Жанр: Драма
Предтеча
...олу я тебе врежу". - "За что?" - "А ни за что. Не ходи к
нам!" Скрывая
свой интерес и извиваясь, Коляня ответил, что пришел он не из прихоти и что
ожидает здесь
Якушкина: витиевато он намекнул, что тоже болен (болезнью большого города -
одиночеством) и что еще неизвестно, кому Сергей Степанович теперь нужнее.
Низкорослый и
озлобленный мастер до конца его болтовню не дослушал. Мастеришка по стиральным
машинам, кое-как доковыляв, порылся в кладовке, вынул молоток - и показал
Коляне. Коляня
резво ушел, тем и кончилось. И более Коляня не видел исцеленного вплоть до его
отъезда: как и
обычно, Якушкин отправил выздоровевшего вон из города.
Тот уехал в Западную Сибирь - с ним уезжала жена. Коляня, прибежав, увидел
их на
перроне: низкорослый мастер стоял на своих ногах, худой, с каплей оставшейся в
лице
желтизны; Якушкин стоял с ним рядом и бубнил последние напутствия. Коляня тоже
постоял
рядом. Отъезжающие сделали вид, что Коляню не узнали. Накрапывало.
С вокзала Якушкин и Коляня поехали к Кузовкину, где знахаря ждали. Там было
человек
десять, был уже и чай.
С вокзала же Якушкин, не прерываясь, продолжал бубнить об асфальте, который
людей
душит, взращивая в них бездуховность. В метро он не замолкал до неприличия, а к
минуте,
когда они появились у Кузовкина, старик уже в слове разбух и, разговорившись,
вырос до своей
излюбленной притчи о старом человеке, который окликает племя, идущее к пропасти.
Притча
была прозрачненькая: я, мол, самоучка и мало знаю, я только напоминаю, я только
окликаю вас.
Якушкин особенно нажимал на скромное это словцо, уверяя слушающих, будто бы
из
какой-то книги, из потрепанной именно, вычитал он о том, как в седой древности
некое племя
шло наугад, если не напролом, шло через поле - к обрыву; притом, что племя не
только не
знало, но и не очень хотело знать, что идет к гибели. Возможно, что отчасти он и
правда
вычитал, отчасти же приспособил. Люди шли быстро, люди всегда идут быстро, -
нажимно
пояснял Якушкин, рукой показывая, что крутизна и что обрыв появятся у людей на
пути
внезапно, обрывы, мол, всегда появляются внезапно, после чего, тесня друг друга
и обезумев,
как обезумевает стадо, люди посыплются с обрыва вниз, не успев среди сгущающихся
сумерек
(были, оказывается, еще и сумерки) ни заметить обрыва, ни вовремя остановиться.
В первых и
во вторых рядах размахивая копьями, а с женами, с детьми и с поклажей в тылу,
племя шло все
быстрее, и сказать им: развернитесь, мол!.. - было невозможно и даже немыслимо,
ибо,
спешащие и ходкие, не стали бы, конечно, они слушать. И тогда, желая быть с ними
и
как-никак спасти, некий старый человечек стал их окликать, - не был он ни умен,
ни
образован, не знал тем более того, какими словами развернуть людей и как им
объяснить.
Старый человечек лишь спрашивал робко: "Братья, а вы не забыли, что надо любить
друг
друга?" - или еще проще, именно что с нехитрым смыслом: "Братья. А вы не забыли
взять в
дорогу еды? Хлеба-то взяли?" - "Пшел вон!" - они покрикивали, совершенно
справедливо
считая его необразованным и не слишком умным, но тут-то, пожалуй, и ум был
какой-никакой:
поскольку приходилось хотя бы прикрикнуть на старика и цыкнуть, хотя бы на миг
малый,
оглянувшись, повернуть шею, люди несколько отклонялись и вот уже отклонились,
хотя на
волос, от своего пути. Тем более что он, конечно, подбегал к ним снова:
"Гляньте, братья,
красивый какой закат! Ведь чудо..." - "Идиот!" - они кричали со смехом ли, с
гневом, а
пожалуй, и с перекошенными подчас лицами, однако вновь на него оглядываясь и
вновь хоть на
волос отклоняясь. Старый человечек, прогоняемый, может быть и робея, но опять и
опять
подбегал к людям и окликал, - в итоге же люди совершили плавный изгиб, такую
вычертили в
пути лебединую кривую, что счастливо миновали и обрыв, и погибель. Конечно, люди
не все и
не всё поняли. Они опять куда-то спешили. Они считали, что они все время шли
прямо.
