Жанр: Драма
Предтеча
...шно, как минутный гость, пытался зачем-то допить крымское вино, наливал в
стакан,
заглатывал, и наливал, и опять заглатывал. Лена была загорелая, а Коляня нет.
Они были
молодые. Коляня орал, что она думает только о себе и ни на йоту не думает о
человечестве.
Лена кричала, что он и раньше был свихнутый, а пообщавшись с ее папашей -
спятил,
психопатство заразительно; на слове "заразительно" Коляня и хлопнул входной
дверью. Лишь
в декабре, когда на холостяцкую душу наползал отовсюду Новый год, Коляня стал
остро
тяготиться тем, что - в ссоре.
"Декабрь. Якушкин встретился с директором завода из Челябинска - результат
нулевой. Старика надо держать в узде..." О директоре из города Челябинска в
журнале
(пригласив его) нацелились тогда писать большой очерк; там Коляня и свел с ним
свое
знакомство, втиснувшись в чужое.
Вскоре же, времени не теряя, Коляня привез директора к себе в номер.
- ... А как меж людьми делить блага, знаете? - такими вот словами и чуть ли
не с
порога напал на директора причесанный и помытый Коляней знахарь.
Даже и заминка получилась. Директор, не отвечая, только улыбнулся: он не
понял. В
столицу директор прилетел впервые, и в Москве ему нравилось - он был в Большом
театре, а
также, хотя и не с первой попытки, побывал уже в Лужниках. Якушкина ему Коляня
представил тоже как нечто: как примечательность московской жизни, духовной ее
стороны.
- Ну и как же эти блага надо делить? - улыбаясь, спросил директор, ожидая
разговора,
быть может, и впрямь оригинального.
Однако старик, тут же накалившийся, стал клеймить - если, мол, директор в
первый раз
берет блага, допустим, себе, то ведь в другой раз, во второй, он раздает блага
тем людям,
которые ему, директору, нужны, то есть опять же себе. Но ведь и в третий, когда
он раздал
блага не просто кому-то, а сильным и весомым людям, помня, что сильные именно и
весомые
упрочивают и укрепляют его нынешнее положение, он опять же раздал себе. И конца
этому нет.
Положение - обязывает. В четвертый раз он и вовсе дал (или подбросил) блага
недругам,
которые, ублажаясь, будут отныне меньше его покусывать и роптать меньше, то есть
и
в-четвертых, он взял себе - так и дальше; а по совести и справедливости он
раздает людям
только те крохи или же малые куски, которые сам он давно перерос и перехотел.
Однако ведь
крохами теми и кусками он убаюкал совестливую свою душу, то есть опять же,
убаюкивая,
в-пятых или там в-двадцать пятых, взял себе. И разумеется, этими поступками,
пусть
невольными, он, директор, нарушил равновесие природы. А природа - она же совесть
-
помнит. В конце жизни придет неминуемое отмщение. Спокойная старость, которая,
конечно
же, тоже благо (и еще какое!), распределится, увы, не в его пользу, - теперь он
сам,
обделявший, будет и окажется обделенным, ибо в-пятых, и даже в-двадцать пятых,
еще не
значит в-последних.
Короче: Якушкин, посверкивая глазами, пообещал челябинскому гостю жуткую
болезнь, а
смерть после болезни страшную и мучительную. Старик перестарался (Коляня и мигал
ему, и
дергал за рукав), игра есть игра, но ведь обжигала, тем более что директор
челябинского завода
не заслуживал и части обрушившихся на него пророчеств, - он и директором-то был
первый
год и никаких благ, быть может, пока не делил.
Гость старался понять и даже улыбался, однако уже не так уверенно:
- Так кто же сделает мучительной мою старость? Люди или кто-то другой?
- Природа сделает. Ваша совесть сделает.
- И от природы мне никак не уйти?
Гость ожидал, что теперь-то высказавшийся старик смягчится и известным
образом
заизвивается: это, мол, рассуждения скорее философские и в реальной нашей жизни
необязательные, это, мол, взгляд вообще, - но старик не смягчился; извивов не
последовало:
- Не уйти.
- Так что же: вы предрекаете мне страшную болезнь?
- Ужасную, - подтвердил Якушкин. - Ужасную.
