Жанр: Драма
Архипелаг ГУЛАГ (весь)
... мать??? — так
нечего от вас ждать, значит — бежим!!
Или — смерть. Но разве смерть хуже, чем четверть столетия рабства? Да
одну стрижку наголо после суда — простая стрижка, кому она досаждала? --
Тэнно переживает как оскорбление, как плевок в лицо.
Теперь искать союзников. И изучать истории других побегов. Тэнно в этом
мире новичок. Неужели же никто никогда не бежал?
Сколько раз мы все проходили за надзирателем эти железные переборки,
рассекающие бутырские коридоры, — многие ли из нас заметили то, что Тэнно
видит сразу: что в дверях — запоры двойные, надзиратель же отпирает только
один, и переборка подаётся. А второй запор, значит пока бездействует: это
три стержня, которые могут высунуться из стены и войти в железную дверь.
В камере кто чего, а Тэнно ищет — рассказов о побегах и участников их.
Находится даже такой, кто был в заварушке с этими тремя стержнями — Мануель
Гарсиа. Это случилось несколькими месяцами раньше. Заключенные одной камеры
вышли на оправку, схватили надзирателя (против устава, он был один, ведь
годами же ничего не случается, они привыкли к покорности!), раздели его,
связали, оставили в уборной, один арестант надел его форму. Ребята взяли
ключи, побежали открывать все камеры коридора (а в этом же коридоре были и
смертники, тем это было очень кстати!). Начался вой, восторги, призывы идти
освобождать другие коридоры и взять в руки всю тюрьму. Забыли осторожность!
Вместо того, чтобы тихо приготовиться по камерам к выбегу, а по коридору
дать ходить только одетому в надзирателя — вывалили массой в коридор и
шумели. На шум посмотрел в глазок переборки (они там в обе стороны устроены)
надзиратель из соседнего коридора — и нажал кнопку тревоги. По этой тревоге
с центрального поста перекрываются все вторые замки переборок, и нет к ним
ключей в надзирательских связках. Мятежный коридор был отъединен. Вызвали
множество охраны; став шпалерами, пропускали всех мятежников по одному и
избивали; нашли зачинщиков и их увели. А им уже было по [четвертаку].
Повторили срок? Расстреляли?
Этап в лагерь. Известная арестантам "сторожка" на Казанском вокзале --
отступя, конечно, от людных мест. Сюда привозят на воронках, здесь загружают
"вагон-заки" перед тем, как цеплять их к поездам. Напряжённые конвоиры с
обеих сторон рядками. Рвущиеся к горлу собаки. Команда: "Конвой — к бою!"
— и смертный лязг затворов. Тут не шутят. Так, с собаками, ведут и по
путям. Побежать? Собака догонит.
(Но у беглеца убеждённого, всегда перебрасываемого за побеги из лагеря в
лагерь, из тюрьмы в тюрьму, еще много будет этих вокзалов и конвоирования по
путям. Будут водить и без собак. Притвориться хромым, больным, еле
волочиться, еле вытягивать за собой [сидор] и бушлат, конвой будет
спокойнее. И если много будет составов на путях — то между ними как можно
петлять! Итак: бросить вещи, наклониться и рвануть под вагоны! Но когда ты
уже наклонишься, ты увидишь там, за составом, сапоги шагающего запасного
конвоира... Всё предусмотрено. И остается тебе сделать вид, что ты падал от
слабости и потому обронил вещи. — Вот если б счастье такое — быстро шёл бы
рядом проходной поезд! Перед самым паровозом перебежать — никакой конвоир
не побежит! ты рискуешь из-за свободы, а он? — и пока поезд промчится, тебя
нет! Но для этого нужно двойное счастье: вовремя поезд и вынести ноги из-под
колёс.)
