Жанр: Драма
Предтеча
...ругих (от Терехова, скажем)
виде.
"... Никак не случайно, что тарелки появились одновременно с ракетами", -
вещая,
пророк хватал мыслью за край и далее; летающие тарелки, уверял он, всегда были и
находятся
посейчас в совести всякого человека. В совести - значит, в клетке. Старикан
смело шагнул в
область захватывающей биофизики. В клетке содержатся как человеческие, так и
противочеловеческие частицы: при внимательном и честном вглядывании их можно
увидеть в
электронный микроскоп, что ученые и сделают в будущем, самом скором. Ученые
"непременно
их увидят, обнаружат и поименно назовут: тогда-то и выяснится, что
противочеловеческие
частицы находятся в ядре клетки, а частицы совести находятся в неумирающих
нейтрино", -
из непоправимых были слова. Терехов, во время оно добросовестно зубривший
физику, а в
годы эти много и свежо писавший статьи об атомщиках, слушал старика, как в
параличе. Ему
виделся каменный век. Виделись и мамонты. Старик же прыг-скоком уже перемахнул к
охранной мысли об отвратительности всякого тщеславия и суеты: истинный ясновидец
обязан,
мол, быть коллективистом. Якушкин, надо думать, нет-нет и пугался собственной
ярящейся
индивидуальности, себя же сдерживая, и потому коллективизмом, по его мнению,
были
наполнены "тысячи и тысячи маленьких нейтрино, составляющих душу человека".
3
Убогие - так их звал Коляня. Выслушав бред и уходя от них (от стылых чашек
со
зверобоем), Коляня Аникеев каждый раз плевался и срамил чуть ли не вслух -
однако не вслух
- шарлатана и недоучку.
От фонаря к фонарю Коляня шел ночным городом. Шел он молча и только
кривовато
усмехался, как усмехаются, когда стыдно за самого себя и когда стыда твоего
никто не видит.
"Но ведь шиз. Но ведь все ясно, как фонарь..." - и правда же, было ясно; в
минуту
расслабленного и кающегося ночного шага якушкинцы (все без исключения) были для
Коляни
зримо неполноценные, недоразвитые или же в силу заболевания придавленные и
пригнутые к
земле этим волевым шизоидом. Коляня уходил именно с ясным сознанием, что ровно
шесть
часов находился среди убогих и что, понятное дело, по доброй воле он больше туда
не пойдет.
Но тянуло. Он уже было стер их и окончательно забывал, но словно бы
спохватывался. И,
выспрашивая, вновь им звонил - через две-три недели.
Однако через две-три недели полубог был, как выяснялось, в периоде
глубокого
молчания, стонал там и выл ночами на луну в своем провонявшем флигельке;
возможно, он там
и не выл, а попросту молчал и полеживал, набираясь сил и свеженького демонизма,
но так или
иначе - Коляне пойти было некуда, и ведь сдался. Потянувшийся к телефонной
трубке (как
потянувшийся к стопке, не избывший своего срока алкаш) и уже смирившийся с еще
одной
шестичасовой галиматьей, Коляня вдруг узнавал, что этих притягивающих его шести
часов не
будет.
- Извините...
- Не за что. Звоните еще. - И голос убогого был милостив и дружелюбен.
Через два дня Коляня, однако, хватался за трубку вновь:
- Это я - Николай. Журналист, помните меня?.. Не появится ли Сергей
Степанович
завтра?
- Да, да, Николай, конечно же, мы вас помним (убогий Кузовкин - этот его
шелест!),
здравствуйте... Нет, Сергей Степанович в ближайшие дни не появится.
- Извините.
- Не за что. Звоните еще.
