Жанр: Драма
Предтеча
...умении - смерть лежит и на том враче, который диагностировал прежде. Смерть
лежит также
на медсестрах, а также на качестве медикаментов. Смерть лежит и на той или иной
методике
излечения, и если уж говорить до конца - на том общем состоянии, в каком
медицина
находится на нынешний год и в нынешний век. Смерть в больнице как бы
перераспределяется
на весь цех. Кстати сказать, и слава исцеления больного делится соответственно
на весь цех или
почти на весь: ну, вылечил врач, ну, молодец - ничего в этом особенного. Якушкин
же тяжесть
смерти несет один, незащищаемый и в одиночку, раз уж он в одиночку получал и
греб свою
звонкую славу.
Разговорившийся Коляня видел, конечно, что суровая глубина его будущего
очерка о
знахарстве в целом их не волнует и не заботит. Тихие, они тряслись, как суслики
в стужу,
именно за Сергея Степановича, за завтрашний день его - "незаконного
врачевателя": только
сегодня они, тихие, открыли глаза пошире.
Понимая, Коляня, однако, не хотел их успокаивать, напротив - жестко и не
без нажима
он сказал, что в другой раз знахарю следует хорошенько осмотреть больного,
решаясь лечить, и
еще более хорошенько взвесить "за" и "против". Трясущиеся якушкинцы - тоже, они
тоже,
ежели так своего полубога ценят и любят, должны его сдерживать. К примеру: за
женщину,
ныне покойную, Сергею Степановичу браться никак не следовало - несчастная, в
сущности,
уже умирала, уже и ангелы сидели с ней рядышком, они же, ангелы, зря не
прилетают. Коляня
был в той больнице. Своими глазами читал Коляня больничные выписки о той резне,
после
которой несчастную женщину отпустили проститься с родными, тем не менее Якушкин,
цехом
не защищаемый, взялся лечить. Зачем?..
- Сергей Степанович отказать не мог, если просят. Для Сергея Степановича
отказать
значило бы изменить себе, - мягко и как бы издалека закапал словами Кузовкин.
(Суслик. И,
видите ли, с нравственной начинкой.)
Коляня вспыхнул: распыляя, и погубили якушкинский дар. Однако ответил
Коляня
сдержанно:
- Согласитесь: есть очень много сложных, тяжелейших больных, которые ждут и
вправе
ждать помощи... Но зачем же браться за воскрешение мертвых?
Полувысохшая от зубного порошка Шевелинова прошептала, что надо бы, мол,
уже
сейчас заготовить список исцеленных и спасенных, и, если к Сергею Степановичу
будут
вязаться, список исцеленных окажется неплохой и честной картой, которой при
случае можно
козырнуть.
Вытянув лица, они смотрели на Коляню, как-никак журналист, умник, - и тогда
Коляня
сказал им, что к знахарю вязаться не будут: не тот случай. Успокоив, Коляня,
однако,
предупредил их вновь: если смертники потянутся за его фамилией, как грибы
осенью, однажды
Якушкина Сергея Степановича, проживающего в Москве пенсионера, совершенно
справедливо
возьмут под белы руки и - хотя он и шиз, и справку имеет, и ненаказуем - его
упрячут в
психушку, и, надо думать, надолго.
Помолчали.
- А почему вы перестали собираться на беседы - старик совсем выдохся?
Коляня спросил их, они же, тихие, вновь завздыхали. Инна Галкина вдруг
заплакала.
"Уважаемый Николай... прочитала взахлеб вашу статью о народной медицине. У
меня с
детства сохнет правая рука, и я очень хочу исцелиться. Я молодая еще женщина и
хотела
бы..."
"Уважаемый товарищ... У меня болен отец, его лечили в нашей местной
больнице... Вы
упомянули в своей полемической статье имя С. С. Якушкина - я очень хотел бы
встретиться
с ним, хотя бы только для разговора..."
"Уважаемый товарищ журналист. Узнал о вас от нашего районного врача,
который был
в Москве на курсах по повышению квалификации... В своем выступлении вы говорили
о некоем
народном врачевателе С. С. Якушкине..." Писем были десятки, и в основном,
конечно, письма
страждущих, были также и письма профессионалов-врачей. Все хотели Якушкина, все
очень
хотели, спрашивая адрес или прося как-то свести. Поглядывая на стол, заваленный
письмами,
Коляня думал сейчас об изменчивости судьбы и о том, что слава приходит к
человеку, когда
дар его, в сущности, кончился.