С Куйбышевской пересылки открытыми грузовиками на вокзал — собирают
большой [красный] этап. На пересылке, от местного воришки, "уважающего
беглецов", Тэнно получает два местных адреса, куда можно прийти за первой
поддержкой. С двумя охотниками бежать он делится этими адресами и
договаривается: всем троим стараться сесть в задний ряд, и когда машина
снизит скорость на повороте (а бока Тэнно незря уже ехали сюда с вокзала в
тёмном воронке, они отметили этот поворот, хотя глазами он его не узнает) --
разом прыгать всем троим! — вправо, влево и назад! — мимо конвоиров, даже
свалив их! Будут стрелять, но всех трёх не застрелят. Да еще будут ли? --
ведь на улицах народ. Погонятся? — нет, нельзя бросить остальных в машине.
Значит, будут кричать, стрелять в воздух. Задержать может вот кто: народ,
наш советский народ, прохожие. Напугать их, будто нож в руке! (Ножа нет.)
Трое маневрируют на шмоне и выжидают так, чтоб не сесть в машину раньше
сумерок, чтобы сесть в последнюю машину. Приходит и последняя, но... не
трехтонка с низкими бортами, как все предыдущие, а студебекер с высокими.
Даже Тэнно, севши, — макушкой ниже борта. Студебекер идёт быстро. Поворот!
Тэнно оглянулся на соратников — на лицах страх. Нет, они не прыгнут. Нет,
это не убеждённые беглецы. (Но стал ли уже убеждённым ты сам?..)
В темноте, с фонарями, под смешанный лай, рев, ругань и лязганье --
посадка в телячьи вагоны. Тут Тэнно изменяет себе — он не успевает оглядеть
снаружи своего вагона (а убеждённый беглец должен видеть всё вовремя, ничего
не разрешается ему пропустить!).
На остановках тревожно простукивают вагоны молотками. Они простукивают
каждую доску. Значит, боятся они — чего? [Распиливания] доски. Значит --
надо пилить!
Нашёлся (у воров) и маленький кусок отточенной ножовки. Решили резать
торцевую доску под нижними нарами. А когда поезд будет замедляться --
вываливаться в пролом, падать на рельсы, пролежать, пока поезд пройдёт.
Правда, знатоки говорят, что в конце телячьего арестантского поезда бывает
[драга] — металлический скребок, его зубья идут низко над шпалами, они
захватывают тело беглеца, волочат его по шпалам, и беглец умирает так.
Всю ночь, залезая по очереди под нары, держа тряпкой эту пилочку в
несколько сантиметров, режут доску стены. Трудно. Всё же сделан первый
прорез. Доска начинает немного ходить. Отклонив её, они уже утром видят за
загоном белые неоструганные доски. Откуда белые? Вот что: значит к их вагону
пристроена дополнительная конвойная площадка. Тут, над прорезом, стоит
часовой. Доску выпиливать нельзя.
Побеги узников, как и всякая человеческая деятельность, имеют свою
историю, имеют свою теорию. Неплохо знать их, прежде чем браться самому.
История — это побеги уже бывшие. Об их технологии оперчекистская часть
не издаёт популярных брошюр, она копит опыт для себя. Историю ты можешь
узнать от других беглецов, пойманных. Очень дорог их опыт — кровяной,
страдательный, едва не стоивший жизни. Но подробно, шаг за шагом,
расспрашивать о побегах одного беглеца, и третьего, и пятого — это не
невинная шутка, это очень опасно. Это не намного безопаснее, чем спрашивать:
кто знает, через кого вступить в подпольную организацию? Ваши долгие
рассказы могут слушать и стукачи. А главное — сами рассказчики, когда
истязали их после побега, и выбор был — смерть или жизнь — могли дрогнуть,
завербоваться, и теперь уже быть приманкой, а не единомышленниками. Одна из
главных задач [кумовьёв] — определить заранее, кто симпатизирует побегам,
кто интересуется ими — и, опережая затаённого беглеца, сделать пометку в
его формуляре, и уже он в режимной бригаде, и бежать ему много трудней.