И тогда Коляня, лишенный, а взамен принявший горьких сто пятьдесят, рьяно
погружаясь
в дела мелкие и будничные, орал совсем другим голосом и по совсем другим
телефонным
номерам - своим знакомцам: достаньте, мол, мне знающего и известного
патологоанатома для
рублевой журнальной заметки, да, нужен, нет, Гущин не подойдет... Знакомцы не
были ни
убогими, ни придавленными, но именно они-то, нормальные, никак не хотели Коляню
понимать; в Коляне шел мучительный процесс: приобретение связей. Умом он до
связей (не в
личном контакте - в динамике) еще не дорос, однако же интуитивно чувствовал, что
перед
ним высится и существует некая гора, которую не обойти стороной и не объехать -
только
через.
Возвращение со службы бок о бок, звонки-перезванивания, а также встречи за
бутылкой
коньяка, водки, пива, нарзана и как первая вершина - доставание и добывание
того, что нужно
не тебе, - все это, банальное и оплевываемое Коляней с расстояния, оказалось
небанальным и
совсем не плевым. Человек жил, предпочитая работать там, где более живое и
подвижное
место: на быстрине. С удивлением замечал Коляня, что связи отнюдь не носили
простого и
понятного меркантильного характера "я тебе - ты мне", тая в себе нечто более
сложное.
Обнаруживалась, кажется, возможность находить себя в людях - в людях себя,
ожидая пользы
не сразу, а терпеливо и с надеждой, как ожидают урожая лишь к осени.
Помощь всегда помощь, пусть даже забота твоя - мелка. Ищется, к примеру,
патологоанатом, и чтобы был этот патологоанатом в меру знаменит, и чтобы не
бука, и чтобы
быстренько в ножницы обеденного перерыва можно было взять на карандаш клочки и
обрывки
его мыслей. Ищется, но ведь не находится. И как бы вонзаясь в толщь большого
города, Коляня
звонил второму, тот обещал увидеться в субботу с третьим, а уж тот поможет выйти
на
четвертого, который именно такого - только тут имярек - патологоанатома лично
знает.
Возможно, что делообмен (или, лучше, заботобмен) был придуман в большом городе и
давно,
и не нами, и не случайно, однако Коляня мучительно, в одиночку дорастал до этого
знания.
Еще мучительнее он дорастал до умения. Он не нашел стиля - не имел, значит,
слога. "... Не
можешь? Вонючего патологоанатома добыть не можешь? Гнида, а не товарищ!" - орал
он,
неумный и неумелый, в сущности же, из-за пустяка тряс и тряс непослушные
человеческие
конструкции, но груши сверху не падали, обвинял - злился - хамил - льстил -
извинялся, а
платой была изнуренность к ночи и стискивающая вдруг горло истерическая
мягкость. И пойти
некуда. Сказать некому.
С Леной тоже никак не получалось, но тут хоть причина была: красотка
мирилась с
мужем. Недовыяснив, они там что-то бесконечно выясняли и уточняли про будущую их
жизнь;
Коляне же Лена отвечала по телефону в лучшем случае сухо - нет, я занята; нет,
занята; да
пойми же, не хочу я.
Раз, впрочем, оказавшийся случайно в их районе, Коляня прошел мимо дома и,
увидев,
что машины оранжевой нет, и, стало быть, мужа нет, а она (кто знает?) дома,
поздним-поздним
вечером вбежал к ней через четыре ступеньки, а был дождь. Он вбежал мокрый, его
трясло, как
лихорадило; Лена уступила тут же и сразу, на диванчике, с которого они вдруг в
спешке
падали, узкий был, покрытый одеялом в синие квадраты, а там в комнате спал
Вовка, а тут в
дверях мог появиться муж. Она радовалась, она, может быть, плакала, нет, ейбогу,
она,
кажется, плакала в тот раз, - а с его головы скапывала вода, промок, с дождя
вбежавший через
четыре ступеньки. Лицо ее было мокрое, но тут вопрос: впрямь ли слезы или же с
ушей его и с
головы дождевая вода, теплая, - летний был дождь, быстрый и теплый, и машины
оранжевой у
подъезда не было.
Лена вскоре же выставила, и Лена же запретила и даже по телефону отодвигала
теперь
отрывисто и неприязненно - нет, я в делах; нет, мне некогда; да, лучше не звони
совсем.
