Жанр: Драма
Предтеча
... - вела она, выговаривая ему по дороге.
Внешне на
улице они были похожи на деда и внучку. Якушкинцы Лену ненавидели, она их тоже.
Воюя с порога, она волокла старика в ванную, где мыла его и приводила в
божеский вид;
прихватив ножницы и велев сидеть смирно, подравнивала ему бороду; старик
недовольно
ворчал. Крепя домашний стиль, Лена отвела в этот раз отца в комнату, где скучал
Вовка: пусть
общаются. Сварила кофе - села, покуривая сигаретку. По времени тут, конечно,
должен был
примчаться в дом всполошенный якушкинцами Коляня - и он примчался. "Посиживаешь,
да? - спросил. - Покуриваешь? Используешь гения в домашних целях?" И вроде бы
неглупый, и ведь знал, что Лене несладко, а говорил колкие эти словечки
нацеленно и почти
всерьез. "Да. Использую". Леночка затянулась сигаретой. Они не первый раз так
говорили.
Можно понять: у прочих людей есть деньги на няньку или же с детьми мать
возится
(ворчит, но ведь возится, скоты этого не ценят!), у нее же, у Лены, нет матери,
а отец псих, -
временами раздираемая, она каждый раз не только волнуется, но и рискует,
оставляя с ним
Вовку, по обрыву ходит, - неужели же Коляне непонятно, до какой последней
степени ее
прижало?..
- Он не псих. Он гений. И помяни мое слово, скоро о его гении люди узнают.
- Он больной человек!
- И это правда. Одно не мешает другому... Кофе дашь?
- Пей. - Тут Леночка впадала в свирепость. - А сброд вокруг него? Это ж
какие-то
отребья! Несчастненькие!.. Пока они болели, стонали и собачились с районными
врачами, в
них, я думаю, хоть что-то человеческое было. Теперь же они - нелюди...
- Но-но!
- А каков здоровяк на страже, скрестив лапы, стоит - он же просто
уголовник.
- Дериглотов? - Коляня улыбался, избегая ссоры.
- Славная фамилия, а? Хорошему человеку папа с мамой такой фамилии не
дадут.
Леночка ярилась все больше:
- А Инна эта?.. Так ведь и шмыгает глазками, так и высматривает. Эти святые
всегда и
везде нас, обыкновенных людей, ненавидят, - я точно знаю...
Коляня улыбался; Коляню не проймешь.
- ... Но ты же видел, Колечка, как они варят свою бурду - супчик с
травками! Она моет
руки перед тем, как травку порубить; моет руки перед тем, как сбросить ее в суп;
моет перед
тем, как взять ложку и помешать... Кормят отца варевом и счастливы, что его
бредни - я ведь
заметила! - сводятся к тому, чтобы жрать дешевое. Представляю, Колечка, как
скоро лопнуло
бы их братство, если бы папа прописал им и себе тоже ежедневно на завтрак
апельсины и
бананы!
Коляня спорить не желал:
- Что ты хочешь: всякое братство замешано на бедности.
- Но что происходит? Чего им не хватает?
Коляня смолчал. Допив кофе, он прошагал туда, где Якушкин общался с внуком.
В
последнее время старик чем-то неуловимо Коляню беспокоил (возможно, именно в эти
дни дар
Якушкина стал угасать) - Коляня приоткрыл дверь и смотрел.
Знахарь, здесь негромкий, бормотал. За руку увезенный, вырванный из самого
взлета и
пика шестичасовой говорильни, старик остановить себя не умел и по инерции
бормотал теперь
и бубнил внуку, ибо иных слушающих не было: "... Жить надо честно, Вова, - с
детства, с
самых малых лет, - главное же, видеть - тогда и жизнь, Вова, это жизнь, и смерть
там, за
горами, будет легкой..." Якушкин сидел на полу, на сером и огромном холодного
тона ковре,
паласы, что ли, их называют; старик сидел, обхватив сухие колени, и бубнил -
внук рядом.
Пацан, забывшись, мял в руке какую-то деталь детского "Конструктора". Он слушал
деда,
скосив от удивления глаза и разинув рот: то-то повезло ребенку. "Как вы
живете... Это я о
взрослых говорю, Вова, - они, Вова, разучились любить - они..." И тут Коляня,
сдержанно
впрочем, прикрыл дверь; с него хватило.
