Жанр: Драма
Архипелаг ГУЛАГ (весь)
...оусова? Сказал, наверно, что помнит на память.
В сизой мгле сидели и стояли человек тысячи две. Они были неподвижны и
неслышны, как бы их не было. Отвердевшие, жестокие, каменные — схвачены
были за сердце. Слёзы, оказывается, еще пробивались, еще знали путь.
Жёнушка-жена!
Только ты одна!
Только ты одна в душе моей!..
1. Ведь какой меркой мерить! Пишут вот о Василии Курочкине, что 9 лет его
жизни, после закрытия журнала "Искра" были для него "годами подлинной
агонии": он остался БЕЗ СВОЕГО ОРГАНА ПЕЧАТИ! А мы, о СВО-М органе печати и
мечтать не смеющие, до дикости не понимаем: комната у него была, тишина,
стол, чернила, бумага, и шмонов не было, и написанного никто не отбирал --
почему, собственно, агония?
2. Случай такого "творчества" описывает Дьяков: Дмитриевский и Четвериков
излагают начальству сюжет задуманного романа и получают одобрение. Опер
следит, чтоб не посылали на [[общие]]! Потом их [[тайком]] выводят из зоны
("чтоб бендеровцы не растерзали"), там они продолжают. Тоже поэзия под
плитой. Да где ж этот роман?
3. "Пир победителей".
4. Преследование их в хрущёвские времена лишь в сроках послабело, но не в
сути. (см. часть VII)
5. А впрочем — скоро умрёт как простой смертный от простого разрыва
сердца.
6. С тех пор прошло много лет. Раппопорт свой трактат забросил, и я
пользуюсь его разрешением.
7. А что' не опасно читать в Особлаге? Александр Стотик, экономист в
Джезказганском отделении, тайком по вечерам читал адаптированного "Овода".
Всё же был на него донос. На обыск пришёл сам начальник отделения и свора
офицеров: "Американцев ждёшь?" Заставил его читать по-английски вслух.
"Сколько сроку осталось?" — "Два года." — "Будет двадцать!" Да еще и стихи
нашли: "Любовью интересуешься?.. Создайте ему такие условия, чтобы у него не
только английский, но и русский из головы вылетел!" (Рабы-придурки еще
шипели на Стоика: "И нас подводишь! Еще и нас разгонят!")
8. Когда же после смерти Сталина Янош был реабилитирован, то, говорят,
щекотало его любопытство попросить копию приговора на венгерском, чтоб
узнать, [[за что]] ж он 9 лет сидел? Но побоялся: "еще подумают — а зачем
это мне? А мне и действительно это уже не очень нужно..." Он понял [[наш]]
дух: а зачем бы в самом деле ему теперь знать?..
9. Пусть разъяснят мне: это поведение в какую укладывается идеологию?
(Сравните коммунистическую санчасть у Дьякова: "Что, зубки заболели,
бендеровская твоя харя?")
10. От иностранцев я слышал не раз, что Лермонтов им дороже всех русских
поэтов. Все-таки Пушкин, говорили они, мог написать "Клеветникам России". А
Лермонтов не сослужил самодержавию ни на пятнышко.
11. Всех венгров отпустили домой после смерти Сталина, и Янош избежал
судьбы Мцыри, к которой вполне уже был готов.
Прошло двенадцать лет, среди них — и 1956-й. Янош — бухгалтер в
маленьком городочке Надьканижа, где никто не знает русского и не читает
русских книг. И что же пишет он мне теперь?
"Уже после всех событий я искренне твержу, что не отдал бы назад прошлое
моё. Узнал я сурово то, что другим недоступно... При освобождении я обещал
оставшимся товарищам, что русского народа никогда не забуду, и не за
выносивших страдания, а за доброе сердце... Зачем в газетах с участием слежу
за новостями бывшей моей "родины"?.. Произведение русских классиков --
полный полк в моей библиотеке и на русском сорок один томов, а на украинском
четыре (Шевченко)... Другие читают от русских, как от англичан, от немцев, а
я читаю русских по-другому. Для меня Толстой ближе Томаса Манна, а Лермонтов
куда ближе Гёте.