Но от тюрьмы к тюрьме, от лагеря к лагерю Тэнно жарко расспрашивает
беглецов. Он совершает побеги, его ловят, а в лагерных тюрьмах он и сидит
как раз с беглецами, там-то их и расспрашивать. (Не без ошибок. Степан**,
героический беглец, продаёт его кенгирскому оперу Беляеву, и тот повторяет
Тэнно все его расспросы.)
А теория побегов — она очень простая: как сумеешь. Убежал — значит,
знаешь теорию. Пойман — значит, еще не овладел. А букварные начала такие:
бежать можно с объектов и бежать можно из жилой зоны. С объектов легче: их
много, и не так устоялась там охрана, и у беглеца бывает там инструмент.
Бежать можно одному — это трудней, но никто не продаст. Бежать можно
нескольким, это легче, но всё зависит, на подбор вы друг ко другу или нет.
Еще есть положение в теории: надо географию так знать, чтобы карта горела
перед глазами. А в лагере карты не увидишь. (Кстати, воры совсем не знают
географии, севером считают ту пересылку, где было прошлый раз холодно.) Есть
еще положение: надо знать народ, среди которого ляжет побег. И такое
методическое указание: ты должен постоянно готовить побег [по плану], но в
любую минуту быть готовым и бежать совсем иначе — [по случаю].
Вот, например, что такое — по случаю. Как-то в Кенгире всю режимку
вывели из тюрьмы — делать саман. Внезапно налетел пыльный буран, какой
бывает в Казахстане: всё темнеет, солнце скрывается, горстями пыли и мелкого
камня больно бьёт в лицо, так что нельзя держать открытыми глаз. Никто не
был готов бежать так внезапно, а Николай Крыков подбежал к зоне, бросил на
проволоку телогрейку, перелез, весь исцарапавшись, за зону и скрылся. Буря
прошла. По телогрейке на проволоке поняли, что — убежал. Послали погоню на
лошадях: на поводках у всадников собаки. Но холодная буря начисто смела все
следы. Крыков пересидел погоню в куче мусора. Однако на другой день надо ж
было идти! И машины, разосланные по степи, поймали его.
Первый лагерь Тэнно был — Новорудное, близ Джезказгана. Вот — то
главное место, где обрекают тебя погибнуть. Именно отсюда ты должен и
бежать! Вокруг — пустыня, где в солончаках и барханах, где — скрепленная
дёрном или верблюжьей колючкой. Местами кочуют по этой степи казахи со
стадами, местами нет никого. Рек нет, набрести на колодец — почти
невозможно. Лучшее время для побегов — апрель и май, кое-где еще держаться
озерки от таяния. Но это отлично знают и охранники. В это время устрожается
обыск выходящих на работу, и не дают с собой вынести ни лишнего куска, ни
лишней тряпицы.
Той осенью, 1949 года, три беглеца — Слободянюк, Базиченко и Кожин --
рискнули рвануть на юг: они думали пойти там вдоль реки Сары-Су и на
Кзыл-Орду. Но река пересохла вся. Их поймали при смерти от жажды.
На опыте их Тэнно решил, что осенью не побежит. Он аккуратно ходит в КВЧ
— ведь он не беглец, не бунтарь, он из тех рассудительных заключённых,
которые надеются [исправиться] к концу своего двадцатипятилетнего срока. Он
помогает, чем может, он обещает самодеятельность, акробатику, мнемотехнику,
а пока, перелистав всё, что в КВЧ есть, находит плохонькую карту Казахстана,
не обережённую кумом. Так. Есть старая караванная дорога на Джусалы, триста
пятьдесят километров, по ней может попасться и колодец. И на север к Ишиму
четыреста, здесь возможны луга. А к озеру Балхаш — пятьсот километров
чистой пустыни Бет-Пак-Дала. Но в этом направлении вряд ли погонятся.
Таковы расстояния. Таков выбор...