- Ну и каково? - спросила Леночка, проходя к большому зеркалу в прихожей.
- Нормально.
Лена одевалась. Подкрасила губы. Коляня же - стоял и смотрел. Ну да, она,
раздираемая
временем, уезжает, а старик будет весь вечер сидеть и сторожить пацана, для того
зван.
- К мужу едешь?
- Да. Веду с ним серьезный разговор. (Не с тобой.)
У Коляни, поплыв, легонько стиснулось сердце; и спать, наверное, с ним
будет. Не
переубедить. И не запретить, наорав. Дожили до равенства, фемины чертовы.
- И спать будешь?
- Не твое дело.
Они примолкли. Из-за дверей тек, пробиваясь, голос старика, горьковатохриплый
и не
спеша набирающий страстность: "...я, Вова, как бы врач - советую им подумать о
своей
жизни, кто хочет, тот слушает". Пятилетний Вовочка затаенно и тихо и с слышимой
детской
надеждой спросил: "Во врача, дед, - это игра такая?"
Леночка, глядясь в зеркало, сказала:
- Ну вот и младенец сглаголил истину.
Коляне стало тревожно среди ночи; было жарко, душно, он никак не мог спать.
Тоска
навалилась - без причины и повода, однако цепкая и длительная ночная тоска;
одевшись, он
вышел, шастал по улице. Подойдя к одинокой поливальной машине, попросил шофера:
"Отвези
куда-нибудь". Шофер спал, подремывал, но пустил без тревоги к себе в кабину,
ничего не
сказав и только неопределенно похмыкав.
Когда ехали по ночному городу ("Куда все-таки?.."), Коляня, не заботясь,
повторил: "куда
хочешь или куда тебе самому, может быть, нужнее". Но минутой спустя Коляня вдруг
уточнил:
"в Химки", - это сказалось само собой, а еще через пять минут он уже понимал,
что,
взволновавшийся, едет в непонятном смятении на химкинский пляж, где он
познакомился с
Леной и где впервые услышал от нее о Якушкине, об отце. Он ехал на то самое
место.
Ехали не спеша. Ехали долго - Коляня наконец сказал:
- Здесь. - И вылез.
Оставшийся в темноте один, он уже почуял влагу и запах реки. Как бы
проверяя и
узнавая, он втянул ноздрями прохладу: здесь.. Это было напоминание самому себе,
повтор,
совпаденье по месту и не только по месту - особая география памяти. Коляня шел к
реке,
дороги уже не выбирая, мял траву и гремел ботинками по гальке. Запах ударил
теперь сильно и
густо - река. Было тепло; была ночь; были звезды.
Заплыв далеко, Коляня не спеша перемещался вверх по течению, чтобы,
возвращаясь, не
сбиться и не потерять в темноте место, где одежда. Утомившись, он плыл ровно.
Как и тогда,
он наткнулся, возвращаясь, на бакен; он отдохнул; он налег на бакен грудью, еле
заметными
движениями ног поддерживая равновесие. Расслабившийся, лежал; тут была ночь и
река,
вверху звезды.
Выйдя из воды и уже привычно повторяя след в след те давние свои шаги, он
пересек
площадь песка, залез в какие-то кусты - там и уснул.
Проснулся он, как и в тот раз, от солнца. Утро было яркое. В пяти шагах,
как и тогда,
играли в волейбол, покрикивали, бацали по мячу. И в точности так, как и в то
лето, Коляня,
вылезший из кустов, пропылил сонно по песку и в синенькой палатке выпил поутру
две кружки
пива.
Когда же на следующую ночь, у себя в номере, он вновь не смог уснуть - не
стал он,
промаявшийся, сваливать теперь ни на жару, ни на нервы, ни на давнюю память,
идущую за
человеком след в след. Кольнула мысль о неслучайности самой этой памяти, о связи
с
Якушкиным, о предостережении - не помер ли знахарь, а вдруг? Не сшибло ли его,
скажем,
машиной?.. Сна не было. И покалывало у сердца. Коляня помаялся еще, и дошло до
того, что
среди ночи, дурной, он помчался к Кузовкину, - а старик спал, старик был жив и
здоров.
И лишь на следующий, на третий день Кузовкин, сам позвонив, сообщил Коляне,
что "с
Сергеем Степановичем что-то случилось".