Помолчали. Челябинский директор, покашляв, сказал, что он, пожалуй, в цирк
вечером
сходит, есть разные предложения, есть театр, и вообще он не все еще в Москве
посмотрел.
Проводивши гостя, Коляня вернулся; Коляня строго выговорил старику, объяснив,
что так, мол,
дело и на волос не сдвинется и что при таких беседушках Якушкин покровителя из
влиятельных найдет едва ли. Пугнуть, мол, влиятельного смертью и душеспасением
нехудо и
нелишне, однако же в меру - в меру!.. Якушкин слушал и обиженно сопел. Коляня,
спохватившись, отправился на кухню, что в самом конце гостиничного коридора; там
сварил
ему суп с травами - принес, но старик неудачей был расстроен и есть не хотел.
Коляня утешал
и советовал глядеть шире. Втолковывая старику, что всегда и во все времена
истина
пробивалась с трудом, он советовал: "Вы должны, Сергей Степанович,
сформулировать свою
идею в каких-то общих и приемлемых словах, - вы понимаете, о чем я толкую?" - а
старик
молчал и только сопел. Суп остыл. Коляня слил его в уборную, потому что назавтра
суп
прованивался прелым сеном и делался нехорош.
Коляня сказал вскоре же якушкинцам, что пора гнать большую волну: не
сидите, мол,
тихонькими, как суслики в норе, а напротив - всюду и всем рассказывайте о Сергее
Степановиче, а также об исцеленных им. Однако очень-то рассчитывать на них,
тихих, не
приходилось.
Коляня мало-помалу сам вышел на тропу: записывая интересующихся и
страждущих, он
учитывал отныне общественный вес; он искал влиятельного больного, притом
доступного,
который, от недуга исцелившись, вознесет своего лекаря. Когда названивали,
Коляня вел запись
в две колонки, отделяя "просто страждущих" от "влиятельных страждущих" -
смекнуть же
при необходимости ему было несложно. Вторая колонка выглядела как нацеленная:
Шовкун 1927 Гипертония Издательство
Куликов 1911 Печень Министерство
и так далее; к сожалению, называвшиеся влиятельными чаще всего влиятельными
не
оказывались. Они много о себе понимали; самообольщаясь, могли вроде бы и то и
другое, по
существу же могли - мало. Или же не умели. Тут хватало и недоразумений, и святой
простоты.
Но Коляня, оптимизма полный, считал, что он, прозорливый, сеет вперед и
загодя, как
сеют зерно. Он чуть ли не спектакли разыгрывал: приглашался влиятельный, и (с
утра начеку)
Коляня не звал в дом к Кузовкину никого, кроме тоже влиятельных, уже прежде в
сети
попавших и уловленных. Плюс - зазывался говорливый приятель-журналист, вроде
Терехова,
для колорита и затравки ради. Журналист, высказываясь, умничал, и приглашенный
влиятельный был как бы сразу и неназойливо вовлечен в солидную и серьезную
затею. Всякая
шушера в такой вечер не звалась. Гналась в шею. А когда расходились - разъезд! -
Коляня
суетливо и не без изящно-трогательной лести усаживал Якушкина в заждавшееся
такси, а то и в
левую машину, дабы не ударить в грязь рылом перед теми, кто приезжали, а теперь
вот
уезжают на собственной или на ведомственной. Тогда же, престижа ради, Коляня
заставил
якушкинцев скинуться, после чего пророка одели в новый добротный серый костюм.
Шляпу
Коляня купил ему сам. С появлением шляпы и серого костюма на Якушкина вновь
напали
сомнения: совестливые толчки изнутри. Старик наедине с собой страдал, особенно
же ночами,
называя себя ничтожеством и самоучкой; вдруг он вставал среди сна, сопел, а то и
стонал,
вскрикивал и даже бил себя однажды кулаком по седой голове, - словом,
старомодные ужасы
ночного бдения обрушились на Коляню с новой силой; маясь заодно, Коляня увещевал
его
среди всколыхнувшейся ночи:
- Не хлебнуть ли вам, Сергей Степанович, - может быть, водчонки, а? Ведь
помогает...