Ты не угадаешь, как я тоскую безгласно о многом. Иногда меня спрашивают:
что ты за чудак? Что ты там хорошего видал, почему тебя тянет к русским?..
Как объяснить, что вся молодость моя прошла там, а жизнь это вечное прощание
от убегавших дней... Как же отвернуться мальчишком обиженной — ведь девять
лет моя судьба совпадала с вашими. Как объяснить, почему вздрогнет сердце,
когда услышу по радио русскую народную песню? Пропою сам вполголоса: "Вот
мчится тройка удалая..." — и так больно становится, что дальше петь нет
сил. А дети просят научить их по-русски. Подождите дети, разве кому собираю
я русских книг?.."
12. Свобода! — Совершить или умереть!
Глава 6. Убежденный беглец
Когда Георгий Павлович Тэнно рассказывает теперь о прошлых побегах --
своих, и товарищей, и о которых только знает понаслышке, то о самых
непримеримых и настойчивых — об Иване Воробьеве, Михаиле Хайдарове,
Григории Кудле, Хафизе Хафизове, он с похвалой говорит: "Это был
[убеждённый] беглец!"
Убеждённый беглец! — это тот, кто ни минуты не сомневается, что человеку
жить за решёткой нельзя! — ни даже самым обеспеченным придурком, ни в
бухгалетерии, ни в КВЧ, ни в хлеборезке! Тот, кто, попав в заключение, всё
дневное время думает о побеге, и ночью во сне видит побег. Тот, кто
[подписался] быть непримиримым, и все свои действия подчиняет только одному
— побегу! Кто ни единого дня не сидит в лагере просто так: всякий день он
или готовится к побегу, или как раз в побеге, или пойман, избит и в
наказание сидит в лагерной тюрьме.
Убеждённый беглец! — этот тот, кто знает, на что идёт. Кто видел и трупы
застреленных беглецов, для показа разложенные у развода. Кто видел и
привезённых живыми — синекожего, кашляющего кровью, которого водят по
баракам и заставляют кричать: "Заключённые! Смотрите, что' со мной! Это же
будет и с вами!" Кто знает, что чаще всего труп беглеца слишком тяжёл, чтобы
его доставлять в лагерь. А поэтому приносят в вещмешке только голову или (по
уставу так верней) — еще правую руку, отрубленную по локоть, чтобы
спецчасть могла проверить отпечаток пальцев и списать человека.
Убеждённый беглец! — это тот, против которого и вмуровывают решётки в
окна; против которого и обносят зону десятками нитей колючей проволоки,
воздвигают вышки, заборы, заплаты, расставляют секреты, засады, кормят серых
собак багровым мясом.
Убеждённый беглец — это еще и тот, кто отклоняет расслабляющие упреки
лагерных обывателей: из-за беглецов другим будет хуже! режим усилят! по
десять раз на проверку! баланда жидкая! Кто отгоняет от себя шёпот других
заключённых не только о смирении ("и в лагере можно жить, особенно с
посылками"), но даже о протестах, о голодовках, ибо это не борьба, а
самообман. Изо всех средств борьбы он видит один, он верит одному, он служит
одному — побегу!
Он — просто не может иначе! Он так создан. Как птица не вольна
отказаться от сезонного перелёта, так убеждённый беглец не может не бежать.
В промежутках между двумя неудавшимися побегами Георгия Тэнно спрашивали
мирные лагерники: "И что тебе не сидится? Что ты бегаешь? Что ты можешь
найти на воле, особенно на теперешней?" — "Как — что? — удивлялся Тэнно.
— Свободу! Сутки побывать в тайге не в кандалах — вот и свобода!