"Видишь, старый болван, никакого тут обрыва - и зря ты нас пугал!" - так они ему
сказали и
еще посмеялись над ним, пусть слегка. Но и он, свое честно сделавший,
посмеялся... Тут
Якушкин принимался старчески, не слишком красиво хихикать: это я, мол, заботился
и
забочусь о племени больных и уже ведь отвлек вас хоть на волосок от болезней -
я, мол,
окликаю вас!
Отсмеявшись, знахарь распалялся. Вдруг тыкал пальцем, что вот, к примеру,
она, да-да,
Шевелинова нарушает режим, а, к примеру, Дериглотов, с таким трудом исцеленный,
срывается и ведь, негодяй, пьет, и ведь никак не может долечиться и уехать из
большого
города. Все они сидели присмирев, и помянутый Дериглотов, у стены стоя, гонял
желваки, не
школьник же он, чтобы его шпыняли, - а на них-то и были похожи сейчас, на
школьников с
домашним заданием.
Обнаруживалось, что Якушкин на них уже и орет, себе же, робко окликающему,
противореча. Знахарь не хотел понимать, что все они живые люди и что человек
живой и
впрямь на месте не стоит, куда-то всегда спеша. Так или не так, но жизнь брала
свое, и помимо
зубного порошка и режима были же заботы, служба, дети, обязательные дела,
наконец, и к ночи
усталость. "... Нарушаете режим! Забылись! - орал старик. - Забылись, а ведь вы
больше
меня знать должны, больше и лучше. Я - старый, больной, необразованный, но вы-то
умные!.." Именно проблески - среди обычной его словесной свалки. А к концу
шестого часа и
голос начинал сдавать, выдыхаясь и иссякая до тишины. Уже еле бубнивший, он все
повторялся
и непременно сворачивал на одно: человек, мол, не живущий гонкой за благами,
никогда не
заболеет тяжелой болезнью.
Слушать и раньше, невыдохшегося, было непросто: лишь с многократностью и
после
длительного привыкания фразы его слышались как фразы и притча выглядела притчей.
Сбивался он беспрестанно. Затянув о людях, идущих к обрыву, он сбился, как
водится, на
галиматью о нейтрино, высоко вознес совесть клетки, но не совесть ее ядра - и
вдруг осекся,
хмыкнул, после чего заговорил, уж и вовсе в своих запасниках потерявшись и
блуждая. Вдруг и
заново уловивший нить притчи, он вел рассказ, но внезапно спросил и ждал (как
ждут от детей
ответ на загадку): "А там, за обрывом, - что? ну? - а там то, за обрывом, она
самая: смерть!"
- и, высветлив полубезумно глаза, указывал пальцем вниз, в землю, где завтра же
люди
спешащего племени будут телом своим кое-кого кормить. Ровный ход притчи
восстанавливался, но вскоре, конечно же, вновь следовал сбой.
Присутствовавшие впервые - не понимали.
Прихваченные своей заботой, они (те, что впервые), сумбура не осилив,
разглядывали
сидящих вокруг, потом скучно разглядывали стены, потом разглядывали потолок, так
как
пришли они, конечно, не слушать, а спросить. Они пришли пооткровенничать или же
именно с
заботой, как вылечить жену, брата, родича. Томясь, они, терпеливцы, ожидали
конца болтовни,
чтобы, пусть в конце, навести к знахарю мост и о лечении сговориться. Слушая про
нейтрино,
они изнемогали.
К шестому часу один из них, из новеньких, встал и ушел, едва не
свихнувшись; он решил,
что родич, пожалуй, пусть останется без лечения и помрет, пусть и жена, бедная,
тоже помрет и
пусть вообще все помрут, но слушать он больше не может: это же пытка. Он ушел,
пошатываясь. Он самую малость не дождался. Ушел, а через десять, что ли, минут
голос
Якушкина стал cлабеть и выдыхаться, сходя на нет в неразличимом уже бубненье.