А дело сдвинулось. Стараниями Коляни (плюс, конечно, общая волна интереса)
сращивателю костей Шагиняну, хотя и на испытательный только срок, в районной
больнице
выделили палату, где вчерашний "шарлатан" врачевал бок о бок с приставленным ему
в
помощь и в надзор "нормальным" врачом. Объявились и другие врачеватели,
признанные
помимо стараний Коляни. Дело набирало размах. Говорили, что деньги изысканы и
вот-вот
будет принято решение о создании Института народной медицины. В параллель
знахарям будет
создан также Институт по изучению дельфинов, - может быть, и эти черти что-то
знают.
Разговоров, притом крепнущих и оптимистичных, становилось все больше.
На научную конференцию специально по вопросам народной медицины в числе
пятидесяти дипломированных врачей и пятидесяти журналистов приглашался и Коляня.
Разумеется, поначалу там будет черт-те что, болтовня, галдеж, восточный базар,
но ведь
поначалу - это поначалу. Наука признала необходимость контакта... Появились
лаборатории, где исследуются еще вчера смехотворные "бабкины" средства.
Парапсихологи
занимаются исследованием не только гипноза, но и наложения рук. Нельзя сказать,
что с
высоколобостью и снобизмом науки покончено, но сдвиги налицо... В голове Коляни
уже
зазвенела, бряцая словами, очередная лихая статья.
Гений - тоже хозяйство, и, конечно же, нужен глаз, и если знахари были
Коляниным
хозяйством, если был, скажем, огород, то плохой грядкой нежданно-негаданно стал
именно
первый из них - Якушкин. Судьба предтечи: выдохся раньше. Коляня все же не
спешил
ставить крест. И, выждав еще месяц, Коляня отправился во флигелек, где старик,
конечно,
валялся в лежку (выть не выл, был тих, но не исключалась возможность, что ночной
гений
предпочитает подвывать - ночью).
Якушкин лежал на жестком, пропахшем своем топчанчике, и Коляня подсел,
утешая.
Коляня приврал ему, что якушкинцы его ждут и ежевечерне перезваниваются,
волнуясь, а он
тут спит - да что ж это такое?.. Знахарь не ответил. Он отвернулся от Коляни к
стене,
пробубнив:
- Больше не лечу.
"Бу-бу-бу" - так прозвучало. А Коляня засмеялся, - уже не лукавя,
обрадовался, что
видит его, и что услышал хотя бы бубнение, и что молчун, может быть, оттаивает.
В подхват
Коляня стал рассказывать о Шагиняне, "который ведь лечит" и у которого теперь
"три койки",
а также о Суханцеве, - Коляня говорил долго, пытаясь вызвать в знахаре пусть бы
и
простенькую человечью зависть, после чего подзажечь ее и раздуть - в страсть.
- Больше не лечу...
- Бросьте вы это, Сергей Степанович. Другие лечат, а почему же вы - нет?
Коляня настаивал: люди, бывает, умирают, не без того. Умерших, конечно,
хоронят, их
закапывают в землю, а иногда сжигают, и тогда их больше никто не видит -
печальная, но
логика. Вы, Сергей Степанович, может быть, думали, что люди бессмертны? Тут у
Коляни в
глазах и в носу защипало: уговаривающий, он чувствовал, что соскучился по
старику и что,
пожалуй, тоскует по бешеной его болтовне, по запаху супца с травками, который
своими
руками и ежедневно варил он для старика, пусть чертыхаясь. Сглотнув ком, Коляня
продолжил:
если уж вы, Сергей Степанович, не умеете, кто же тогда умеет лечить? Не пасуйте,
не бросайте
дела, мало ли как бывает в пути.
Но старик - хотя и вышедший из молчания - молчал, горестно мотал головой:
нет и нет.