Таких, как он, как Воробьёв, ГУЛаг и Органы не знали в своё [среднее]
время — время кроликов. Такие арестанты встречались только в самое первое
время, а потом уж только после войны.
Вот таков Тэнно. Во всяком новом лагере (а его этапировали частенько) он
был вначале подавлен, грустен — пока не созревал у него план побега. Когда
же план появлялся — Тэнно весь просветляется, и улыбка торжествовала на его
губах.
И когда, вспоминает он, начался всеобщий пересмотр дел и реабилитации, он
упал духом: он ощутил, что надежда на реабилитацию подрывает его волю к
побегу.
Сложная жизнь его не помещается в эту книгу. Но жилка беглеца у него от
рождения. Ребёнком он из Брянского интерната бежал "в Америку", то есть на
лодке по Десне; из пятигорского детдома зимой — в нижнем белье перелез
через железные ворота — и к бабушке. И вот что самобытно: в его жизни
переплетаются мореходная линия и цирковая. Он кончил мореходное училище,
ходил матросом на ледоколе, боцманом на тральщике, штурманом в торговом
флоте. Кончил военный институт иностранных языков, войну провел в Северном
флоте, офицером связи на английских конвойных судах ходил в Исландию и в
Англию ([фото 4]). Но и он же с детства занимался акробатикой, выступал в
цирках при НЭПе и позже в промежутках между плаваниями; был тренером по
штанге; выступал с номерами "мнемотехники", "запоминанием" множества чисел и
слов, "угадыванием" мыслей на расстоянии. А цирк и портовая жизнь привели
его и к небольшому касанию с блатным миром: что-то от их языка, авантюризма,
хватки, отчаянности. Сидя потом с блатарями в многочисленных режимках — он
еще и еще черпает что-то от них. Это тоже всё пригодится для убеждённого
беглеца.
Весь опыт человека складывается в человеке — так получаемся мы...
В 1948 году его внезапно демобилизовали. Это был уже сигнал с того света
(знает языки, плавал на английском судне, к тому же эстонец, правда
петербургский) — но ведь нас питают надежды на лучшее. В рождественский
канун того же года в Риге, где Рождество еще так чувствуется, так
празднично, — его арестовали и привели в подвал на улице Амату, рядом с
консерваторией. Входя в первую свою камеру, он не удержался и зачем-то
объяснил равнодушному молчуну-надзирателю: "Вот на это самое время у нас с
женой были билеты на "Графа Монте-Кристо". Он боролся за свободу, не смирюсь
и я".
Но рано еще было бороться. Ведь нами всегда владеют предположения об
[ошибке]. Тюрьма? — за что? — не может быть! [Разберутся]! Перед этапом в
Москву его еще даже нарочно успокоили (это делается для безопасности
перевозки), начальник контрразведки полковник Морщинин даже приехал
проводить на вокзал, пожал руку: "поезжайте спокойно!". Со спецконвоем их
получилось четверо, и они ехали в отдельном купе мягкого вагона. Майор и
старший лейтенант, обсудив, как они весело проведут в Москве Новый год
(может быть для таких командировок и придумывается спецконвой?), залегли на
верхние полки и как будто спали. На другой нижней лежал старшина. Он
шевелился всякий раз, когда арестованный открывал глаза. Лампочка горела
верхняя синяя. Под головой у Тэнно лежала первая и последняя торопливая
передача жены — локон её волос и плитка шоколада. Он лежал и думал. Вагон
приятно стучал. Любым смыслом и любым предсказанием вольны мы наполнить этот
стук. Тэнно он наполнял надеждой: "разберутся". И поэтому серьёзно бежать не
собирался. Только примеривался, как бы это можно было сделать. (Он потом еще
вспомнит не раз эту ночь и только будет покрякивать с досады. Никогда уже не
будут так легко убежать, никогда больше воля не будет так близка!)
Приведена фотография. "4. Георгий Павлович Тэнно" — прим. А. К.