- Что?
Объяснить Кузовкин толком не мог - тянул и мямлил.
5
Позже Коляня утверждал, что среди ночи он, из всех единственный,
почувствовал и
услышал тот час, или минуту, или миг, когда Якушкин потерял свой магнетизм.
Сам по себе факт потери дарования был факт из обычных и даже заурядных: не
только
знахари переживают по времени свой дар и свой талант, старея. Якушкин, не
вечный, тоже
старел. Была, мол, в его потере, вероятно, и своя постепенность, но в тот
услышанный Коляней
час, в ту минуту или миг Якушкин, потеряв, выронил как бы в черную пустоту
огромный (!)
кусок и объем своего дара, - а Коляня, человек чуткий и связанный с Якушкиным
тягой,
ощутил. Он, мол, именно услышал (ну ладно, пусть - ощутил), что лопнула некая
связующая
струна и нить: ночью. Психологическое поле старика, протянувшееся через спящие
кварталы
города, через километры, улицы, дома, квартиры, иссякнувшее - распалось.
Возможно (Коляня это допускал), что и другие, подвластные якушкинской тяге,
могли
распад и потерю старика ощутить, пусть даже не вполне догадываясь, посредством
какого-нибудь своего сна, вдруг дернувшегося и искривившегося среди ночи. Коляня
же не
спал, сновидений не видел. Было - в третьем часу ночи. Маявшийся без сна Коляня
как бы
ощутил внутренний толчок: неслышное и не очень сильное как бы сотрясение
воздуха, но не
земли. Коляня не понял, насторожившись. Он вдруг испытал легкий страх, однако
страх не за
себя - за кого-то: тут-то он и предположил, что Якушкин, может быть, умер (сбит
машиной).
И опять же не сразу: Коляня ведь выпил чаю, Коляня покурил, а потом только встал
и,
выскочив внезапно на улицу, помчался к Кузовкину. "Что с Сергеем Степановичем?..
Как он?"
- "Сергей Степанович спит". Но Коляня, весь в поту, уже втиснулся в прихожую;
шепча о
нехороших своих предчувствиях, на нерве, Коляня прошагал туда - к его
раскладушке. Свет
не зажгли. Свет горел только в прихожей. Коляня, вслушиваясь, склонился: старик
спал ровно,
буднично. Прежде чем уйти, Коляня еще пошептал о своих предчувствиях Кузовкину,
который,
сонный, зевал и тер глаза.
(А на следующий день Кузовкин позвонил ему сам.)
Потеря, выявляясь, сразу же сказалась на говоренье Якушкина, и если тут не
было еще для
Коляни разгадки, то был и таился на разгадку намек, потому что можно, конечно,
забыть о двух
без причины бессонных ночах, но ведь вдуматься и припомнить, уже забыв, тоже
можно.
Внешне без перемен: старик пылал и кипятился по-прежнему, и, слушая, по-прежнему
сидели
вкруговую люди. "... Не гонитесь за городскими благами - не пытайтесь получить
что-то за
счет другого человека - и вы будете здоровы - губит бездуховность - к духовно
здоровому
не пристанет..." Те самые были его слова или почти те, однако же Кузовкин,
честный и тихий,
подавшись чуть вперед к стулу и, значит, к Коляне, шепнул: "Скучно он говорит -
чувствуете?" Кузовкин вышел на кухню, чтобы, погремев там чашками, обнести
собравшихся
слабо заваренным желтеньким зверобоем, и Коляня, с ним нитями на сегодня
связанный,
вышел вслед. На кухне у плиты они пошептались еще. В сущности же, они продолжили
тот
разговор - телефонный. Прилив кончился, и его сменял отлив. Коляня уже кое-что
знал.
Кузовкин, сомневаясь, не знал, не угадывал вперед, но вот ведь и он шептал, что
Сергей
Степанович в плохой форме, Сергей Степанович никогда таким не был, да ведь и
ночами,
проснувшийся вдруг, Сергей Степанович не книжонки листает, а подходит к окнам и
долго
ищет глазами луну - не заболел ли? "Бог с тобой, разве Якушкин болеет?" -
кухонного
шепота не нарушая, фыркнул Коляня; Коляня еще и усмехнулся: старик не болел даже
гриппом.