Высохшая, исполненная самых благих желаний, Шевелинова, в остаточной панике
и
никому ничего не сказав, отправилась к Леночке. Не в последнюю очередь она
напугала Лену
своим полумертвым иссохшим видом, - пришла, и села, и говорила, а Лена не
отрывала глаз
от цыплячьей ее шеи. "Вы, девочка, запомните, - повторяла, плача, Шевелинова, -
вы,
девочка, запомните главное: у вашего отца эта умершая женщина первый и вообще
единственный случай. Помните это. И вообще можете отпираться - я, мол, ничего не
знаю". - "От кого отпираться?" - спросила конкретная и трезвая в жизни Лена, но
плачущая
Шевелинова уже ушла, на прощанье Лену поцеловав; Лена не сомневалась, что
высохшая тетка
с приветом.
Лена позвонила Коляне, спросила - что там за переполох и что случилось?
- Ничего. - Коляня зевнул: был поздний вечер.
- Но, значит, все-таки кто-то умер?
- Больные раком иногда умирают.
- Ты, Коля, все же приди и объясни толком.
Коляня мог бы и по телефону объяснить толком, но он специально подержал в
воздухе
немного туману: они опять были в ссоре и он искал повод, чтобы прийти. Он тут же
и пришел,
хотя Лена собиралась спать. Он пришел и был ласково принят. Попивая кофе и
уходить не
спеша, Коляня объяснил, что ничего страшного или особенного не случилось, просто
твой отец,
Леночка, потерял дар врачевать. Отец был не гений - был предтеча. Если же
смотреть в суть с
точки зрения Лены (дочери), то в житейском и бытовом итоге эта потеря дара - к
лучшему:
только теперь Леночка вправе прибрать старика к рукам и к семье и только теперь
Леночке это
без усилий и как бы само собою удастся.
- Он будет тихим и спокойным старичком, - уверил Коляня.
Лишившийся Якушкина и пламенных его слов, Кузовкин был в долгих сомнениях,
пока
ему вдруг не открылось, что истина сложна и что истина - не тот или иной говорун
и гений, а
процесс. Истина - это череда гениев.
Кузовкин уже не был студентом; превозмогши головные боли и, пусть с
запозданием на
несколько лет, защитив диплом, он окончил вуз. Теперь Кузовкин был мэнээс,
инженер.
Технический вуз, как вскоре же выяснилось, дав ему специальность и возможность
заработать
на хлеб, не дал истины - Кузовкин же ее по-прежнему жаждал. Он уже выспрашивал,
не знает
ли кто адрес Суханцева или Шагиняна.
Кузовкин допускал, что и Суханцев и Шагинян тоже еще не истина или не
вполне истина,
истина же придет после. Она появится и возникнет, как возникает нечто совсем
новое, что,
потрясая, обновляет людей, - потому и Кузовкин, тихий, хотел быть в русле или
хотя бы
вблизи русла этого долгого человечьего поиска. Он не хотел прозевать. Не хотел
упустить.
Среди ночи Кузовкин вдруг сказал, и сказанное было для него самого в ту
минуту
неожиданным:
- Якушкин честно признавался в своем незнании: не знал он, да и не мог
знать, всей
истины...
- Как ты можешь так думать о Сергее Степановиче? - зашептала Люся,
приподнявшись
и опершись локтем о подушку.
Кузовкин мягко и аккуратно успокоил Люсю, но не себя; мыслью потрясенный,
он не мог
заснуть. Сомнения нарастали. Ночь, казалось, не движется.
Следом пришедшая ночная мысль была из самых пронзительных: а вдруг и те,
исцеленные, умерли, как умер Дериглотов? Расселяя по окраинам, знахарь отправил
их с глаз
долой, Дериглотов же был на виду... Кузовкин вроде бы засыпал, лежал с женой
Люсей и спал,
а потом он вроде бы встал и пошел в ванную - но не на кухню, куда могла
последовать в
ночной рубашке встревоженная Люся, зажги он там свет. Именно в ванную пошел он,
прихватив свою давнюю секретарскую тетрадку. Сев на табуретик и сделав отвода и
обмана
ради шумящую струйку воды, Кузовкин одно за одним написал письма, благо в
тетрадке
фиксировались даты отъезда, а также адреса исцеленных, по которым они выезжали.
Кратко и
официально, отчасти от имени излечившего их С. С. Якушкина, он просил исцеленных
правдиво и по возможности быстро и своей рукой ответить о состоянии здоровья.