Дважды за ночь Тэнно выходил в уборную по пустому ночному коридору,
старшина шёл с ним. Пистолет у него висел на длинной подвеси, как всегда у
моряков. Вместе с арестованным он втиснулся в саму уборную. Владея приемами
дзюдо и борьбы, ничего не стоило [прихватить] его здесь, отнять пистолет,
приказать молчать и спокойно уйти на остановке.
Во второй раз старшина побоялся войти в тесноту, остался за дверью. Но
дверь была закрыта, пробыть можно было сколько угодно времени. Можно было
разбить стекло, выпрыгнуть на полотно. Ночь! Поезд не шёл быстро — 48-й
год, делал частые остановке. Правда, зима, Тэнно без пальто и с собой только
пять рублей, но у него не отобраны еще часы.
Роскошь спецконвоя закончилась в Москве на вокзале. Дождались, когда из
вагона вышли все пассажиры, и в вагон вошёл старшина с голубыми погонами, из
воронка: "Где он?"
Приём, бессоница, боксы, боксы. Наивное требование скорее вызвать к
следователю. Надзиратель зевнул: "Еще успеешь, надоест".
Вот и следователь. "Ну, рассказывай о своей преступной деятельности." --
"Я ни в чём не виноват!" — "Только папа Пий ни в чём не виноват."
В камере — вдвоём с наседкой. Так и [подгораживается]: а что было на
самом деле? Несколько допросов — и всё понятно: разбираться не будут, на
волю не выпустят. И значит — бежать!
Всемирная слава Лефортовской тюрьмы не удручает Тэнно. Может быть, это --
как новичок на фронте, который ничего не испытав, ничего и не боится? План
побега подсказывает следователь — Анатолий Левшин. Он подсказывает его тем,
что становится злобен, ненавистлив.
Разные мерки у людей, у народов. Сколько миллионов переносило битьё в
этих стенах, даже не называя это пытками. Но для Тэнно сознание, что его
могут безнаказанно бить — невыносимо. Это — надругательство, и лучше тогда
не жить. И когда Левшин после словесных угроз в первый раз подступает,
замахивается — Тэнно вскакивает и отвечает с яростной дрожью: "Смотри, мне
всё равно не жить! А вот [глаз] один или два я тебе сейчас [вытащу]! Это я
смогу!"
И следователь отступает. Такая мена своего хорошего глаза за гиблую жизнь
арестанта не подходит ему. Теперь он изматывает Тэнно карцерами, чтоб
обессилить. Потом инсценирует, что женщина, кричащая от боли в соседнем
кабинете — жена Тэнно, и если он не признается — её будут мучить еще
больше. Он опять не рассчитал, на кого напал! Как удара кулаком, так и
допроса жены Тэнно вынести не мог. Всё ясней становилось арестанту, что
этого следователя придется убить. Это соединилось и с планом побега! --
майор Левшин носил тоже морскую форму, тоже был высокого роста, тоже
блондин. Для вахтёра следственного корпуса Тэнно вполне мог сойти за
Левшина. Правда у него было лицо полное, лощенное, а Тэнно выхудал.
(Арестанту нелегко себя увидеть в зеркало. Даже если с допроса попросишься в
уборную, там зеркало завешено чёрной занавеской. Лишь при удаче одно
движение, отклонил занавеску — о, как измучен и бледен! Как жалко самого
себя!)
Тем временем из камеры убрали бесполезного стукача. Тэнно исследует его
оставшуюся кровать. Поперечный металлический стержень в месте крепления с
ножкой койки — проржавлен, ржавчина выела часть толщины, заклёпка держится
плохо. Длина стержня — сантиметров семьдесят. Как его выломать?
Сперва надо... отработать в себе мерный счёт секунд. Потом подсчитать по
каждому надзирателю, каков промежуток между двумя его заглядываниями в
глазок (само собой, кто из надзирателей дежурит — надо представлять так,
будто ты вольно ходишь по коридору). Промежуток — от сорока пяти секунд до
шестидесяти пяти.