Звонил он в немочи и другим, в нулевом же итоге листал, листал записную книжицу
и тупо
сидел на ночь глядя в холостяцком номере, в том самом, в пустом и голом
гостиничном номере,
который в бездомности еще недавно казался (и был!) удачей и знаком свыше и был
ослепителен, как ослепительно начало.
Даже и сблизившись с Коляней вновь, Леночка не была уверена, что нашла в
жизни что
нужно: обжегшаяся с муженьком однажды, Лена вела поиск.
Высот бытовой мудрости многие женщины достигали, побывав замужем раза дватри,
но
Леночке для урока, кажется, хватило и одного. Кое-что уяснилось. Мужчины,
утомлявшие ее
своим однообразием, если не глупостью, никак не хотели верить, что молодая
женщина может
выбирать и колебаться, тем паче думать: они полагали, что все это отрывки из
кинофильмов и
главы из романов, на деле же, мол, основное, что решало и решает, конечно же, у
мужчины в
штанах или же, на худой конец, и в кармане этих же штанов, то есть деньги,
остальное же, мол,
болтовня - именно что отрывки из фильмов и главы из романов. Леночку это бесило,
тем
сильнее, что ведь и впрямь опалила надкрылья возле первой же свечки. Как бы в
пику им всем
вела она теперь свой женский поиск: обдумывала не спеша и не спешила, додумывая.
Оформился и портрет: умненькая, хладнокровная, вспыхивающая когда надо
блондиночка,
притом что и поплакать умеет, и за себя постоять тоже умеет.
Предельно выматываясь, Лена ежедневно тряслась и пылила из НИИ - в детский
сад, из
детского сада - домой, а из дома - в тот конец города, где психушка и больной
отец. И лишь
когда отец подлечился и из больницы вышел, она решила, что надо бы, пожалуй,
немного
расслабиться и обдумать сложившееся без суеты: она взяла отпуск и укатила с
сынишкой в
Евпаторию.
Коляня же в эти дни своей жизни много удивлялся: удивляли люди и удивило, в
частности, что Лена его любит, а замуж за него не рвется. Он было захотел с ней
в Евпаторию,
однако она не велела.
- Нет. - Лена так и сказала. - Поеду и побуду одна. Мне надо мозгами
пораскинуть.
- Насчет меня? - Коляня спросил, думал, что с иронией.
- И насчет тебя тоже.
- Разводиться с мужем не собираешься?
Ответила Лена с нажимом:
- Я сначала подумаю - потом разведусь, а не наоборот. Ладно?
Старик клеймил, - то взлетая, то падая на незатухающей волне гнева, он
напал на любовь
к собакам. Собак, мол, любить годится, но не годится подменять ею любовь к
людям.
Начитавшийся брошюр, старик в меру интеллектуальничал: любовь, мол, без
направленности
на людей старается раствориться, пропасть или же изойти в видимости - сия тайна
из самых
великих. Любовь же к собакам и есть, конечно, видимость любви.
"Вы должны любить окружающих вас, - ярился и покрикивал знахарь. -
Сослуживца и
соседа полюбите-ка с их говном! Любовь к собачкам растлевает вас, и не смейте
любить пса,
если не любите соседа. Собачки - не любовь, а видимость, клапан, который
пожирает вашу
любовь, взрасти ей не давая! - Если мысль его сбивалась, он тем более орал и
хрипел, хотя бы
уже ором и хрипом расчищая и как бы обеспечивая себе особое, ознобистое место в
душе
слушающего. - ... Стало быть, уже человек?! Э, нет. Вы не люди. Вы подонки. Вы
слишком
огорчены, и потому вам хочется пусть дешевенького, но сладенького, вам еще
любить и
любить, пока станете людьми!" Лампа, освещавшая комнату, сегодня почему-то
мигала, но и
заново возникая из темноты, лица якушкинцев оставались недвижны. Не были они
похожи на
слушающих и не были похожи на больных, врачу внимающих. Сидевшие вкруговую, были
они,
если уж сравнивать, похожи на степных сусликов, выставившихся завороженно из
своих норок,
кто нацело, кто вполовину, - на тихих и робких степных зверьков, вытянувших
мордочки и
вбирающих чуткое постоянство или же переменчивость в посвисте ветра. Убогими
Коляня
называл их лишь условно, тут можно было углядеть куда большее.