- Молч-чи! - скрежетал тот зубами, а потерзавшись и помаявшись еще,
усаживался,
конечно, читать брошюрки и статьи медиков, бедный старик. К тому же старикан
оробел.
Пугался высоты - высокого положения своих больных, чего Коляня никак не ожидал,
хотя
ожидать бы мог: знахарь есть знахарь, и понятно, что ему привычнее проявлять
свой дар в
темноте, в запахах, среди бедных и сирых.
Робость скрывая, старик лукавил и хитрил, как лукавят и хитрят дети: он
делал вид, что
Колянины слова вроде бы и слышит, и понимает, но не вполне. Раздвоиться же он,
конечно, не
мог. Или - или. Он собирался врачевать некую старуху, никому не нужную и
страшную, а
Коляня, целеустремленный, настаивал, чтобы Якушкин лечил главинжа одной из
сибирских
строек, человека с размахом и влиятельного, лежавшего сейчас с болезнью почек в
московской
больнице. "Почему не старуха? Почему не лечить мне старуху?" Знахарь был сердит.
Знахарь
упирался, еще и оглупляясь. "Я же вам, Сергей Степанович, объяснял: во-первых,
старуха не
при смерти. Она протянет. А главный инженер может умереть". - Коляня теперь тоже
хитрил
и лукавил, святого дела ради. Они торговались вечер и лучшую половину ночи.
Коляня, из сна
выдернутый, рвал и метал - ну, послушайтесь меня раз, только один раз, Сергей
Степанович!
Поверьте же, не хочу я вам худа!.. Как раз в Сибири влиятельные люди -
влиятельны, и
Коляня по случайности, именно что счастливой, отыскал среди тысяч и тысяч
больных
сибиряка, главного инженера, лечить которого знахарь может здесь же и рядом, а
не в тайге.
Когда же Якушкин его исцелит - тогда в тайгу. Тогда уж (и это вполне вероятно!)
при
огромном-то таежном строительстве и известной текучке Якушкину запросто доверят
отделеньице в больнице, пусть небольшое-крохотное, - неужели же знахарь
настолько туп,
что ж тут понимать, что же тут такого хитрого, и на кой черт ему эта старуха,
одной больше,
одной меньше. Ночь в окне переламывалась на свет, и тут только, при сереньком
свете,
изворачивающийся знахарь наконец сдался. Согласился: один раз он, простоватый,
Коляню
послушает.
"Чермных А. Е. Главный, инженер. 54 года. Острая почечная
недостаточность..."
Врачей обойдя и с больным непосредственно сговорившись, Коляня свез Якушкина к
нему в
больницу, и, как бы вплетаясь в судьбу и в задуманное, инженер проявил интерес.
Более того:
уже на следующий день всесильный главинж, поверив, не захотел никого видеть и
слышать,
кроме знахаря. Знахаря же он видел и, уж точно, слышал: они остались в палате
наедине за
закрытой дверью. На двери была счастливая цифра - пять. Коляня, персоналом
гонимый
(спохватились!), все же в больницу проникал и, по больничному коридору шляясь,
поглядывал
на дверь с этой стороны: дверь имела лицо, чистенькая, светленькая, и нравилась,
и так уж она
казалась дверью-символом, и началом, и уже удачей.
Тем более что старик, процесс приостановив, успешно вывел больного из
коматозного
состояния. Почки, вероятно, как были, так и остались разрушенными, жизнь же была
продлена, - почечнику такого типа важно проскочить весну, и тогда целый год, до
весны
следующей, можно жить. Главинж проскочил. Однако, вставший на ноги, лечиться
далее и тем
более слушать стариковскую галиматью он не пожелал. Он немедленно отбыл к себе
на
стройку. Перед тем - был предложен Якушкину увесистый конверт с деньгами ("...за
труд.
Что же тут дурного?!"), Якушкин, как и всегда, отказался, а после еще одной,
перед самым
отлетом, неловкой сцены с конвертом и еще одного отказа главинж улетел.
Коляня, как бы потерявший в один день огромное родовое имение, клял
главинжа и его
скоропалительность. Еще более клял он окружавшую главинжа свиту. В аэропорту
впопыхах
Коляня втолковывал влиятельному человеку, что Якушкина надо бы ответно
пригласить в
Сибирь, и пусть бы он, знания ради, посмотрел теперь их больницу. Это, а не
купюры, было бы
для Якушкина, врачевателя и подвижника, лучшей благодарностью. Коляня торопился.