Что только не протеснится через голову пытливого беглеца! Иногда заезжает
в лагерь ассенизационная машина — цистерна с кишкой. Горловина кишки --
широка, Тэнно вполне мог бы в неё влезть, внутри цистерны — стоять,
согнувшись, и после этого пусть бы шофёр набирал жидких нечистот, только не
до самого верху. Будешь весь в нечистотах, по пути может захлебнуть,
затопить, задушить — но это не кажется Тэнно таким гадким, как рабски
отбывать свой срок. Он проверяет себя: готов ли? Готов. А шофёр? Это
пропускник-краткосрочник, бытовик. Тэнно курит с ним, присматривается. Нет,
это не тот человек. Он не рискнёт своим пропуском, чтобы помочь другому. У
него психология исправительно-трудовых: помогает другому — дурак.
За эту зиму Тэнно составляет и план и подбирает себе четырёх товарищей.
Но пока согласно теории идёт терпеливая подготовка по плану, его один раз
нечаянно выводят на только что открытый объект — каменный карьер. Карьер --
в холмистой местности, из лагеря не виден. Там еще нет ни вышек, ни зоны:
забиты колья, несколько рядков проволоки. В одном месте в проволоке --
перерыв, это "ворота". Шесть конвоиров стоят снаружи зонки, ничем не
приподнятые над землей.
А дальше за ними — апрельская степь в еще свежей зелёной траве, и горят
тюльпаны, тюльпаны! Не может сердце беглеца вынести этих тюльпанов и
апрельского воздуха! Может быть, это и есть Случай?.. Пока ты не на
подозрении, пока ты еще не в режимке — теперь-то и бежать!
За это время Тэнно уже многих узнал в лагере и сейчас быстро сбивает
звено из четверых: Миша Хайдаров (был в советской морской пехоте в Северной
Корее, от военного трибунала бежал через 38-ю параллель; не желая портить
хороших прочных отношений в Корее, американцы выдали его назад,
[четвертная]); Яздик, шофёр-поляк из армии Андерса (свою биографию
выразительно излагает по двум своим непарным сапогам: "сапо'ги — о'дин от
Гитле'ра, о'дин от Стали'на"); и еще железнодорожник из Куйбышева Сергей.
Тут пришёл грузовик с настоящими столбами для будущей зоны и мотками
колючей проволоки — как раз к началу обеденного перерыва. Звено Тэнно, любя
каторжный труд, а особенно укреплять зону, взялось добровольно разгружать
машину и в перерыв. Залезли в кузов. Но так как время-то всё-таки было
обеденное — шевелились еле-еле и соображали. Шофер отошел в сторонку. Все
заключённые лежали кое-где, грелись на солнышке.
Бежим или нет? С собой — ничего: ни ножа, ни снаряжения, ни пищи, ни
плана. Впрочем, если на машине, то по мелкой карте Тэнно знает: гнать на
Джезды и потом на Улутау. Загорелись ребята: случай! Случай!
Отсюда к "воротам", на часового, получается уклон. И вскоре же дорога
сворачивает за холм. Если выехать быстро — уже не застрелят. И не оставят
же часовые своих постов!
Разгрузили — перерыв еще не кончился. Править — Яздику. Он соскочил,
полазил около машины, трое тем временем лениво легли на дно кузова,
скрылись, может не все часовые и видели, куда они делись. Ядзик привёл
шофёра: не задержали разгрузкой — так дай закурить. Закурили. Ну, заводи!
Сел шофёр в кабину, но мотор как на зло почему-то не заводится. (Трое в
кузове плана Ядзика не знают, и думают — сорвалось.) Яздик взялся ручку
крутить. Всё равно не заводится. Яздик уже устал, предлагает шофёру
поменяться. Теперь Яздик в кабине. И сразу мотор заревел! и машина
покатилась уклоном на воротного часового! (Потом Яздик рассказывал: он для
шофёра перекрывал краник подачи бензина, а для себя успел открыть.) Шофер не
спешил сесть, он думал, что Яздик остановит. Но машина со скоростью прошла
"ворота".