В один такой промежуток — усилие, и стержень хрустнул с проржавленного
конца. Второй — целый, ломать его трудней. Надо встать на него двумя ногами
— но он загремит о пол. Значит, в промежутке успеть: на цементный пол
подложить подушку, стать, сломить, подушку на место, и стержень — пока хотя
бы в свою кровать. И всё время считать секунды.
Сломано. Сделано!
Но это не выход: войдут, найдут, погибнешь в карцерах. Двадцать суток
карцера — потеря сил не только для побега, но даже от следователя не
отобьёшься. А вот что: надпороть ногтями матрац. Оттуда вынуть немного ваты.
Ватой обернуть концы стержня и вставить его на прежнее место. Считать
секунды! Есть, поставлен!
Но и это — не надолго. Раз в 10 дней — баня, а за время бани — обыск в
камере. Поломку могут обнаружить. Значит действовать быстрей. Как вынести
стержень на допрос?.. При выпуске из тюрьмы не обыскивают. Прохлапывают лишь
по возвращению с допроса и то — бока и грудь, где карманы. Ищут лезвия,
боятся самоубийств.
На Тэнно под морским кителем — традиционная тельняшка, она греет тело и
дух. "Дальше в море — меньше горя!" Попросил у надзирателя иголку (в
определённое время её дают), якобы — пришить пуговицы, сделанные из хлеба.
Расстегнул китель, расстегнул брюки, вытащил край тельняшки и на ней внизу
изнутри зашил рубец — получился как карманчик (для нижнего края стержня).
Еще загодя оторвал кусочек тесёмки от кальсон. Теперь, делая вид, что
пришивает пуговицу к кителю, пришил эту тесемку с изнанки тельняшки на груди
— это будет петля, направляющая для прута.
Теперь тельняшка оборачивается задом наперёд, и день за днём начинаются
тренировки. Прут устанавливается на спину, под тельняшку: продевается через
верхнюю петлю и упирается в нижний карманчик. Верхний конец прута
оказывается на уровне шеи, под воротником кителя. Тренировка в том, чтобы,
от заглядывания до заглядывания: забросить руку к затылку — взять прут за
конец, туловище отогнуть назад — выпрямиться с наклоном вперед, как тетива
лука, одновременно вытягивая прут — и резким махом ударить по голове
следователя. И снова всё на место! Заглядывание. Арестант перелистывает
книгу.
Движение получалось всё быстрей и быстрей, прут уже свистел в воздухе.
Если удар и не будет насмерть — следователь свалится без сознания. Если и
жену посадили — никого вас не жаль!
Еще заготавляются два ватных валика — всё из того же матраца. Их можно
заложить в рот за зубы и создать полноту лица.
Еще, конечно, надо быть побритым к этому дню — а обдирают тупыми
бритвами раз в неделю. Значит день не безразличен.
А как сделать румянец на лице? Чуть натереть щёки кровью. [Его] кровью.
Беглец не может смотреть и слушать "просто так", как другие люди. Он
должен смотреть и слушать со своей особой бегляцкой целью. И никакой мелочи
не пропускать, не дав ей истолкования. Ведут ли его на допрос, на прогулку,
в уборную — его ноги считают шаги, его ноги считают ступеньки (не всё это
понадобится, но — считают); его туловище отмечает повороты; глаза его
опущенной по команде головы рассматривают пол — из чего он, цел ли, они
ворочаются по крайним доступным окружностям — и разглядывают все двери,
двойные, одинарные, какие на них ручки, какие на них замки, в какую сторону
открываются; голова оценивает назначение каждой двери; уши слушают и
сопоставляют: вот этот звук уже доносился ко мне в камеру, а означает он вот
что.