"Но говорит-то скучно", - "Подумаешь, говорит", - зашептал вновь Коляня: на его,
на
Колянин, вкус, Якушкин, мол, и всегда нес немало галиматьи.
Коляня притушил Кузовкина. Коляня отвел смутные его мысли. Утешая, утешал и
себя:
"Подумаешь, говорит: главное, что лечит". Помолчали. Кузовкин, глотнув на пробу,
решил, что
можно идти, - зверобой в меру заварен. "Понесли?" - "Да". Уставив два подноса
цветастыми
чашками, они ровно разлили пойло и понесли туда, где гремел, как жестью,
потухший голос.
Но, конечно же, истовая болтовня старика была впрямую связана с тягой к
нему,
соответственно - с врачеваньем.
Срывы Дериглотова, отдельные, показательны: Дериглотов и раньше уходил,
стоило
старику впасть в молчаливый период. Издалека (по телефону не пахнет) он звонил,
извиняясь
пьяно и витиевато перед Кузовкиным за свое отсутствие, - когда же появлялся
оживший
старик и, говорливый, гремел, метая молнии, появлялся и Дериглотов: он приходил
безропотный, слушал, выполнял, что велели, и быстренько восстанавливал форму:
тем и жил.
Срыв теперь обернулся итогом: Дериглотов не просто ушел, а ушел совсем, тяги не
чувствуя.
Он харкал кровью, однако не показывался. Он пил, закусывая, конечно, не зубным
порошком.
Вскоре же он попал в больницу. Как и четыре года назад, ему предложили операцию.
Его сдуло
как ветром.
Коляня и другие не хватились, хватиться не успев и полагая, что техник, как
и бывало,
нарушает режим, а явившись - покается. Штрих из характерных: освободившийся от
старика
Дериглотов был необыкновенно радостен, весел, счастлив и вовсе не походил на
ракового
больного - до своего часа, разумеется. Ожидая операцию, он, веселый, ходил на
работу,
выпивал, ел все подряд, шутил, а затем, прихваченный, в жутком и черном
состоянии лег на
операционный стол, после чего из больницы его выписали уже совершенно
безнадежного -
проститься с семьей. Он написал письмо брату. Он поговорил с женой, поговорил с
дочерью.
Пришел он и к Якушкину. Чтобы побыть с глазу на глаз, к Якушкину он пришел до
толпы: чуть
пораньше.
Якушкин, увидевший лицо его и облик, зарычал; Кузовкин и Люся вешали в
другой
комнате приобретенный ковер, - вздрогнув от крика, они оцепенели. "... Не
являлся -
почему?!" И тут старика прорвало: зачем, мол, было тебе, дураку, ложиться под
нож, не
Якушкин ли дал страждущим систему, и не он ли лучше всякого врача умеет убить
кислотность
и клетку. Увлекшийся, он кричал о том, каким замечательным заградительным
заслоном для
микроорганизмов является зубной порошок и прочая и прочая, - Дериглотов же
пришел не
слушать, а проститься. Дериглотов даже на часы посмотрел: хотел домой.
Дериглотов перебил,
впрочем не грубо: "Сергей Степанович, родной ты мой, - кончаюсь я. Проститься
пришел".
Но Якушкин никак остановиться, разговорившийся, не мог. Кричал. Наконец дошло.
Старик
затрясся - давай, мол, все и сию же минуту брошу, возьмусь за тебя. Однако
Дериглотов,
черный лицом, отказался. Дериглотов улыбнулся. Дериглотов был под хмельком и
подмигнул:
не робей, мол, старик, умру не здесь, а у себя дома, чтобы наши, приходящие, да
и другие люди
не болтали лишнего. И, вновь на часы глянув, поднялся со стула, грубоватый
техник сорока с
лишним лет, - всё, мол.
Все же шагнул ближе и наскоро прижался к своему полубогу, отворачивая
черное лицо в
сторону, чтобы не дыхнуть: не печалься, мол, старик, поздновато я такого, как
ты, встретил.
Отойдя на шаг, усмехнулся, под хмельком был, мужчина был и ведь проститься
пришел.
Якушкин же особенности минуты не понял.
- Слаб духом!.. Бежишь! - заорал старик. Дериглотов, махнув рукой, ушел.