Два раза "Стой!" Машина идёт. Пальба часовых — сперва в воздух, очень уж
похоже на ошибку. Может и в машину, беглецы не знают, они лежат. Поворот. За
холмом, ушли от стрельбы! Трое в кузове еще не поднимают голов. Тряско,
быстро. И вдруг — остановка, и Яздик кричит в отчаянии: не угадал он
дороги! — уперлись в ворота шахты, где своя зона, свои вышки.
Выстрелы. Бежит конвой. Беглецы вываливаются на землю, ничком, и
закрывают голову руками. Конвой же бьет ногами и именно старается в голову,
в ухо, в висок и сверху в хребет.
Общечеловеческое спасительное правило — "лежачего не бьют" — не
действует на сталинской каторге! У нас лежачего именно бьют! А в стоячего
стреляют.
Но на допросе выясняется, что [никакого побега не было]! Да! Ребята
дружно говорят, что дремали в машине, машина покатилась, тут выстрелы,
выпрыгивать поздно, могут застрелить. А Ядзик? Неопытен, не мог справиться с
машиной. Но не в степь же рулил, а к соседней шахте.
Так обошлось побоями. *(1)
А побег [по плану] готовится само собой. Делается компас: пластмассовая
баночка, на неё наносятся румбы. Кусок намагниченной спицы сажается на
деревянный поплавок. Теперь наливают воды. Вот и компас. — Питьевую воду
удобно будет налить в автомобильную камеру и в побеге нести её как шинельную
скатку. — Все эти вещи (и продукты, и одежду) постепенно носят на ДОК
(Дерево-Обделочный Комбинат), с которого собираются бежать, и там прячут в
яме близ пилорезки. Один вольный шофёр продаёт им камеру. Наполненная водой,
лежит уже и она в яме. Иногда ночью приходит эшелон, для этого оставляют
грузчиков на ночь в рабочей зоне. Вот тут-то и надо бежать. — Кто-то из
[вольняшек] за принесенную ему из зоны казённую простыню (! наши цены)
перерезал уже две нижних нити колючки против пилорезки, и вот-вот подходила
ночь разгрузки бревен! Однако нашёлся заключённый, казах, который выследил
их яму-заначку и донёс.
Арест, избиения, допросы. Для Тэнно — слишком много "совпадений",
похожих на побеги. Когда их отправляют в Кенгирскую тюрьму, и Тэнно стоит
лицом к стене, руки назад, мимо проходит начальник КВЧ, капитан,
останавливается против Тэнно и восклицает:
— Эх ты! Эх, ты-ы! А еще самодеятельностью занимался!
Больше всего его поражает, что беглецом оказался разносчик лагерной
культуры. Ему в день концерта выдавали лишнюю порцию каши — а он бежал! Что
ж еще человеку надо?..
9 мая 1950 года, в пятилетие Победы, фронтовой моряк Тэнно вошёл в камеру
знаменитой Кенгирской тюрьмы. В почти тёмной камере с малым окошком наверху
— нет воздуха, но множество клопов, все стены покрыты кровью раздавленных.
В это лето разражается зной в 40-50 градусов, все лежат голые. Попрохладнее
под нарами, но ночью с криком оттуда выскакивают двое: на них сели фаланги.
В Кенгирской тюрьме — избранное общество, свезённое из разных лагерей.
Во всех камерах — беглецы с опытом, редкий подбор орлов. Наконец попал
Тэнно к убеждённым беглецам!
Сидит здесь и Иван Воробьёв, капитан, Герой Советского Союза. Во время
войны он был партизаном во Псковской области. Это — решительный человек
неугнетаемого нрава. У него уже есть неудачные побеги и еще будут впереди.
На беду, он не может принять тюремной окраски — приблатненности, помогающей
беглецу. Он сохранил фронтовую прямоту, у него — начальник штаба, они
чертят план местности и открыто совещаются на нарах. Он не может
перестроиться к лагерной скрытости и хитрости, и его всегда продают стукачи.