- А если вам, Сергей Степанович, негде сегодня ночевать, едемте ко мне.
На этот раз Коляня заполучил его, - и вот Коляня вел, придерживая Якушкина
за плечо,
а выговорившийся знахарь совсем обессилел, и, когда в сумерках оба, сойдя
случайно с
асфальта, ступили на нестриженый газон, старик еле переставлял ноги и спотыкался
о всякую
былинку. Особого внимания горничной не привлекая, Коляня провел Якушкина в свой
номер.
Коляня постелил, уступив ему кровать, - сам же устроился на полу. "А
знаете, Сергей
Степанович, мы ведь с вашей дочерью дружны". - "Ну и ладно", - был грубый сонный
ответ.
Огонь настольной лампы Коляня сделал совсем малым. Выдохшийся старик уснул, а
Коляня не
спал от счастливого и долгожданного волнения - гений был наконец здесь, у него,
гений поел
и спал сейчас на его кровати... Коляня закурил. Старик во сне постанывал. Старик
стискивал
кулаки и бормотал. Покуривая, Коляня приготовил ему наутро навар трав, что
входило в
обязанности дающего ночлег и кров. Коляне, можно сказать, повезло: к Кузовкиным,
точнее, к
Люсе, приехала мать, места у них было мало, и теперь кто-то другой из своих,
незаметно и
неназойливо присматривая, должен был старика опекать, кормить, варить супцы и
прочее, если
старик, иссякнув, оказывался без сил. Коляню своим сочли впервые.
В день посвободнее Коляня сводил его в парикмахерскую, чтобы постригли и
подровняли
бороду. И конечно, сопровождал его к больным, иногда рублем-двумя обеспечивая
проезд.
Лишь бесед, шестичасовых и изнуряющих, Коляня у себя не устраивал в силу
ограниченности
гостиничного номера - беседы проходили, как и всегда, у Кузовкина и Люси. Коляня
же,
блюдя общую слаженность, обстоятельнейшим образом отвечал по телефону больным
или их
родственникам, что рвались к знахарю:
- Нет. Не сегодня... В среду. Теперь, пожалуйста, ваши данные - сколько вам
лет?.. И
чем больны?
Быт упрощая, чтобы не покупать и не ездить, Коляня постепенно приучил
Якушкина и к
буфету. В тиши полупустовавших номеров персонал гостиницы был строг, скучен и
вышколен,
но, может быть, именно поэтому буфет работал исправно и был хорош - был чист, а
для
вегетарианца Якушкина тут всегда и без просьб оставались помидоры, зеленый лук и
даже
травка, именуемая салатом. Коляня был счастлив. "Привет!" - он подмигивал
коридорной или
горничной, горничная, скучая, тоже подмигивала, а он под руку, как друга
старшего или как
старенького отца, вел насытившегося старика в обратный путь из буфета в номер.
Теперь Коляня имел наконец некое житейское пространство и немало времени,
чтобы
рассмотреть знахаря вблизи: старик, оказалось, возвращался с врачевания в
сомнениях (первое,
что удивило Коляню), возвращался в себе неуверенный и себя терзающий. Болезнь не
поддавалась, и Якушкин, если не вовсе иссяк там в болтовне, жаловался -
самоучка, мол, и
какой я врач. Жаловался он, впрочем, себе же.
Не замечая сосуществующего здесь же Коляни, он бормотал и бубнил свое бубу-бу-бу,
и,
уже лежа, тоже бубнил, и, вытянувшийся, наконец засыпал, но вдруг вскрикивал,
садился,
свешивал с кровати жуткие костлявые ноги и начинал вновь маяться: "... Боже мой,
почему
мало так знаю. Ведь помрет, помрет!" Удивленный тем, что и фанатики,
оказывается, бывают в
сомнениях и в очевидной растерянности, Коляня, сколько умел, утешал, а не
утешив, слегка и
покрикивал: "Да спите же вы спокойно, Сергей Степанович, - ну и помрет! Бывают
же
безнадежные". - "А?.. Кто это? - Старик озирался, старик замечал вдруг Коляню,
выпадая из
своей маеты и ночной муки. - Помрет - и что же тогда получится?.. Э, не-е-ет!"
Глаза его
вспыхивали тем самым белесым огнем: вид дикий был, уже и не жалкий, и не
мающийся, и
тогда Коляня, подошедший было, чтобы втолкнуть старца в постель, отступал в угол
- в свой.