Слова,
теряя в красках, тонули в общем хоре. Даже у заборчика, перед выходом на
взлетные полосы,
свита, в кольцо сомкнувшись, не покидала и не отступала на шаг: распадаясь, тут
же и заново
образовывалась вежливая, интеллигентная, однако вполне непробиваемая толкотня.
Один
хлопотал, кажется, о трубах, что задерживаются для стройки, другой о моторах,
третий -
обоих перебивая - о переводе бригады сварщиков из Днепропетровска. Четвертый же
и вовсе
собачился об устройстве своей племянницы на секретарскую теплую должность.
Главинж, поздоровевший, вдруг ясный, всем до единого из окружавших бодрым
голосом
что-то обещал; щедрый, направо и налево дарил он хитрую сибирскую улыбку.
Главинж
улетел, и Коляня плевался вслед самолету: все, мол, они такие - выздоровел и
забыл.
Главинж не забыл: в самом начале лета Якушкин, специальным письмом
приглашенный,
поехал на Енисей. Коляня наскреб ему денег - отдельно на билет, плюс на скромную
жизнь
там, плюс купил ему новые ботинки. В шляпе, в сером костюме и ботинках у знахаря
был очень
приличный вид, особенно когда он умничал; он был похож на доцента,
состарившегося в
Якутии. Коляня, придирчивый, настаивал, чтобы знахарь подготовился к разговору с
врачами
всерьез, именно к разговору - не только говорил бы, но и слушал. Старик зубрил
латынь. Не
копеечничая, Коляня купил ему билет в купированном: для солидности и для
известной
осторожности, дабы вагонное шастанье не мешало старику учить "Курс районного
терапевта"
ради приблизительного хотя бы контакта с таежными медиками.
По приезде хорошие, хотя и незнакомые люди, не теряя времени, стали кормить
Якушкина в лучших ресторанах, а также возить на небольшом шустром катере по
Енисею. Ему
показывали красоты Сибири. У старика хватило ума и, к счастью, такта промолчать,
что
отбывал здесь срок и что красоты знает; старик вообще молчал - он намертво
удерживал в
голове три тысячи латинских слов.
Кормили - сажали на катерок - полосовали там и тут великую сибирскую реку -
и
вновь кормили, в такой вот замкнуто-круговой манере целую неделю общались с
Якушкиным
хорошие, хотя и незнакомые люди, иногда же и сам главинж с ним ездил. Сибиряк
был человек
занятой. Сибиряк показывал Якушкину свою настоящую стройку, а также будущую:
изуродованную вокруг землю и страшные рваные карьеры как наметки новых объектов.
"Я
полон замыслов", - объяснял главинж. Он свез Якушкина и в больницу, в чистенькую
больницу, где Якушкин что-то такое невразумительное спросил, интересуясь у
врачей, и врачи
в свою очередь что-то такое и невразумительное ему ответили. Попросить для
узаконенного
знахарства палату, пусть маленькую, пусть на две-три койки, старик постеснялся.
У него не
открылся рот. Главинж так и не узнал замысла и цели его приезда или не поспешил
узнать;
окружив старика доброжелательными людьми, главинж считал, что все в порядке.
Перед самым
отъездом и, значит, под занавес кто-то из тех же хороших людей вывез московского
старика в
шляпе на знаменитую сибирскую охоту. Убили медведя. По случаю удачной стрельбы и
синего
неба хорошие люди кормили и поили Якушкина не в ресторане, а на природе: гуляли
и,
забывая, через каждую стопку водки заново искренне удивлялись, что старик не
пьет, да ведь и
не ест, чудак, толком. Главинж повторял, провожая:
- Если что нужно - пиши.
Главинж говорил коротко. Он как бы телеграмму читал:
- А если к весне меня скрутит - вызову. Прилетай. Про проезд забудь. Все
расходы на
меня.