Кузовкин
запросил только раковых, в остальных он мог бы поверить. И они ответили. Не
сразу, но
ответили все: все четверо были живы, работали, один из них, сибирский, собирался
на
праздники приехать в Москву к родне и обещал Якушкина навестить. Так и Кузовкин
пришел к
мысли, что дар угас, но дар был. Это утешило. Было больно, но, во всяком случае,
было не
обидно и не оскорбительно, потому что Кузовкин верил в старика и потому что в
погоне за
истиной, пока истина шла бок о бок с Якушкиным, он затратил годы - гору времени.
Вскоре
же Коляня наткнулся на тихого Кузовкина у Суханцева.
Коляня в тот день долго и не без назойливости уговаривал врачевателя
выступить перед
медиками - Суханцев же отнекивался, хотя и знал, что многим обязан Коляне. В
затяжном с
ним разговоре, уламывая, Коляня и увидел вдруг Кузовкина. С тетрадкой на коленях
Кузовкин,
в числе многих, сидел у стены на стуле, готовый слушать и аккуратно
конспектировать, - был
перерыв, и теперь уже не он, а его обносили в перерыве желтоватым настоем трав;
здесь
разносили не в чашках, а в стаканах; у трав был несколько иной запах и вкус.
Коляня подошел к нему с улыбкой, Кузовкин же, смутившийся, сбивчиво
заговорил, что
вот, мол, пришел послушать Суханцева и что истина - одна: не так уж важен тот
или иной
врачеватель, не важен, мол, рупор, а важна истина.
- Истина - это конечно. - Коляня улыбался. - Истина дело серьезное.
Глава четвертая
Осознав потерю дара и не найдя, куда же пристроить и приткнуть свою великую
любовь к
людям, Якушкин на миг растерялся. Он стал брыкаться, сопротивляясь естественному
ходу
своей судьбы. На время, короткое, правда, в нем обнаружилась и обнажилась самая
обычная
человечья требуха. Обнаружилось и тщеславие, которое он так клеймил. Коляня
только
похмыкивал, провожая старика к метро.
Так и было: на перекрестке Коляня придерживал слепо шагающего старика под
локоть,
Якушкин же без умолку говорил о своей идее, подчеркивая, что это, мол, моя идея.
Лечить разучившийся, но не разучившийся говорить, старик бубнил, что его
идея должна
быть незамедлительно внедрена в душу и в сознание людей. Людей, мол, надо
убедить - вот
задача!.. Он говорил Коляне те самые слова, какие когда-то говорил ему Коляня.
Это было как
зеркальное отражение, и теперь Коляня снисходительно молчал и не слушал, как
когда-то
молчал и не слушал Коляню старый знахарь.
- ...Моя идея может выйти в мир, - например, через отделение в больнице,
пусть
небольшое. Я расскажу врачам все, что я знаю, - верно?
Коляня кивнул. Коляня изобразил интерес.
- Так, - продолжал Якушкин, - через совсем даже небольшое отделение. Потом
-
отделение в столичной больнице. Потом - могут заинтересоваться в онкологическом
институте.
Слыша со стороны, Коляня мог теперь оценить всю упоительность давних своих
замыслов. Они подошли к метро. Встали.
Бурля и исходя запоздалым бредом, старик говорил и знай почесывал свой
шрам. Теперь
было другое кино, тоже знакомое: старик спасал любимую дочурку министра. Дочурка
министра была, конечно, при смерти, и машины, черные, лакированные, полосовали
туда и
сюда огромный город в розысках врачевателя. У постели больной было тихо.
Маленькая
девочка уже прощалась с отцом и с мамой, а также с соседскими детками, с
которыми
дружна, - Якушкина же искали, и искали, и вновь искали. Умирающая говорила
последние
трогательные слова о любимой своей кошке и о попугайчике, привезенном ей из
Африки, и
мать (жена министра, но, в сущности, простая добрая женщина) кивала доченьке,
роняя слезы,
обещая кошку кормить и попугайчика тоже. Тут-то взмыленные и запыленные "Чайки"
как раз
отыскивали, находили, нашли!.. и вот уже везли к бедной девочке Якушкина. Далее,
опять же с
уточненными подробностями, шла благодарность врачу-исцелителю. Сначала ему
отдавали в
полное его распоряжение отделение в районной больнице, небольшое, но с честным,
трудолюбивым персоналом...