Якушкин
шагнул вслед. Спохватившийся, он напряг выцветшие глаза, посылая заряд энергии
вместе с
криком:
- Вернешься еще!
Но техник уже не вернулся. Дома, обессилевший, он захаркал последними
кусками
легкого, пил, на пятый день скончался. Жена и взрослая двадцатилетняя дочь со
смертью
Дериглотова уже смирились, давно, впрочем, о том, что их ждет, зная и давно
страх пережив.
Когда Коляня, разыскав, к ним приехал, Дериглотов, обмытый и прибранный,
лежал на
столе. В одну из квартир на пятнадцатый этаж высокого дома пришла смерть. А было
лето -
все в разъездах.
Казалось, жена и дочь озабочены: к лежащему на столе, обмытому и
прибранному
технику никто не пришел. Тихо похоронив и тихонько поплакав, они бы, возможно, и
не
заметили острого отсутствия разъехавшихся на лето приятелей и родственников,
однако
появился незнакомый им Коляня, и тут они безлюдья и этой возле стола пустоты
застеснялись и
как бы застыдились. Время шло - никого не было. В неловкости самых близких они,
всколыхнувшиеся, переговаривались: сейчас, мол, и Акимовна приедет, может быть,
и другие...
Дочь подхватывала: "Пусть бы Акимовна без людей пришла - зачем нам люди, мама?"
Они
как бы поясняли, переговариваясь, незнакомому им Коляне, что горе их личное, и
что
квартирка тесна, и что из людей, пусть даже родственников, им вовсе никто не
нужен;
квартирка же и точно была небольшая. "Пусть бы и Акимовна не пришла". И теперь
мать,
терзаясь, подхватывала: "Никто нам, доченька, не нужен - зачем нам лишние люди?"
Акимовна была их соседка - старушенция, непрошеная, по собственной
инициативе уже
более часа таскалась с одной лестничной клетки на другую, выше этажом и ниже,
когда же ей
открывали, звала прийти: сосед, мол, ваш помер. Она именно звала. "Подите
гляньте на него
недолго - больше небось не увидите". Акимовна была родом из совсем уж дремучей
деревни,
неделикатная, не знающая по темности своей про занятость и отчуждение большого
города.
"Гляньте подите - сосед помер", - звала шамкающим слабым голосом и тыкала,
настырная,
пальцем, спускаясь по этажам, кнопки звонков на очередной лестничной клетке.
Люди,
разумеется, отнекивались и упирались. Дериглотова знать не знали - ну, в лифте
иногда
видели, незнакомый же человек. "Умер? Жаль его, - говорили они искренне и в
растерянности. - Но ведь некогда. Времени нет. Вы уж извините, я бы вообще-то с
удовольствием..." Люди занятые, они считали, что бабка - умершему родственница,
они ей,
конечно, сочувствовали, но, конечно, идти не шли: они и лица его не помнили, из
173-й? Кто же
это? - припоминали.
Парень с седьмого этажа, опять же в силу искренности своей на занятость и
дела не
ссылаясь, без грубости, но и, конечно, без грусти сказал: "Бабка, жизнь важнее
смерти. Жизнь
продолжается", - молодой парень, волевой и настоящий. Акимовна, волевая тоже,
все ходила.
Лишь на втором этаже какой-то столетний пенсионер, обломок империи, клюнул и
согласился,
решив, что, раз зовут, надо прийти. Акимовна, на этажах вымотавшаяся, вернулась
в 173-ю
квартиру, после чего надолго, каменно села там возле умершего, разговаривая с
женой
Дериглотова и с дочерью о жизни такой и этакой. Она поговорила и с Коляней. "Ну
вот
видишь, - слабо прошамкала она, вероятно считая, что уже общалась с Коляней до
длительного своего похода и что именно он, Коляня, тогда ей перечил. - Видишь,
вот и люди
понемногу собираются. Сейчас еще человек придет". Но человек так и не пришел.
Пенсионер-обломок был совсем старенький, главное же - слепенький. Он постукивал
палочкой и искал дорогу: он все более запутывался, постукивающий, в этажах и в
лестничных
клетках, полагая, что печальная квартира где-то совсем рядом. Без конца попадал
он в другие
квартиры. Спрашивая об умершем, он извинялся, неразборчиво шептал - его
принимали за
продолжателя дела Акимовны и, как ей, отвечали, что сочувствуют и что с
удовольствием бы,
конечно, но дела, некогда.
