляли по приговору тройки? Нет, даже тюрьмы не
дали, сослали. В Якутию, на всю жизнь?? Нет, в благодатный Минусинский край,
и на три года. Его везут туда в наручниках? в вагон-заке? О, нет! Он едет
как вольный, он три дня беспрепятственно ходит еще по Петербургу, потом и по
Москве, ему же надо оставить конспиративные инструкции, установить связи,
провести совещание остающихся революционеров. Ему разрешено и в ссылку ехать
за собственный счёт — это значит, вместе с вольными пассажирами, ни одного
этапа, ни одной пересыльной тюрьмы ни по пути в Сибирь, ни на обратной
конечно дороге, Ленин не изведал никогда. Потом в Красноярске ему еще надо
поработать в библиотеке два месяца, чтобы закончить "Развитие капитализма",
и книга эта, написанная ссыльным, появляется в печати безо всякого
затруднения со стороны цензуры (ну-ка, возьмите на нашу мерку)! Но на какие
же средства он живёт в далеком селе, ведь он не найдёт себе работы? А он
попросил казённое содержание, ему платят выше потребностей. Нельзя было
создать условий лучших, чем Ленину в его единственной ссылке. При
исключительной дешевизне здоровая пища, изобилие мяса (баран на неделю),
молока, овощей, неограниченное удовольствие охоты (недоволен своей собакой,
ему всерьёз собираются прислать собаку из Петербурга, кусают на охоте комары
— заказывает лайковые перчатки), излечился от желудочных и других болезней
юности, быстро располнел. Никаких обязанностей, службы, повинностей, да даже
и женщины его не напрягаются: за 2 рубля с полтиной в месяц 15-летняя
крестьянская девочка выполняла их семье всю чёрную работу. Ленин не нуждался
ни в каком литературном заработке, отказывался от петербургских предложений
взять платную литературную работу — печатал и писал только то, что могло
ему создать литературное имя.
Он отбыл ссылку (мог бы и "убежать" без затруднения, из осмотрительности
не стал). Ему автоматически продлили? сделали вечную? Зачем же, это было бы
противозаконно. Ему разрешено жить во Пскове, только ехать в столицу нельзя.
Но он едет в Ригу, Смоленск. За ним не следят. Тогда со своим другом
(Мартовым) он везёт корзину нелегальной литературы в столицу — и везёт
прямо через Царское Село, где особенно сильный контроль (это они с Мартовым
перемудрили). В Петербурге его берут. Правда, корзины при нём уже нет, есть
непроявленное химическое письмо Плеханову, где весь план создания "Искры" --
но такими хлопотами жандармы себя не утруждают: три недели арестованный — в
камере, а письмо — в их руках и остается непроявленным.
И как же кончается вся эта самовольная отлучка из Пскова? Двадцатью
годами каторги, как у нас? Нет, этими тремя неделями ареста! После чего его
и вовсе уже отпускают — поездить по России, подготовить центры
распространения "Искры", потом — и за границу, налаживать само издание
("полиция не видит препятствий" выдать ему заграничный паспорт)!
Да что там! Он и из эмиграции пришлёт в Россию в энциклопедию ("Гранат")
статью о Марксе! и здесь она будет напечатана. *(5) Да и не она одна!
Наконец, он ведёт подрывную работу из австрийского местечка близ самой
русской границы — и не посылают же секретных молодцов — выкрасть его и
привезти живьём. А ничего бы не стоило.
Вот так можно проследить слабость и нерешительность царских преследований
на любом крупном социал-демократе (а на Сталине бы — особенно, но там
вкрадываются дополнительные подозрения). Вот у Каменева при обыске в Москве
в 1904 г. отобрана "компрометирующая переписка". На допросе он отказывается
от объяснений. И всё. И высылается... по месту жительства родителей.
Правда, эсеров преследовали значительно круче. Но как — круче? Разве мал
был криминал у Гершуни (арестованного в 1903)? у Савинкова (в 1906)? Они
руководили убийствами крупнейших лиц империи. Но — не казнили их. А потом
попустили сбежать Марию Спиридонову, в упор ухлопавшую генерала
Луженовского, усмирителя крестьянского тамбовского восстания, — тоже
казнить не решились, послали на каторгу. *(6) А ну бы в 1921 г. у нас
подавителя тамбовского (же!) крестьянского восстания застрелила
семнадцатилетняя гимназистка! — сколько бы тысяч гимназистов и
интеллигентов тут же было бы без суда расстреляно в волне "ответного"
красного террора?
За мятеж во флоте (в Свеаборге) — расстрелы? Нет, ссылка.
А как наказывали студентов (за большую демонстрацию в Петербурге в 1901
году), вспоминает Иванов-Разумник: в петербургской тюрьме — как
студенческий пикник: хохот, хоровые песни, свободное хождение из камеры в
камеру. Иванов-Разумник даже имел наглость проситься у начальника тюрьмы
сходить на спектакль гастролирующего Художественного Театра — билет
пропадал! А потом ему присудили "ссылку" — по его выбору в Симферополь, и
он с рюкзаком бродил по всему Крыму.
Ариадна Тыркова о том же времени пишет: "Мы были подследственные, и режим
был не строгий". Жандармские офицеры предлагали им обеды из лучшего
ресторана Додона. По свидетельству неутомимо-допытчивого Бурцева
"петербургские тюрьмы были много человечнее европейских".
Леонида Андреева за написание призыва к московским рабочим поднять
вооружённое (!) восстание для свержения (!) самодержавия... держали в камере
целых 15 суток! (ему и самому казалось, что — мало, и он добавлял три
недели). Вот записи из его дневника тех дней: *(7)
"Одиночка! Ничего, не так скверно. Устраиваю постель, придвигаю табурет,
лампу, кладу папиросы, грушу... Читаю, ем грушу — совсем как дома... И
весело. Именно весело." — "Милостивый государь! А, милостивый государь!" --
зовет его в кормушку надзиратель. Много книг. Записки из соседних камер.
В общем, Андреев признал, что в смысле помещения и питания жизнь в камере
была у него лучше, чем та, которую он вёл студентом.
В это время Горький в Трубецком бастионе написал "Дети солнца".
Большевистская верхушка издала о себе довольно бесстыдную саморекламу под
видом 41-го тома энциклопедии "Гранат" — "Деятели СССР и Октябрьской
Революции. — Автобиографии и биографии." Какую из них ни читай, поразишься,
сравнимо с нашими мерками, насколько безнаказанно сходила им их
революционная работа. И, в частности, насколько благоприятные были условия
их тюремных заключений. Вот Красин: "Сиденье в Таганке всегда вспоминал с
большим удовольствием. После первых же допросов жандармы оставили его в
покое (да почему же? — А. С.), и он посвятил весь свой невольный досуг
самой упорной работе: изучил немецкий язык, прочёл в оригинале почти все
сочинения Шиллера и Гёте, познакомился с Шопенгауэром и Кантом,
проштудировал логику Милля, психологию Бундта..." и т.д. Для ссылки --
Красин избирает Иркутск, то есть, столицу Сибири, самый культурный город её.
Радек в Варшавской тюрьме, 1906 г.: "сел на полгода, провел их
великолепно, изучая русский язык, читая Ленина, Плеханова, Маркса, в тюрьме
написал первую статью (о профдвижении)... и был ужасно горд, когда получил
(сидя в тюрьме) номер ж
...Закладка в соц.сетях