С неисшедшим и затяжно длящимся чувством вины старик хватался за чтение.
Ночь
распадалась надвое - Коляня закуривал, зевая, и поглядывал на сгорбившегося за
столом
старика, на его патлатую седину, свалявшуюся от подушки. Иногда виноватящийся
Якушкин
читал до утра.
Читал он журналы, брошюры, газеты - читал в запас все подряд, сам же себе и
заранее
чтиво добывая: а именно собирая в авоську журнальный хлам, что, выброшенный,
валяется в
подъездах там и здесь в шаге от мусоропровода. Что понимал и что черпал старик,
к примеру, в
журналах по радиотехнике, сказать трудно: у него было свое чтение. Он любил
красивое слово
"позитрон", и слово "полупроводник", и, конечно, "нейтрино", отчеркивая
карандашом все,
что с ними по смыслу и около увязано. Кое-что он выписывал себе на листочек
корявой рукой.
Коляня тихо пережил минуту разочарования и острой жалости, когда однажды
(любопытство
одолело) выписки подсмотрел... Едва всходила заря якушкинской говорливости,
отчеркнутые
эти слова объявлялись и, вероятно, скреблись в памяти старика, пока не распирали
его
черепную коробку, - пламенели там и горели, требуя исхода, как выхода. Тогда он,
надо
думать, и швырял их, слово за словом сплавляя в огненный бред. Но Коляня уже
разделял в
старике то и это, Коляня уже догадывался, что дар врачевателя в Якушкине
существует помимо
и сам по себе, возвышаясь и нависая над словесной галиматьей, как возвышается и
нависает
тяжелая гора над садами, огородами, над домиками и лодками в заливе.
Ночь длилась. "Сергей Степанович, может, поспать нам. Не пора ли баиньки,
а?" -
говорил Коляня посреди развалившейся надвое ночи, зевая и плебейски почесываясь,
усталый.
- Пора спать, Сергей Степанович!..
Всклокоченный старик, от чтения оторвавшись, скрежетал зубами:
- Молч-чи, молч-чи, ч-червь!
Надо было спать, и Коляня укладывался, мирясь и свыкаясь с ночной маетой
знахаря с
каждой ночью все более. "Если в я больше знал. Если в знал..." Якушкин,
повторяясь и
повторяясь, вроде как каялся, а то вдруг, к столу склонившись, даже и звучно
бился о плоскость
стола лбом. "Сергей Степанович, казенная ж мебель", - схваченными уже губами
шептал-бормотал Коляня и (сказать старикану не успев - а хотел, - чтоб гасил
свет)
проваливался в яму сна.
В хлопотные эти дни Коляня сдал в "Науку и жизнь" две статейки о народной
медицине,
напомнив в них читателям о распространяющейся сейчас тяге к гомеопатам, о
врачах-самоучках прошлого, о тибетской медицине и о прочем. Не имея еще выроста,
чтоб
блеснуть слогом, Коляня все же блеснул, хотя бы и только в собственных глазах.
Он - сумел.
Не называя пока имени Якушкина, аккуратно и осторожно Коляня провел мысль о
том,
что народная медицина никогда, собственно, не погибала и жила своей, пусть
неприметной,
жизнью. Был даже и удался, особенно во второй статье, маленький выпад: знахари,
мол,
талантливые знаемы нами и сейчас. Выпад был прикрыт добрым кивком в сторону
подспудности и стихийности вообще.
Надоедая и настырничая, Коляня в эти же дни просил онкологов доверить
Якушкину
одного из своих больных ("...хоть самого плохонького, ну, безнадежного, ну, дни
которого
сочтены"), чтобы знахарь врачевал, а врачи оценили. Коляня просил врачеванья в
условиях
клиники и - на виду. Андрей Севастьянович, конечно, отмахивался, как и положено
отмахиваться хирургу-онкологу, однако же Коляня так наседал, что хирург впервые
более или
менее серьезно поинтересовался:
- ... Он хоть прилично выглядит, этот твой Якушкин?
- В каком смысле?
- Ну, рукав не жует на ходу? Слюни не пускает?