Знаменитый лефортовский корпус буквою "К" — пролёт на все этажи,
металлические галереи, регулировщик с флажками. Переход в следственный
корпус. Допрашивают попеременно в разных кабинетах — тем лучше! — изучить
расположение всех коридоров и дверей следственного корпуса. Как попадают
сюда следователи снаружи? Вот мимо этой двери с квадратным окошечком.
Главная проверка их документов, конечно, не здесь, а на внешей вахте, но
здесь тоже они как-то отмечаются или наблюдаются. Вот спускается один и
кому-то наверх говорит: "Так я поехал в министерство!" Отлично, эта фраза
подойдёт беглецу.
Как они дальше идут потом на вахту — это надо будет догадаться, без
колебания пойти правильно. Но наверно ж протоптана в снегу дорожка. Или
асфальт должен быть темней и грязней. А как они проходят вахту? Показывают
своё удостоверение? Или при входе оставили его у вахтера, а теперь называют
фамилию и забирают? Или всех знают в лицо, и называть фамилию будет ошибка,
надо только руку протянуть?
На многое можно ответить, если не вникаешь во вздорные вопросы
следователя, а хорошо наблюдаешь за ним. Чтобы починить карандаш, он достаёт
бритвенное лезвие из какого-то своего удостоверения в нагрудном кармане.
Сразу вопросы:
— это — не пропуск. А пропуск — на вахте?
— книжечка очень похожа на автомобильные права вождения. Так он
приезжает на автомобиле? Тогда с ним и ключ? Ставит он машину перед воротами
тюрьмы? Надо будет здесь, не выходя из кабинета, прочесть номер на
техническом талоне, чтобы не путать там.
Раздевалки у них нет. Морское пальто и шапку он вешает здесь, в кабинете.
Тем лучше.
Не забыть, не упустить ни одного важного дела, и всё уложить в 4-5 минут.
Когда он уже будет лежать, поверженный, -1) сбросить свой китель, надеть его
более новый с погонами;
2) снять с него ботиночные шнурки и зашнуровать свои падающие ботинки --
вот на это много времени уйдет;
3) его бритвенное лезвие заложить в специально приготовленное место в
каблуке (если поймают и бросят в первую камеру — тут перерезать себе вены);
4) просмотреть все документы, взять нужное;
5) запомнить номер автомашины, найти автомобильный ключ;
6) в его толстый портфель сунуть своё же следственное дело, взять с
собой;
7) снять с него часы;
8) покрыть щёки кровавым румянцем;
9) его тело отволочить за письменный стол или за портьеру, чтобы вошедшие
подумали, что он ушёл и не бросились бы в погоню;
10) скатать вату в валики, подложить под щеки;
11) надеть его пальто и шапку;
12) оборвать провода у выключателя. Если кто-нибудь вскоре войдет --
темно, щелкает выключателем — наверно, перегорела лампочка, потому
следователь и ушёл в другой кабинет. Но даже если ввернут лампочку — не
сразу разберутся, в чем дело.
Вот так получилось 12 дел, а тринадцатое будет сам побег... Всё это надо
делать на ночном допросе. Хуже, если окажется, что книжечка — не
автомобильные права. Тогда он приезжает и уезжает следовательским автобусом
(их возят специально, ведь среди ночи!), другим следователям будет странно,
что Левшин, не дождавшись 4-5 утра, пошёл среди ночи пешком.
Да вот еще: проходя мимо квадратного окошечка, поднести к лицу платок,
будто сморкаешься; и одновременно отвести глаза на часы; и для успокоения
постового крикнуть наверх: "Перов! (это его друг) Я поехал в министерство!
Поговорим завтра!"
Конечно, шансов очень мало, пока видно 3-5 из сотни. Почти безнадёжна,
совсем неизвестна внешняя вахта. Но не умирать здесь рабом! но не ослабнуть,
чтобы били ногами! Уж бритва-то будет в каблуке!
И на один ночной допрос, сразу после бритья, Тэнно пришёл с железным
прутом за спиной. Следователь вёл допрос, бранился, угрожал, а Тэнно смотрел
на него и удивлялся: как не чувствует он, что часы его сочтены?