Бродил в головах план: схватить надзирателя при выдаче вечерней пищи,
если будет он один. Его ключами отворить все камеры. Ринуться к выходу из
тюрьмы, овладеть им. Затем, открыв тюремную дверь, лавиной броситься к
лагерной вахте. Взять вахтёров [на прихват] и вырваться за зону в начале
темного времени. — Стали выводить их на стройку жилого квартала — возник
план уползти по канализационным трубам.
Но планы не дошли до осуществеления. Тем же летом всё это избранное
общество заковали в наручники и повезли почему-то в Спасск. Там их поместили
в отдельно охраняемый барак. На четвертую ночь же убежденные беглецы вынули
решётку окна, вышли в хоздвор, беззвучно убили там собаку и через крышу
должны были переходить в огромную общую зону. Но железная крыша стала мяться
под ногами, и в ночной тишине это было как грохот. У надзора поднялась
тревога. Однако, когда пришли к ним в барак — все мирно спали, и решётка
стояла на месте. Надзирателям померещилось.
Не суждено, не суждено пребывать им долго на месте! Убеждённых беглецов,
как летучих голландцев, гонит дальше беспокойный их жребий. И если они не
убежали, то везут их. Теперь эту всю пробивную компанию перебрасывают в
наручниках в Экибастузскую тюрьму. Тут присоединяют к ним и своих
неудавшихся беглецов — Брюхина и Мутьянова.
Как виновных, как режимных, их выводят на известковый завод. Негашёную
известь они разгружают с машин на ветру, и известь гасится у них в глазах,
во рту, в дыхательном горле. При разгрузке печей их голые потные тела
осыпаются пылью гашёной извести. Ежедневная эта отрава, измысленная им в
исправление, только вынуждает их поспешить с побегом.
План напрашивается сам: известь привозят на автомашинах — на автомашине
и вырваться. Рвать зону, она еще проволочная здесь. Брать машину, пополней
заправленную бензином. Классный шофёр среди беглецов — Коля Жданок,
напарник Тэнно по неудавшемуся побегу от пилорезки. Договорено: он и поведет
машину. Договорено, но Воробьёв слишком решителен, он — слишком действие,
чтобы довериться чьей-то чужой руке. И когда машину [прихватывают] (к шофёру
в кабину с двух сторон влезают беглецы с ножами, и бледному шофёру остаётся
сидеть посредине и невольно участвовать в побеге) — место водителя занимает
Воробьев.
Считанные минуты! Надо всем прыгать в кузов и вырываться. Тэнно просит:
"Иван, уступи!" Но не может Иван Воробьёв уступить! Не веря его уменью,
Тэнно и Жданок остаются. Беглецов теперь только трое: Воробьёв, Салопаев и
Мартиросов. Вдруг, откуда ни возьмись, подбегает Редькин, этот математик,
интеллигент, чудак, он совсем не беглец, он в режимку попал за что-то
другое. Но сейчас он был близко, заметил, понял и в руке с куском почему-то
мыла, не хлеба, вскакивает в кузов:
— На свободу? И я с вами!
(Как в автобус вскакивая: "На Разгуляй идёт?")
Разворачиваясь, малым ходом, машина пошла так, чтобы первые нити
проволоки прорвать бампером, постепенно, следующие придутся на мотор, на
кабину. В предзоннике она проходит между столбами, но в главной линии зоны
приходится валить столбы, потому что они расставлены в шахматном порядке. И
машина на первой скорости валит столб!
Конвой на вышках оторопел: за несколько дней перед тем был случай на
другом объекте, что пьяный шофёр сломал столб в запретке. Может, пьян и
этот?.. Конвоиры думают так пятнадцать секунд. Но за это время повален
столб, машина взяла вторую скорость и, не проколов баллонов, вышла по
колючке. Теперь — стрелять! А стрелять некуда: предохраняя конвоиров от
казахстанских ветров, их вышки забрали досками с наружных сторон. Они
стрелять могут только в зону и вдоль. Машина уже невидима им и погнала по
степи, поднимая пыль. Вышки бессильно стреляют в воздух.