- Бог с вами, Андрей Севастьянович! Он вполне приличный человек - одет
бедновато
разве что. Но ведь не в театр идти.
Глава третья
"Корепанов Алексей - 20 лет, тощенький городской паренек. Лежал в клинике с
запущенной килограммовой опухолью за ухом (есть снимок), - через ухо опухоль
распространилась в горло. Дыхание перекрыто. Операцию сочли невозможной. Выписан
из
клиники, дабы умер не на чужих руках..."
Коляня вел запись.
"1-я неделя. Втирание энергии через руки. Обычные для Якушкина изначальные
шаги
врачевания - знахарь сламывает человеческую суть больного, с тем чтобы, как
паук,
высосать и заглотнуть душу..."
"2-я неделя. Якушкин все еще повторяет, что таким, как он есть, паренек
природе не
нужен: пусть умрет.
Знахарь рычит, больной истекает слезами. Опухоль за ухом придает
несчастному
клоунский вид..."
"5-й день 2-й недели. Больной сипит, горло заложено - не может ни
всхлипнуть, ни
произнести звука. Якушкин говорит о совести, которая объемлет всех и вся, " даже
таких, как
ты..."
"3-я неделя - пошли в ход растирки и мази. От опухоли в горле паренек
совсем
задыхается. Втирание энергии в ладони продолжается по-прежнему. Руки у
задыхающегося
отекли и раздулись. Ладони как лепешки..."
Якушкин говорил уже семнадцатые сутки подряд, такого, кажется, не бывало, и
Коляня
предполагал, что знахарь на этот раз бессилен. Родственники больного Коляню не
гнали. В
белом халате и при чае с карамелью Коляня часами просиживал у них на кухне,
иногда ночевал.
С родственниками он был на равных правах: мог слышать через прикрытую дверь
комнаты, но
не входить. Чудо случилось вновь.
Утром восемнадцатого дня врачевания Якушкин впервые замолчал; замолчав,
знахарь тут
же и уснул, обессилевший. Он сидел прямо на полу, укутавшись в свое старенькое
пальто, в
шаге от больного, и, сидя, спал. Паренек тоже спал. Мать больного, обеспокоенная
поутру
тишиной, немо вошла, втиснулась в комнату, а потом сказала слова, которые тут же
передали
Коляне, его растолкав: "Дышит без хрипов". Проснувшийся и зевающий (он спал
здесь же, на
кухне), Коляня обследовал горло: опухлость уменьшилась, заметно упав в объеме.
Опухоль
стала схожа с обычной воспалительной припухлостью на гландах и горловой ткани.
Мать
помогала: она осторожно оттягивала подбородок сына, Коляня же, нависая,
заглядывал в горло
и осматривал, а в шаге от них сидел на полу Якушкин, уткнувший голову себе в
колени. Старик
тихо спал.
"19-й день - началось гниение опухоли за ухом..." Внушительный мешок
опухоли
покрылся мелкими трещинками, а затем целой сетью трещин, как бы подрисованных
тонким
пером и тушью. Еще через два дня опухоль раскрылась, как раскрывается цветок, -
опухоль
разлагалась; запах стоял невыносимый. На полдня Якушкин уже оставлял больного.
Однако
медсестре, которую вдруг пригласили воспрянувшие духом родственники больного,
знахарь
строго сказал: "Перевязывать не надо. И ничем не смазывать". Медсестра же сидеть
без дела,
спокойно наблюдая разложение ткани, никак не могла: она порывалась приложить
отсасывающего, ихтиолки хотя бы. Якушкин пресек - нет-нет, пусть само
отторгается. Он
показал. Он подошел и салфеткой отер гной и смердь: отирать можно, но ничего
больше.
"25-й день - опухоль за ухом распалась, уменьшилась вполовину..." Коляня
суетливо
привел фотографа, и тот, суетливо же, сделал снимок. В комнату набежали
родственники, а
Якушкин, к койке не подпуская, утомленный, пробубнил им, что леченье окончено:
опухоль
сойдет сама. Условие, мол, одно и единственное - больной должен быть в
одиночестве,
никаких разговоров или расспросов. Больной сейчас думает, ему есть о чем
подумать; если же
он сам попросит вдруг и позовет Якушкина, то Якушкин придет. Коляня, условие
скрепляя, тут
же и охотно оставил родственникам телефон гостиничного номера. Среди шумливого и
общего
их разговора тощий паренек на койке, очнувшись, открыл глаза. Родственники
загалдеть не
успели. Якушкин, вдруг застыдившийся, что он с больным не один на один и что
здесь суетные
люди, торопливо забормотал:
- Сейчас, сейчас мы уйдем, милый. Мы уйдем... - Расставив широко руки,
сгребая в
целое говорливую горстку пришлых людей, и фотографа, и Коляню, и мать родную,
знахарь
выдворял их и теснил к выходу из комнаты, оставляя больного в полном
одиночестве.