Коляня, называя и Якушкина, все больший упор делал теперь на микробиолога
Суханцева, на Шагиняна и на Караваева.
- ... Вероятно, товарищи, так было всегда. Если высокоуважаемая медицинская
наука
заходила в тупик или хотя бы только притормаживала свой мощный ход, возникала
необходимость (необходимость для нее же, для науки!) обратиться к народным и
даже
полутаинственным средствам. Знахари - не случайны. О да, разумеется, наука не
отказывается
от своих достижений. Но столь же разумеется, что науке надо считаться с тем
огромным
множеством микроидей, какие возникли и существуют в народе за тысячелетия жизни.
Микроидеи врачевания, эти вот искорки, эти проблески, нуждаются, конечно же, в
проверке -
ну так давайте же их проверять?!.. - говорил Коляня. (Гнал высокую волну... Он
видел в
восьмом ряду знакомых медиков. Он видел Андрея Севастьяновича. Незамолкающий, он
видел
в последних рядах и зава из журнала, - сочинив и отстучав на машинке, Коляня сам
же и
послал специальное ему приглашение: пусть слушает и пусть знает.)
В перерыве, когда в потоке людей подстроившийся Коляня вместе с
хирургами-онкологами шел в буфет, Андрей Севастьянович сказал, ссора была
забыта:
- Насчет искорок и проблесков - неплохо. И уместно выступил, и скромно. Нда...
Что
ж, Николай, сведи ты меня с этим твоим Якушкиным, посмотрим-ка на него
пристальней -
добро?
- Добро.
Коляня все еще допускал, что Якушкин подавлен и угнетен временно и что,
отмолчавшийся, придет в себя.
Однако же, осторожничая, Коляня спешить и сразу сзывать врачей "на
Якушкина" - не
стал, не позвал, что и уберегло от конфуза. Старик терял дар, и первый же
больной (это была
женщина), кого теперь стал врачевать Якушкин, стал первым его умершим.
Прежде не было - не умирали, а Дериглотов вроде как сам сбежал и сошел, сам
и
виноват, не внявший. Женщина же умерла, что называется, у него на руках, как бы
вовсе не
заметив и не прочувствовав весь треск его цветистой болтовни. Не помогли ночные
бдения, не
помогли мази, не помогла передача энергии через ладони, а также взывание к
светлым
сторонам души. Выглядел Якушкин потерянно и жутко. Рядом с умирающей он провел
шесть
дней и шесть ночей, прикрыв в комнату дверь и никого не впуская. Ни мужа, ни
детей. Ни
старуху мать.
Смерть смерти рознь, и врач врачу рознь. Выйдя из комнаты, где все
кончилось, Якушкин
растерянно стал у дверей - потом у стены. Врачеватель, он знал, что
выздоровевший должен
немедленно отбыть из большого города и что допустимо не оформлять, не записывать
- всяко
годится, но он не знал, как поступить с отбывшим туда; он только стоял с
перекошенным
лицом, пошатываясь от усталости. Коляня, узнав, приехал мигом. В белом халате,
Коляня
строго спрашивал и деловито уточнял. Он донимал родственников холодными
вопросами,
вопросиками, нутро же его переворачивалось от боли - от ощущения окончательной
потери
стариковского дара.
С Якушкиным обошлись грубо. Не деликатничали родственники, и понятно - он
был для
них бродячим знахарем, который где-то и кого-то когда-то вылечил: он не был для
них
Якушкиным. Не считая исцеленных, люди считают утраты, где каждый умерший - свой.
У
стены с жуткой рожей стоял неопрятный старик, про которого знали ведь, что не
врач, что
самоучка, и то, что денег за свою частную практику он не берет, было теперь тоже
ему в минус.
"Болтал и болтал. А вылечить не смог. Эх ты..." - сказал муж умершей, и сказал
он без
всякого счета; он оправданно сказал, как говорит человек в несчастье, однако
врачу
больничному он бы так не сказал. Якушкин молчал - застыл у стены. Муж умершей,
ища не
самые злые слова, добавил: "Ты подлечи себя, лекарь: сам-то на кого похож!" Муж
умершей
стоял, стиснув кулаки, - страдание его не унималось и уняться, хотя бы и
отчасти, уже никак
не могло: двух слов не сказал он жене перед ее смертью, не сказал и в ответ не
услышал, и дети
не пошептались, потому что полоумный старик к ней не пускал.