У самолета он крест-накрест расцеловался со стариком. Надо бы начальнику за
прием
хоть слово, хоть спасибо, Якушкин же только кивнул - говорливость, в эти дни и
без того в
старике чуть теплившаяся, совсем иссякла; он почти не слушал: тихо и знакомо
подступала
полоса полного молчания.
Стюардесса, незамечаемая, долго стояла возле него с конфетками. Самолет
ухал в
воздушные ямы, был переполох, и уняли чью-то истерику, а Якушкин сидел, как
сидят в
троллейбусе, невидящий и горестно погруженный в свое. Он прибыл в Москву
молчащим. Была
ночь. У него бы хватило денег на такси, но в голове что-то не сработало, не
сообразил;
поволновавшись, как же тут быть и что делать, старик пошел пешком. Такое бывало.
Он
деревянно-быстро шагал по ночному городу, нюхом ли, спинным мозгом определяя
верное, в
свой район, направление. Он шел три с лишним часа, по дороге он потерял шляпу.
Во флигельке он понял, что спешил, и понял, зачем спешил, - он лег на
топчан, почти
сразу же одиноко подвыв, потом застонав, как подвывал и стонал в полосе
молчания. Ночь за
ночью стонал он, днем же спал. Как особенность или, может быть, как конкретность
к его
стонам в эти ночи был примешан конфуз; ему было совестно; старик упрекал себя в
тщеславии
и чуть ли не в зазнайстве. "Высоко взлететь захотел?. К сильным потянуло, а?" -
бубнил он
себе с укором, выстанывая боль.
Ударили летние дожди - Якушкин лежал на топчане, тихонько выл, легкие капли
мотало
в окне ветром. На другую ночь дождь стал плотнее, злее, и за окном его уже не
мотало. С
утренней электрички пришли Молокаевы - ввалились во флигелек, мокрые и
отряхивающиеся; они уже знали о появляющемся свете в его окнах.
Особенно успокаивала Якушкина перекладка паркета или же покраска, всякая.
Работал он
тщательно, не постанывал да уже и не корил себя, думая - ни о чем. Клавдия
Молокаева
пришла, кажется, в обед; толстая, увядшая, грубая баба - такой Клавдия была
сейчас, - она
вошла, хлопнув входной дверью, и пушечно бухала сапогами по пустой и гулкой
ремонтируемой квартире. "Эй!.." - окликнула.
Она увидела газеты на полу и брошенное пальтецо. Увидела кастрюльку и
чайничек, а
также почерневший его кипятильник с длинным шнуром. Пройдя дальше, увидела
Якушкина:
он стоял у подоконника и красил рамы, в руке - небольшая пучковатая кисть.
"Паркету
несколько мой мужик велел подбросить - вот. И гвоздочков - слышь, Сергей
Степаныч..."
Клавдия бухнула паркетины на пол; подошла ближе:
- И бери с них рублей сто, не меньше. Чего ж они каждый раз обсчитывают как
маленького? И Сашку прошлый раз обсчитали!
- Ага.
Она стояла и сбоку смотрела, как медленно и ровно водит он кистью. Жаль
мужика, какая
была мощь и какое ж ухарство. Она задержалась взглядом на серой его седине,
тихонько
прикоснулась пальцами к его шраму, спросила: "Больно ли, Сергей Степаныч?" Он,
однако, не
ответил, не вышел из какой-то долгой своей мысли, и тогда Клавдия Молокаева побабьи
закапала слезами. "Сережа, - она попросила (и все капала и капала), - о чем
думаешь, скажи,
а?" Она ткнулась, неловко прижалась лбом к его шее, а он стоял, медленно
помаргивая и держа
кисть на отлете, оторванный от дела. Так и стояли. С кисти капала на пол краска.
- Хотела ж я ее похоронить. Как хотела!.. А времени не было, -
оправдывалась
Клавдия, вдруг вспомнившая.
Она быстро-быстро заговорила о Маше - о жене Сергея Степановича - и о том
времени,
когда времени не было. Клавдия тогда забегалась, совсем забегалась, вот тебе
крест, совсем
забегалась, потому что дети болели, да работа, да и Молокаев как раз из
заключения
возвращался, чуть ранее Якушкина, а Маша вдруг умерла, так и сожгли, бедную, и
прийти-то к
ней не придешь; если в на могилку, Клавдия обязательно бы к ней приходила, в
праздники или
пусть в будни.