Старик шел: он, конечно, шатался, и вид у него был на улице (и на людях)
жутковатый.
То, что столько суток не спавший передвигает ноги, было невероятным, немыслимым;
но было:
ноги он передвигал. Покачнувшись, он вдруг останавливался и вздергивал головой,
будто бы
читая московские вывески, а незамолкающий Коляня подхватывал его, особенно же на
перекрестке, под руку. Возвратный путь победителя. Коляня не сомневался, что
идет сейчас
рядом с гением.
У Коляни в номере Якушкин сразу же заснул - он спал с малыми перерывами
двое суток,
а Коляня эту самую эйфорию победителя все двое суток изживал в себе - и изжить
не мог: пил
беспрестанно вино из горла бутылки и названивал туда и сюда. Он названивал своим
знакомцам-онкологам, сообщая о завершившемся врачеванье, хотя и не наблюдаемом
медиками, однако же впервые хронологически и поэтапно зафиксированном. От
длящегося
возбуждения глаза у Коляни налились красным, ночью он не смог заснуть - и тогда
он
названивал ночью.
К Андрею Севастьяновичу Коляня, помимо звонка, заявился домой, чтобы
рассказать еще
раз и в подробностях, - хирург же, выслушав, лишь махнул рукой; сказал он не
больше и не
новее, чем всегда: "Значит, был не рак". Хирург только что пришел с операции.
А. С. Шилов резал четыре часа, и больной его умер прямо под ножом; хирург
мрачно пил
черно заваренный чай стакан за стаканом. Они сидели вдвоем на кухне. "Значит, у
вашего
больного был рак, а у якушкинского больного не рак - так вы сказали?" - "Так".
Коляня
взвился - он назвал Андрея Севастьяновича трусом, консерватором, тупицей, а
может быть, и
хитрецом, который, охаивая чужой успех, жаждет царствовать в онкологии
единолично и
неделимо ни с кем. "Смотрите мне!" И Коляня даже погрозил пальцем. Он вообще
наговорил
много лишнего. Он был красен и зол. Он-то надеялся, что хирург там и здесь будет
славословить, день ото дня делая или хотя бы помогая сделать имя Якушкина
знаменитым. С
вызовом Коляня крикнул ему, уходя: "Сами и без вас найдем нужных людей!"
Отоспавшийся и вяло хлебавший свой супец, старик разговора не ждал и
растерялся. Он
приостановил и долго держал у раскрытого рта ложку со свисающими из нее
вываренными
травинками. Молчал.
- ... Ну ладно, Сергей Степанович, - ну а чего конкретно в помощь вы бы
хотели?
Коляня допытывался, хотя бы как о мечте, - хочет ли старик небольшую
медицинскую
лабораторию себе в помощь? Или, скажем, маленькое отделение в больнице, чтобы
врачевать, - ну не в столичной, а пусть бы и в областной клинике, к примеру, в
Челябинске. У
Коляни, мол, как раз появился один знакомец: челябинский бонза, влиятельный и
сильный
директор, человек из добрых.
- Отделение в больнице на три-четыре койки хотели бы вы получить? - Коляня
говорил, как бы обещая ему вперед золотые россыпи, обещая щедро и с размахом,
как и надо,
если уж о мечте.
Якушкин же слушал его плохо и был - вдруг потерявшийся. Старикан, как
выяснилось,
не знал, чего хотел. Молчал. Вяло дохлебывал супец. А когда заговорил, понес,
конечно,
глупость - зачем, мол, суета, Коля, и зачем, мол, искать влиятельных людей и
через них
успеха и славы: так не поправить дело. Когда, мол, любовь среди людей
восторжествует, когда
человеки изведут бездуховность, тут-то и сами собой исчезнут астма и рак и
прочие беды
людские. Он нес свою обычную галиматью, да еще и без огонька.