А если вам негде сегодня ночевать, едемте ко мне, - фраза была как фраза,
спокойная и
из заготовленных заранее. Коляня, прокручивая, мысленно повторял ее до тех пор,
пока она не
стала в слове деревянной, внезапно отвердев, как отвердел под его задом стул
после мягкого, но
пятичасового сидения. Лампа мигала, и эти люди на стульях, исчезая в краткий
перемиг,
появлялись вновь - суслики, вникавшие в ветер. Коляня прикидывал: тот
задержится, а эта
встанет первой, однако же самым первым, быстрым и близким к локтю окажется
Коляня, как
только начнутся проводы старика к поздней электричке... Ждать - не более
получаса. Языком
уже заплетающийся, знахарь оставил собачек в покое и под занавес конспективно
повторял для
новичков (попросили!) правила профилактики. С ночи (заблаговременно - не
забывайте)
обычный и доступный зубной порошок заливается обычной водой-водицей-водичкой.
Подогрев
на огне несильный, только чтобы улетучить легкие парфюмерные примеси, после чего
вода-водица-водичка сливается - остается же сметанообразная масса. Этой-то
сметаны две
столовые ложки поутру натощак. Это и есть кальций в чистом виде. Убивать
кислотность!..
Старайтесь, чтобы в пище было поменьше дрожжевого. С той же целью с утра и до
вечера
пьется слабый настой зверобоя. Люди пьют чай - пейте зверобой. Человечество
пошло не по
тому пути. Лук и чеснок, конечно, уже не травы: от общения с людьми и ухода
приобрели
сладкость...
Коляня вскочил - и теперь протискивался к нему:
- Сергей Степанович, если вам негде сегодня ночевать, едемте ко мне.
И под руку, под локоток, покрепче:
- Сергей Степанович...
И, перебивая других, тесня и оттесняя:
- Сергей Степанович. Прошу вас... Очень...
Однако не повезло Коляне - старик ехал в ночь врачевать.
Один на один с больным в светлой, отведенной для умирания комнате, Якушкин
втирал
больному энергетическую мазь. Умирающий лежал лишь в трусах; высохший, он
постанывал и
вяло скулил, что все у него болит и что жизнь ему надоела. Стриженая голова
подергивалась, а
острый подбородок как бы взлетал при каждом продольном движении рук Якушкина;
втирая,
старик мощно работал ладонями, как заправский дорогой массажист. У больного был
рак
желудка, притом рак объявленный, и в понятной панике жена, отыскав, привела ему
этого
старикана.
Осунувшаяся и в темном, жена была из тех женщин, что хирургов боятся. Сам
же
больной, ей поначалу доверявший, с укором теперь стонал, что зря он, обреченный,
жену свою
послушал и от операции отказался: так или не так, а все же врачи - это врачи и
все же живут
оперированные хоть сколько-то. Есть ему Якушкин запретил совсем и пить, кажется,
тоже. Шел
четвертый день врачевания. Больной умирал и знал это - он высох и он не хотел
жить. В
процессе втирания он перешел со стонов на душераздирающие крики, Якушкин же
сказал -
на, отвлекись! - и, подчиняясь, бедный жевал полувысохшую сметану из зубного
порошка,
вязкую и пресную; слюна из его рта, давно не жевавшего, шла стаканами; белая
пена пузырями
росла на губах. Ослабевшей и усохшей, как у подростка, ручонкой бедняга
размазывал пенные
пузыри по лицу, а жена его, хозяйка жилья, в это время гнала из квартиры Коляню,
который
вдруг пришел к ним и втиснулся будто бы по делу.