"... Сам-то на кого похож!" Якушкин, расслышав наконец, что его прогоняют,
стронулся
с места - отошел от стены. Дергаясь в рукавах, старик натягивал пальтецо.
Молчал. Собрал
мази, сгреб пузырьки с настоями трав, полумашинально погружая свое добро в
карманы.
Коляня был тут же - Коляня только что вошел, и белый его халат был сейчас
необходим:
родственники, несчастьем озленные, могли наговорить на старика лишнее. Быстро и
деловито
пройдя к покойнице, Коляня поискал пульс, потрогал предплечье и уже костенеющий
массив
горла. Подозвав мужа умершей, он спросил: "Ее выписали из больницы как
безнадежную?" -
"Да". - "Врачи не ошибаются... Зачем же этого шизика звали?" - "Сказали, будто
бы он рак
лечить умеет... Знаете, в беде куда не кинешься".
"Оправдываясь, муж умершей сказал: "Сами жалеем. Сами теперь наказаны - он
ведь и
проститься не дал. Поговорить не дал. Детей не пустил! Заперся с ней и бу-бу-бубу,
сволочь
какая..." Коляня его выслушал. На всякий случай Коляня с его слов записал день и
час, когда
знахарь был зван, а также - день и час смерти, он еще раз заглянул в склеры
покойницы, с
трудом разлепляя ей глаза. Сказал:
- Когда придут свидетельствовать смерть, не болтайте, что приглашали
врачевать этого.
- Ясное дело, доктор. Мне и самому стыдно...
Щеки у мужа умершей были сухие и запавшие от злобы. Он кусал губы в кровь,
повторяя:
- Не поговорил ведь с ней. В глаза не глянул...
Коляня, понимающе ему кивая, одновременно наблюдал в окно, с высоты
одиннадцатого
этажа, за Якушкиным - на той стороне проезжей части (возле стоянки машин)
толклась
высохшая, тощая фигура знахаря.
Старик, возможно, не понимал и ждал, что кто-то его усадит в машину, кто-то
повезет,
ласково-льстиво спрашивая, куда, мол, вам ехать, Сергей Степанович, но никто не
вез и никто
не спрашивал. Таксисты не останавливались, что было, пожалуй, к лучшему, так как
у
Якушкина наверняка не нашлось бы в конце пути денег. Полубезумный и
пошатывающийся
старик хотел, конечно, сейчас к себе во флигелек. Он хотел лечь там и тоненько
выть, воем ища
тоске выход и хоть какое-то уравновешиванье, но флигелек был далеко и как точка
города
являл собой невыигрышный и совсем неинтересный для таксистов конец. Знахарь - с
раздутыми карманами, набитыми пузырьками, - семенил к машине, а появившийся
таксист,
едва глянув, качал головой: "Не еду!" - и сажал, перемигнувшись, другого
пассажира. Знахарь
семенил неловко; очередной подъехавший справа таксист двинул его несильно
бампером, тут
же высунулся из машины, приоткрыв дверцу, и заорал: "Что, дед, - ослеп?" Затем
он вновь
высунулся, теперь уже погрозив кулаком. Якушкин, смирившийся, пошел пешком - по
улице
вниз. Попрощавшись с мужем умершей, Коляня быстренько выскочил и, не подождав
лифта,
слетел вниз. Он заспешил по улице вслед, но впустую: старик уже исчез, невидный
в пестрой,
вдруг вывалившейся из близкого кинотеатра толпе.
Якушкинцы уже знали о смерти, случившейся "на руках у Сергея Степановича",
-
собравшиеся, они были взволнованы и ждали Коляню, как ждут с вестями "оттуда".
- Что вы думаете об этом? - тут же тихими голосами стали они спрашивать,
вытягивая
лица и заглядывая Коляне в самые зрачки. Коляня для них был - умник; и если уж
строго -
чужак.
- Что вы думаете об этом? - спрашивали они.
Коляня сказал им, что он думает. Когда у врача в больнице умирает больной,
как там врач
ни мучься и как себя ни укоряй, смерть больного все же не только на его
профессиональном
...Закладка в соц.сетях