Старикан, вероятно, хотел, и даже очень хотел, чтобы система его
восторжествовала,
однако каким конкретно путем - он пока не надумал. Смутно (смущенно) рисовалась
Якушкину этакая картинка, где он, знахарь, живет и хлебает супец в своем
флигельке или же у
Коляни в гостиничном скромно-голом номере, а сотни и тысячи врачей, также и
ученых,
проникнувшись совестью, именуемой иначе интуицией, внедряют систему в
лабораториях и в
отделениях больниц. Ему виделось, что он-то именно во флигельке сидит и супец
хлебает. Он
бредит себе, и бубнит, и бормочет, врачи же сами собой улавливают его гениальные
проблески:
скромняга... Коляня смотрел: старикан дохлебал супец, а затем приступил к яичной
скорлупе.
Коляня пробы ради съел ложку разжиженного зубного порошка. Гадостное ощущение
было
велико: Коляня спешно отправился в ванную и, под шум струи выплевывая остатки,
выполоскал рот. Вернувшись, сказал:
- Ну хорошо, Сергей Степанович, я понял, - но ведь годы идут, вы стареете,
а век
короток: вам надо лет триста - четыреста прожить, чтобы люди о вас заговорили
сами собой...
Не на высоте оказался Коляня, когда Лена, вернувшись после отпуска,
позвонила ему и
позвала, - Коляня, правда, тут же примчался, Коляня ввалился. "А знаешь ли, что
отец твой -
гений?!" - заявил он с порога, что и было ошибкой, впрочем, первой и еще
исправимой.
Леночка ответила, что за новость спасибо и что она хорошо знает, кто ее
отец, однако
сейчас она хотела бы хорошо знать, кто такой Коляня. Она внимательно и со
значеньем на него
посмотрела. Она ждала - Коляня же, увлекаясь, заговорил о скором врачеванье
Якушкина в
клинике, о будущем успехе и о том, что он, Коляня, сам озаботится и сам найдет
нужных для
подмоги людей и людишек. "Подожди... уложу парня спать". И ведь Лена не
одернула, не
вспылила. Вовку уложив, она перекинула туда-сюда несколько вечерних минут,
причесалась,
навела под глазами тени, после чего открыла бутылку замечательного вина,
крымского, которое
привезла специально к этому часу и к этому разговору, - и вновь ждала. Коляня же
продолжал
свое.
Лена негромко перебила - в Крыму она, Лена, долго обдумывала и взвешивала,
и вот
трудную свою мысль (не только вино) она привезла: ей думается, что она Коляню -
любит.
"Ну наконец-то. Ура!" - Коляня взвился и уронил стул: полез целоваться.
"Подожди, Коля".
Она отстранила, она велела поднять стул и повторила, уже с оттенком, что да, она
любит его,
однако же разводиться или нет, она еще не решила - ждет мужского и обдуманного
его слова.
Вечер этот был единственным, когда Лена дала ему понять, что согласна и хочет
замуж, -
колеблется, пожалуй, но хочет. Коляня же, говорливый, не понимал: не ухватил миг
и не
остановил минуту. Более того, когда Коляня кое-что все-таки понял, в
возбуждении,
воспламеняясь от собственных слов, он заорал - да какой, мол, сейчас развод,
какой там
замуж, мы делом каким заняты, гениальным же делом! Пойми же, мол, красотка
крымская, мы
в шаге-двух от великого, если не величайшего события!.. Нет, Коляня не забыл
сказать, что он
любит, и даже очень ее любит, и уж само собой жаждет у нее ночевать (сегодня
тоже), однако
после сбоя и упущенной минуты, уже их размежевав, каждое слово только портило,
подталкивая пылких спорщиков на плоскости разговора вниз и вниз. "... С тех
самых пор я не
спал с женщиной! Я забыл, как это делается! Я весь в заботах!" - так кричал
Коляня о своей,
кажется, верности и запоздало распалялся. Лена же сказала: "Пошел вон!" - и даже
указала,
как в дурном фильме, ему на дверь; она кричала и топала ногами, а он,
изгоняемый, дергано и
спе
...Закладка в соц.сетях