Изгоняемый, пытаясь не столько упрочить, сколько хотя бы объяснить свое
здесь
появление, Коляня позвал: "Не помочь ли вам чем, Сергей Степанович?" Но тот, не
оглянувшись, рявкнул: "Кто еще здесь?.. Уйди!" И ни на секунду не отрываясь,
знахарь
массировал, втирал в умирающего мазь и в параллель бубнил ему, распаляясь все
больше, про
любовь к людям и про совесть.
Возможно, что именно белый халат, который Коляня позаимствовал у своих
знакомцев-онкологов, проникновению в квартиру не помог, а помешал. Хозяйка
панически
боялась, что знахарю будут противодействовать и что хитрецы врачи так или иначе
объявятся и
придут взять свое. Она считала, что врачи оперировать (втайне!) вовсе не
отказались. Коляня
уверял и божился, что он - не хирург и что он только и побудет возле больного
"одну-единую
минуту", а запуганная и заторможенная женщина ревностно косилась на белый его
халат и на
портфельчик, она кивала: "Да... Да..." - руками же выталкивала Коляню, не
сомневаясь, что
скальпель у него именно в портфельчике, спрятан и наготове. Коляня топтался и
затягивал
время у дверей как мог. Через пространство прихожей, а также через дверь той
комнаты он
слышал голос уже взорлившего и разъярившегося знахаря: "Ну ты, червь, - давай
жуй, что
даю! Не умрешь, пока я здесь... не умрешь, не пугайся!" И тут же голос старика
знакомо
мягчел, падая до почти ласкового заигрывания: "Давай, милый, давай вспомним
разок, что ты
сделал доброго в жизни..." Но хозяйка, продолжая выталкивать, уже выставила
Коляню за
дверь. И заперлась. Он только и успел услышать, как умирающий залился слезами и
захныкал,
и не потому, что перенесся в свои добрые дела, а потому, что перенесся в те
светлые, в те
благословенные дни, когда был он живым, когда был он с желудком, с едой, с
выпивкой и со
всем прочим.
В другой день из комнаты доносились мягкие, уже по-иному уговаривающие
слова
Якушкина, старик нудил - подумай, мол, стоит ли тебе, червяку, жить и чем же ты,
как
человек, такое строгое право - жить - обрел и заслужил?.. "Ничем не заслужил!..
Я и жить-то
не хочу, гад такой!" - с воплем и стоном выплеснулась в ответ злость умирающего,
а Якушкин
и дальше как ни в чем не бывало нудил и заговаривал болезнь, все не отставал,
мучая, и все
нашептывал, шаман деревенский. Коляню же вновь выставили за дверь.
Коляню выставили и на третий день - в этот раз с неба капало, - и хозяйка
из окна
кухни наверняка озленно следила, куда настырный хирург сунется теперь в дождь и
в слякоть
(с третьего этажа следить ей было удобно, разве что деревья малость мешали).
Коляня шлялся
возле дома, соображая, не перекусить ли колбасой и хлебом, - тут его осенило
(через мысль о
еде): он сел под козырьком другого подъезда, смотрел на дождь и ждал, потому что
должна же
была хозяйка хоть единожды пойти в гастроном. Мысль была из замечательных, но
требующих
выдержки, - не прошло и трех часов, как женщина вышла и с характерной суетностью
засеменила по улице, и точно: хозяйская сумка болталась при шаге в ее руках. Уже
темнело.
Оцепеневший от монотонного дождя, Коляня со скамьи еле встал и, вытягивая шею,
смотрел
вслед. Как только она вошла в близкий гастроном с огромными окнами и как только
ее фигура
ткнулась, там и прилипнув, в хвост очереди, Коляня поспешил: не вошел, а влетел
в подъезд.
Он позвонил. Он звонил непрерывно; он просто воткнул палец в кнопку звонка,
своему же
пальцу не веря и вполне допуская, что знахарь может погрузиться и уйти (как в
лес) в
собственные бормотанья, ничего не слышать и дверь не открыть, - но знахарь
открыл. "Кто?..