- Тоже отличный план, - одобрил Коляня.
- У меня их десятки!..
Якушкин, в словах захлебываясь, продолжил череду, а затем поток
триумфальных
исцелений, переезжая теперь в лакированной машине из клиники в клинику; размеры
же
клиник все укрупнялись. (Он вновь как-то упустил из виду, что исцелять не
умеет.) Когда
знахарю стали отдавать целые города с сотней больниц "в полное использование и
безо всяких
ограничений" и как раз перед следующим моментом и взлетом, когда в его руки
попадут
союзная республика Грузия, а также Таджикистан, а также небольшие страны типа
Бельгии и
Англии, - Коляня с ним попрощался. Старика жалея, Коляня разочаровывать не
спешил:
- До свидания, Сергей Степанович. Тема интереснейшая - мы поговорим еще не
однажды.
- Погоди же! Послушай еще.
И - взревновал.
Конечно, он, Якушкин, необразованный, и все эти Суханцевы и Шагиняны,
сравнительно
с ним, умно и красиво говорят, однако есть ли за душой у Суханцева или у
Шагиняна
исцеленные, есть, вероятно, но такие ли исцеленные, и знают ли они, умники, как
и каким
сердцем такое делается?.. Ревность выедала нутро Якушкина. Исхитрившись, он
вызнал у
Коляни адрес. Заглазно он почему-то больше других невзлюбил Шагиняна, - может
быть, за
его "три койки", а может быть, и нет: в нелюбви тоже не выбирают.
Переволновавшийся, он,
однако, увидел, в адреса заглянув, что Суханцев живет по расстоянию много ближе,
- и пошел
к нему тут же, не в силах терпеть. Это и впрямь было недалеко.
В обычном доме и в обычной нынешней квартире вокруг Суханцева сидело в тот
вечер
человек пятнадцать-двадцать, слишком уж напоминая тех людей и то время, когда
собирались
вокруг Якушкина. Суханцев, человек с образованием, галиматьи, конечно, не нес:
скромная,
цепкая речь. Однако говорил он именно о жизни сдержанной и неалчной как о страже
на пути
заболеваний, заодно же о своем методе лечения, вкрапливая, - такой вот он и был,
в сером
пиджаке, скромный, автор многих статей, отринувший эти статьи, микробиолог в
прошлом,
отринувший прошлое. Якушкин, втиснувшийся меж кем-то и кем-то, сел. И не только
в жалкой
и ревнивой якушкинской минуте таился срыв - Якушкин был потрясен. Он слушал
бывшего
микробиолога и не верил своим ушам. Он сидел окаменев: у Суханцева было то
самое.
Люди слушали: в отличие от Якушкина, Суханцев говорил негромким
интеллигентным
голосом, он был иной пророк, не гневный - лирический. Сказал он и о любви,
которая именно
для защиты дана и присуща человеку - как рога оленю. Сказал и о Сократе, об
умении грека
сомневаться в общеизвестном. Суханцев говорил два часа, закончив мысль тем, чем
и начинал:
"... В здоровом теле здоровый дух - знают все. Почему же не все знают, что в
больном,
нездоровом теле - нездоровая душевная жизнь", - и стоял в скромном сером
пиджаке, весь
истинно скромный и сдержанный, теперь, мол, вопросы. Спрашивая, люди записывали.
Спрашивали о прописях того или иного зелья. О травах. О методе самолечения.
Якушкин,
утративший и всего лишенный, потирая все яростнее шрам на голове, вдруг
вскрикнул; "Он -
невежда. Он - смущающий вас невежда!" Вскрик был и без того постыден и недостоин
Якушкина, а старик (он сидел в углу, стиснутый), ревнуя, все тыкал и тыкал
пальцем в
микробиолога и кричал, что это, мол, никакой не пророк, "это - шарлатан!..".