Выговорившись, Клавдия спрятала платочек, потом вынула, и опять
высморкалась, и
опять спрятала, а он как молчал, так и молчал.
На пороге, уходя, уже оглянувшись, она крикнула:
- Ушла я, Сергей Степаныч... Так ты ж смотри - возьми с них не меньше ста
рублей.
Ну, хоть девяносто возьми! - И ушла, хлопнув дверью.
Якушкин размеренно водил кистью по оконному переплету, вяло раздумывая,
почему
Клавдия сегодня говорлива и с какой это стати мешала ему работать. Он тихо и
ласкающе,
повторив движение ее руки, притронулся к шраму. Зуда не было. Но желание
потрогать
бугорки шрама, хотя и осторожно, возникало.
2
К этому времени Коляня оглянулся, - оглянувшись же, увидел, что он, вместе
со своим
Якушкиным, далеко не одинок. На народную медицину возникала мода. Газеты
непременно
отводили колонку, журналы - статью, и даже по телевидению в пользу трав и иных
дремучих
средств выступали самые титулованные медики. Становилась иная пора. На службе и
дома, в
застолье и в городском транспорте люди все больше говорили о здоровье.
Однако хваленое чувство локтя оборачивалось, кажется, противоположностью, и
уже
сотня собратьев по перу, публиковавшихся там и здесь, теснила, пусть невольно,
Коляню.
Старый знахарь мог взлететь именно на волне; Коляня, торопящийся, допускал
теперь
разделение: пусть Якушкин, постыдно прохлопавший главинжа, врачует своих
несчастненьких
старух, Коляня же сам собой и в параллель будет делать ему имя, вкрапляя в
статейки хотя бы
фразу-две. Присутствуя на всякого рода симпозиумах, коллоквиумах, конференциях,
Коляня
непременно заговаривал о народной медицине - Коляня считал, что именно он (у
него
оспаривали три собрата) выкопал ходкое это выражение в старой, полуистлевшей
брошюре; он
ввел его в обиход заново. Он повторял и фамилию, чтобы въедалась в их мозги:
Якушкин...
Якушкин... Якушкин... Коляня выступал, где только просили. И где не просили, он
тоже
выступал: хочет выступить журналист такой-то - и Коляня выходил бодрым шагом, а
люди,
сидящие, лениво вперялись и лениво думали: чего это он? Коляня же говорил,
увлекающийся и
азартный; при этом о них, сидящих вокруг, слушающих, он вовсе не думал, ни о
них, ни о себе,
ни о последствиях, это и называлось - гнать волну.
Каплей в море, Якушкин мог остаться незамеченным - кругом уже кишели
платные
йоги, доморощенные иглоукалыватели, наложители рук, телепаты, и к ним, их
оправдывая,
люди ходили, интересовались, платили рубли. Пора, как и всякая пора,
сопровождалась модой.
Узости своей и отчасти якушкинской побаиваясь, ревнуя, Коляня бегал от знахаря к
знахарю -
отсеивая (мысленно) шарлатанов. Он отыскивал достойных. Он отыскал троих.
Микробиолог Суханцев, лечивший сердечнососудистые заболевания.
Сращиватель костей ног и рук Шагинян, врач-гомеопат.
Караваев, без образования, врач-самоучка, якушкинского типа.
Все трое, собирая людей у себя на дому, врачевали бесплатно, что для
выискивающего
Коляни казалось признаком пусть внешним, но немаловажным. Все трое были
говоруны. Все
трое проповедовали добро и чуткость к людям как подоснову исцеления. Именно их
Коляня
стал посещать. Сменивший ревность на интерес, Коляня вел записи, следя за их
практикой, -
теперь и о них он, торопливый, говорил всюду.
Особенно же следил он за врачеванием Якушкина: старик пахал в поте лица,
как никогда
много. Знахарь, надо полагать, находился на самой вершине своей судьбы. Одни
только
июльские записи Коляни выглядели так:
"Колесов М. Т. - полиартрит. 1912 г. рождения. Недельное говорение Якушкина
(ночью
тоже). Растирки... Полное исцеление к концу третьего месяца...