Дороги все свободны, степь ровна, через пять минут машина Воробьёва была
бы на горизонте! — но [абсолютно случайно] тут же едет воронок конвойного
дивизиона — на автобазу, для ремонта. Он быстро сажает охрану — и гонится
за Воробьёвым. И побег окончен... через двадцать минут. Избитые беглецы и с
ними математик Редькин, ощущая всем раскровавленным ртом эту теплую
солоноватую влагу свободы, идут, шатаясь, в лагерную тюрьму. *(2)
Однако, по всему лагерю слух: прорвали — прекрасно! задержали --
случайно! И еще через десяток дней Батанов, бывший курсант-авиационник с
двумя друзьями повторяет манёвр: на другом объекте они прорывают проволочную
зону и гонят! Но гонят — не по той дороге, впопыхах ошиблись и попадают под
выстрел с вышки известкового завода. Пробит баллон, машина остановилась.
Автоматчики окружили: "Выходи!" Надо выходить? или надо ждать, пока вытащат
за загривок? Один из трёх — Пасечник, выполнил команду, вышел из машины, и
тут же был прошит озлобленными очередями.
За какой-нибудь месяц уже три побега в Экибастузе — а Тэнно не бежит! Он
изнывает. Ревнивое подражание истачивает его. Со стороны виднее все ошибки и
всегда кажется, что ты сделал бы лучше. Например, если бы за рулем был
Жданок, а не Воробьёв, думает Тэнно — можно было бы уйти и от воронка.
Машина Воробьёва только-только еще была остановлена, а Тэнно со Жданком уже
сели обсуждать, как же надо бежать им.
Жданок — чернявый, маленький, очень подвижный, [приблатнённый]. Ему 26
лет, он белорусс, оттуда вывезен в Германию, у немцев работал шофёром. Срок
у него — тоже [четвертак]. Когда он загорается, он так энергичен, он
исходит весь в работе, в порыве, в драке, в беге. Ему, конечно, не хватает
выдержки, но выдержка есть у Тэнно.
Всё подсказывает им: с известкового же завода и бежать. Если не на
машине, то машину захватить за зоной. Но прежде чем замыслу этому помешает
конвой или опер, — бригадир штрафников Лёшка Цыган (Наврузов), сука,
щуплый, но наводящий ужас на всех, убивший в своей лагерной жизни десятки
людей (легко убивал из-за посылки, даже из-за пачки папирос), отзывает Тэнно
и предупреждает:
— Я сам беглец и люблю беглецов. Смотри, моё тело прошито пулями, это
побег в тайге. Я знаю, ты тоже хотел бежать с Воробьёвым. Но не беги из
рабочей зоны: тут я отвечаю, меня опять посадят.
То есть, беглецов любит, но себя — больше. Лёшка Цыган доволен своей
ссученной жизнью и не даст её нарушить. Вот "любовь к свободе" у блатного.
А может, правда, экибастузские побеги становятся однообразны? Все бегут
из рабочих зон, никто из жилой. Отважиться? Жилая зона еще тоже пока
проволочная, еще тоже пока забора нет.
Как-то на известковом испортили электропроводку на растворомешалке.
Вызван вольный электромонтёр. Тэнно помогает ему чинить, Жданок тем временем
ворует из кармана кусачки. Монтёр спохватывается: нет кусачек! Заявить
охране? Нельзя, самого осудят за халатность. Просит блатных: верните!
Блатные говорят, что не брали.
Там же, на известковом, беглецы готовят себе два ножа: зубилами вырубают
их из лопат, в кузне заостряют, закаляют, в глиняных формах отливают им
ручки из олова. У Тэнно — "турецкий", он не только пригодится в деле, но
кривым блестящим видом устрашает, а это еще важней. Ведь не убивать они
собираются, а пугать.
И кусачки, и ножи пронесли в жилую зону под кальсонами у щиколоток,
засунули под фундамент барака.
Главный ключ к побегу опять должно быть КВЧ. Пока готовится и переносится
оружие, Тэнно своим чередом заявляет, чт
...Закладка в соц.сетях