Пятнадцать-двадцать человек онемели. Внимающие и жадно записывающие, они словом
лишним боялись нарушить тишину, молча и так уважительно они передавали друг
другу ручку
или карандаш, если с ручкой или карандашом у кого-то был сбой. Кто-то из ближе
сидевших
шепнул о старике Суханцеву (был здесь не только Кузовкин, были еще два-три
знакомых лица),
и Суханцев кивнул - он понял. Якушкин как раз смолк, засопел, вытащил несвежий
носовой
платок и тер руки, как будто их, а не себя он запачкал. Суханцев подошел к нему
ближе.
Комната была тесноватая. Успокаивая, Суханцев сказал, что, и точно, никакой он
не пророк, и
какие ж мы пророки, если мы только люди, больные люди, нервные, загнанные ритмом
большого города. Он, Суханцев, ни на чем не настаивает и будет рад, если Якушкин
скажет им
сейчас что-то свое. Суханцев именно попросил: "Мы все охотно послушаем... Давно
знаю вас,
Сергей Степанович, много доброго и удивительного я о вас слышал". С каждым его
словом,
чутким и ненажимным, Якушкин, сопя, совестясь, все ниже опускал седую голову,
словно
собирался уткнуть себе в колени.
Суханцев попросил выступить, и просьба его была естественной: в отличие от
старика,
Суханцев монологистом не был - на беседах время от времени он давал высказаться
любому
из присутствующих: ночные страхи - такая была сегодня тема. Якушкин отказался.
Тогда
Суханцев вновь продолжил сам, - пророк лирический, он рассказывал вновь
ненавязчиво и на
слушателя никак не давил. Он приглашал подумать, порассуждать вместе, не более
того, В
тесноте комнаты Суханцев стоял у стены, чуть к стене прислонившись, в шаге-двух
от
притихшего Якушкина, но минут пять только и прошло после нервного срыва, а
Якушкин вновь
и совсем уж непристойно вскочил с криком: "Он лжет. Он лжет! Он не знает про
ночные
страхи!.." - вскочив, схватил Суханцева за горло. К счастью, он сразу же и сам
разжал руки,
они бы ему их не разжали.
И вновь Суханцев как-то просто и без труда успокоил всех негромкими,
мягкими словами.
Как и бывает, физическое унижение истаяло, не унизив, а последующие минуты сами
собой
выявили теперь - кто есть кто. Голоса не повысивший и печальный, Суханцев
рассказывал: он
говорил о ночных страхах, через которые сам когда-то прошел, - рассказывая, он
стоял там
же, у стены, в шаге от угрюмого, сопящего, опустившего голову старика. Суханцев
еще не
закончил, - Якушкин встал и, стыдясь, ушел.
Во флигельке, промаявшийся ночь, Якушкин выстыдил себя до самого дна и
больше не
ревновал. Больше ни с врачеванием, ни с врачевателями жизненный путь Якушкина не
пересекался.
Отставной знахарь набрел, и может быть случайно, на иную деятельность,
пусть даже
куда более мелкую и общественного интереса лишенную. То и осталось, что
осталось. Летел
снежный пух, лужи стягивались, и к вечеру волнующийся Якушкин где-нибудь
подбирал ("Ты
же замерзнешь, дурак, ты же насмерть замерзнешь!..") валявшегося или вот-вот
падающего
пьяндыгу. Приведя в свой флигелек, Якушкин укладывал его на раскладушку или на
пол, на
теплую дерюгу, - тут же и пытался с ним поговорить, невыносимо тоскуя, если
пьяный
оказывался молчуном. Тогда Якушкин особо надеялся на утреннюю и трезвую его
минуту. Чуть
ли не всю ночь, в полудреме, минуту эту старик ожидал и стерег: поговорить
хотелось.
Под утро пьяница просыпался, конфузился, но чаще требовал выпивку, и совсем
было
плохо, если, проснувшись утром в никак не узнаваемом месте, он качал права. Едва
Якушкин с
утра начинал разговоры о любви к людям, проснувшийся пьяница тоже разевал пасть,
всерьез
или почти всерьез с злого похмелья крича на Якушкина: "Деньги где? В кармане
были деньги!"
- "Какие деньги?" - "Рубль был, и был трояк. Верни - или я тебе на лбу еще один
шрамец
пристрою!"
Иногда, бурному началу вопреки, разговор все-таки получался, иногда же
Якушкин,
сердобольность переборов, пускал в ход руки, а выталкиваемый пьянчуга орал: "В
милицию
сейчас же заявлю - обворовал меня!.." Уходя, пьянчуга непременно пинал ногами
калитку.