Ляховская А. К. - одышка; ночные страхи; нервные приступы; коронарная
недостаточность... 5 суточная непрерывная беседа. Голодание... Больная приведена
в норму.
Продолжает посещать...
Жуков Л. А. - трофические язвы. Потрясение организма неожиданным и
длительным
голоданием по якушкинскому графику... Язвы закрылись. Продолжает посещать...
Игушев М. М. - астма... Полное исцеление".
Ночной гений - более определенно назвать и выразить Коляня, пожалуй, не
сумел бы,
знахаря из знахарей (других) выделяя. Это относилось исключительно к Якушкину.
Не
исчерпывая, это было якушкинской особенностью - никак не характеристикой.
Спустившиеся - этаж за этажом - вниз, якушкинцы после шестичасовой беседы
пока
еще шли гурьбой, горсткой, как бы опасаясь и боясь отойти от старика хотя бы и
на шаг. Но,
конечно, прощались, рассасываясь понемногу в ночи: этот вправо, тот влево. Их
оставалось
трое, ну, четверо, стиснувшаяся и поредевшая горстка, и в середине старик, тихо
бормочущий
себе под нос, как бормочут придурки. Иссякая, он что-то еще бубнил, неиссякший,
вышевеливая невнятно губами обрывочные слова. Пустеющая улица. Одинокие
прохожие.
Вдруг став посреди пустой улицы, старик бормотал: "Ребенок где-то плачет..." - и
вел
глазами по ночным окнам высоких домов, как бы всматриваясь. Однако никто не
слышал -
только листья скреблись в тишине по асфальту, подгоняемые дохленьким ветерком. И
конечно,
становилось неловко за старика, за его такие вот многозначительные вдруг
остановки и
озиранье домов - все тоже приостанавливались, трое, ну, может, четверо, как бы
веря ему на
слово. Приостановившись, вслушивались. Кто-нибудь из них говорил, вежливый, или
просто
кивал: да, мол, плачет... Проехал троллейбус - скрылся, и шорох шин, надолго
оставшийся в
ушах, означил именно ночь и тишину. Постояв из вежливости, вся горстка
страгивалась с места
и двигалась дальше. И тут только в затаенности ночной улицы явственно слышался
плач ли,
крик ли детский. "Аа-ааа..." - пронеслось и стихло. Где-то вверху. В одном из
высоких домов.
Оторопь, охватив, отпустила, старик же пробормотал: большой, мол, город и частые
слезы, -
бормотал, бубнил, шел дальше, и они рядом, локоть к локтю, все трое или четверо.
"... Сергея Степановича - нет!"
"А может, он помер? Так ты и скажи открытым текстом - тогда я другого врача
искать
буду!" - Мужик, почти полностью лысый и с бегающими глазами, был назойлив
необыкновенно. Коляня еле отбивался. Мужик из ненужных был, из невлиятельных, и
мог бы,
конечно, ждать, как ждали все ненужные и невлиятельные, не звонить мог бы,
нахал, и не
дергать, - Коляня в эти самые дни выходил на сибирского главинжа и потому
знахаря от
липнущих к нему тщательно оберегал, опекая. Но лысый не отставал.
Он вынюхивал Якушкина и уже выслеживал, и тогда Коляня, осторожничая,
принял его
сам. Мужик ввалился очевидный, насквозь прокуренный; Коляня, и сам курец с
детства, подняв
глаза, увидел впервые в жизни лысину, отливающую табачной желтизной: там
проступил
никотин. Однако же, когда Коляня раскрыл журнальчик для записей и спросил, на
что мужик
жалуется, тот сказал - ошибочка, мол; он вовсе не жалуется, он, мол, как бык, но
вот мама у
него стара и больна, и он готов немало заплатить (тут же и выволок купюры,
потрясая!), если
"этот ваш творец чудес" поедет и, не откладывая далеко, матушку полечит. Не
первый был из
сующих деньги, не первого же Коляня одернул; лысый, ничуть не смутившийся,
купюры
спрятал и вскочил со стула, выкрикивая: "Поехали! Поехали!" - был в нем
бесовский напор, и
лысина пылала, глаза бегали. Понимая, что Якушкин против бесноватого не устоит
и,
без
...Закладка в соц.сетях