Было одиннадцать часов вечера. Тэнно рассчитывал посидеть часов до двух
ночи. В это время следователи иногда уже начинают уходить, устроив себе
"короткую ночь".
Тут подловить момент: или чтобы следователь поднёс листы протокола на
подпись, как он делает это всегда, и вдруг притвориться что дурно, рассыпать
листы на пол, побудить его наклониться на минутку и... А то безо всякого
протокола — встать, покачиваясь и сказать, что дурно, просить воды. Тот
принесёт эмалированную кружку (стакан он держит для себя), отпить её и
уронить, в это время правую руку поднять к затылку, это будет естественно,
будто кружится голова. Следователь обязательно наклонится посмотреть на
упавшую кружку и...
Колотилось сердце. Был канун праздника. Или канун казни.
Но вышло всё иначе. Около двенадцати ночи быстро вошёл другой следователь
и стал шептать Левшину на ухо. Никогда так не было. Левшин заторопился,
надавил кнопку, вызывая надзирателя прийти за арестованным.
И всё кончилось... Тэнно вернулся в камеру, поставил прут на место.
А другой раз следователь вызвал его заросшим (не имело смысла брать и
прута).
А там — допрос дневной. И пошёл как-то странно: следователь не рычал,
обескуражил предсказанием, что дадут 5-7 лет, нечего горевать. И как-то
злости уже не было рассечь ему голову. Злость не оказалась у Тэнно
устойчивой.
Взлёт настроения миновал. Представилось, что шансов мало, так не играют.
Настроение беглеца еще капризней, может быть, чем у артиста.
И вся долгая подготовка пропала зря...
Но беглец и к этому должен быть готов. Он уже сотню раз взмахнул прутом
по воздуху, он сотню следователей уже убил. Он десять раз пережил весь свой
побег в мелочах — в кабинете, мимо квадратного окошечка, до вахты, за
вахту! — он измучился от этого побега, а вот, оказывается, он его и не
начинал.
Вскоре ему сменили следователя, перевели на Лубянку. Здесь Тэнно не
готовил побега (ход следствия показался ему более обнадёживающим, и не было
решимости на побег), но он неотступно наблюдал и составлял тренировочный
план.
Побег с Лубянки? Да возможно ли это вообще?.. А если вдуматься, он, может
быть, легче, чем из Лефортова. Скоро начинаешь разбираться в этих
длинных-длинных коридорах, по которым тебя водят на допрос. Иногда в
коридоре попадаются стре'лки: "к парадному N 2, "к парадному N 3" (Жалеешь,
что так был беспечен на воле — не обошел Лубянку заранее снаружи, не
посмотрел, где какое парадное). Здесь именно это и легче, что не территория
тюрьмы, а министерство, где множество следователей и других чиновников,
которых постовые не могут знать в лицо. И, значит, вход и выход только по
пропускам, а пропуск у следователя в кармане. А если следователя не знают в
лицо, то не так уж важно на него и в точности походить, лишь бы
приблизительно. Новый следователь — не в морской форме, а в защитной.
Значит, пришлось бы переодеться в его мундир. Не будет прута — была бы
решимость. В кабинете следователя — много разных предметов, например,
мраморное пресс-папье. Да его не обязательно и убивать — на десять минут
оглушить, и ты уже ушёл!
Но мутные надежды на какую-то милость и разум лишают волю Тэнно ясности.
Только в Бутырках разрешается тяжесть: с клочка ОСОвской бумажки ему
объявляют 25 лет лагерей. Он подписывает — и чувствует, как ему полегчало,
взыграла улыбка, как легко несут его ноги в камеру 25-летников. Это приговор
освобождает его от унижения, от сделки, от покорности, от заискивания, от
обещанных нищенских пяти-семи лет: двадцать пять, такую вашу
...Закладка в соц.сетях