По-осеннему звонкие штакетины под ударами как бы выстреливали, и, конечно же,
соседи из
дачи-дома слышали через забор всякое громкое утреннее слово. Якушкин досадовал.
Недовольный, не поговоривший, смотрел он уходящему вслед. Шрам, однако, зудел, и
к вечеру
вновь говорливость нарастала, и с ней (как обычно) дергающее душу сострадание к
несчастным
- к пьяницам, в частности. Почесывая шрам, старик еще засветло выходил на улицу,
иногда
ехал, чтобы очередного пьяндыгу высмотреть. Якушкин спускался с бугра -
оглядывал поле
деятельности. Тысячи людей, роясь, уже стягивались после работы к магазинам, а
потом к
входу в метро. Издали чернота движущихся пальто и шапок виднелась в белесой
штриховке:
летел снежный пух, лужи к ночи стягивались ледком.
Появлялись - разные. А надолго во флигельке появился один - запойный, мило
говорливый пьянчужка Чегодаев, под хмельком непременно раз-другой повторяющий,
что он
дворянин.
Ему у Якушкина нравилось, и он не считал это случайным: "У нас, Сергей
Степанович, с
тобой дворянские фамилии", - малорослый пьянчужка охотно протягивал для
обозрения
маленькие благородные руки. "Погоди, - суетился, - погоди, а ты знаешь ли, что
Чегодаев и
Чаадаев одна и та же фамилия? Мы ведь в паспортах то так писались, то этак".
Работал
Чегодаев закройщиком, спивался же на те, что "давали в лапу". Шатаясь и
выделывая
маленькими ногами маленькие зигзаги, он теперь уже сам тащился во флигелек:
"Переночую...
Пусти, Сергей Степанович, в дом". Пьяный, он боялся жены и вообще побаивался
вернуться
домой, где взрослые и рослые дети учили отца словом и делом, вправляя ему мозги;
особенно
же младшенький из любви к маме нет-нет и поднимал на него руку. Равно боялся
Чегодаев
вытрезвителя, пятнадцати рублей, забираемых там за сервис. "Я, Сергей
Степанович, в сезоне
нынешнем (имелся в виду сезон хоккейный) в вытрезвителе ни единого разу не был.
И не буду.
Уж больно я осторожен, верно?" Пьяненький, он долго хихикал - хвастал своей
необыкновенной осмотрительностью, опять же приписывая ее неслучайному составу
крови.
"Здесь удобно. Здесь живет мой друг-старичок", - загодя и как бы оповещая
голосом,
кричал Чегодаев у калитки, приводя с собой кого-нибудь еще. Вошедший во вкус,
Чегодаев уже
и сам приводил во флигелек пьяндыгу, втолковывая ему по дороге о совести и о
любви,
вечером - слушали с интересом, страстно. Но когда поутру Якушкин вновь
рассказывал им,
проснувшимся, как губит человека водка, как обкрадывает змий, лишая главного -
любви к
людям, у очухавшихся слишком уж пылало нутро, чтобы слушать: хотелось
опохмелиться, и
вот, нервничая, а иногда злясь, подобранный и приведенный Чегодаевым быстро
исчезал, так
как выпить у пророка было нечего. Сам же Чегодаев разводил руками: мол,
неблагодарный!
Чегодаев уходил из флигелька минутой позже, однако за поворотом он тоже
прибавлял ходу и,
намного опережая своего подопечного, мчался к магазинчику и к опохмелу.
Наговорившийся
Якушкин счастливо и умиленно глядел вслед им обоим: понимая, что увещеванья его
падают
как бы в пустоту, он считал, что падают - не зря. С женщиной было хуже. "... Раз
уж ты
ночью воспользовался мной, пьяной, - отблагодари меня, дай мне выпить! -
Протрезвевшая,
она размахивала кулаком перед самым носом Якушкина. - У, козел седой!" Ей
думалось или
хотелось думать, что ночью ею воспользовались, Якушкин же, сбитый с мысли о
всеспасающей
любви, вдруг рассвирепел: "Ты бы спасибо сказала,
...Закладка в соц.сетях