Чего тебе?" - Якушкин, уже и впустивший, смотрел хмуро, память на лица у него
устанавливалась не сразу - он видел Коляню и еще не видел. "Не нужен ли сейчас
порошок
зубной? Две коробки в аптеке купил... Или, может быть, зверобой у вас, Сергей
Степанович, на
исходе?" - спешил и сыпал словами Коляня, выкладывая сразу и на пороге свои,
пусть
скудные, познания в якушкинстве. "Чего тебе?" - рявкнул знахарь, однако тут, в
паузу,
больной в той комнате, в светлой, застонал. Якушкин - вполоборота к больному и
как бы
застыв - ждал повтора.
Коляня вдруг сообразил, что слышал сейчас (оба они слышали) не столько
стон, сколько
зов: ненавистного Якушкина звали, и Коляня, притихнув, тоже застыл, веря себе и
не веря,
Коляня видел в выцветших глазах повернувшегося на зов знахаря вспыхнувшее
белесое
торжество. Неужели чудо... И можно ли, нет ли, не спрашивая, вслед за бухающим
Якушкиным, осторожными шагами и не дыша, Коляня вошел, просунулся ближе к
постели, но
чуда не увидел. Напротив, увидел мощи. Больной был краше, и даже много краше
тех, кого
кладут в гроб, Якушкин как раз сдернул с него одеяло: то ли смотрел, то ли
просто задумался,
тупо уставившись на этот скелет в усталой заторможенности врачевателя. Вдруг
оглянулся.
Глуша голос, с мрачной требовательностью он велел Коляне: "Помоги-ка поставить
его" - и
мотнул головой (в сторону больного). "Конечно, Сергей Степанович, конечно. -
Коляня
заторопился. - Но можно ли его поставить? Он рассыплется..." - "Не бойсь!" И
Якушкин
велел Коляне встать рядом, пальцем тыча, он показал, где и как сейчас
поддержать.
Окостеневшего, они поднимали больного вперехват, как поднимают длинную доску.
Тот
постанывал, однако Коляня отметил в стонах новизну: плаксивый и хныкающий,
больной
подчинялся охотно; тянулся он к Якушкину, и только к нему, на Якушкине он и вис,
как виснет
щенок на собаке, и, конечно, мешал им обоим, смещая центр тяжести. Все же
поставили,
утыкая в пол расползающиеся ноги, а руки пристроили к спинке высокого стула,
специально к
нему выдвинутого. В страхе он никак не хотел отрываться от Якушкина, но оторвали
- и тогда
только вцепился он в спинку стула. Он качался из стороны в сторону, а когда
Якушкин и
Коляня отступили на шаг, у бедняги, оставшегося один на один со стулом,
застучали зубы.
"Держись, родной мой, цепче держись - а уж я с тобой... а я с тобой", -
приговаривал
знахарь. Он дал ему постоять минуты четыре, после чего сделал Коляне быстрый
знак - давай,
мол, укладывать. "Головка..." - они поняли, что ему неловко, но он еще раз
простонал,
произнес, и тогда они расслышали: "Головка кружится..." Он лежал в лежку по
больницам и
дома около пяти месяцев; теперь, когда его подняли силой и поставили чужой
волей, сознание
уплывало само собой; едва его уложили, он заснул. Рот раскрылся. Дыхание
вприсвист
напоминало писк птенца.
Якушкин, поколебавшись, надумал опорожнить больному мочевой пузырь, - в
расслабленности спящего для Якушкина таились, по-видимому, и свои особые
шаманские
возможности, либо же он попросту использовал кратковременное вертикальное
положение
тела, чтобы воздействовать на застойность. Обнажив больного, знахарь тер
ладонями вдоль
ребер и у паха, а затем переливал обычную воду из одной банки в другую и обратно
близко от
уха спящего; из сна не выпадая, тот передернулся от головы и до самых ног и тут
же, звук
узнавая, притих, сработало детство, и Коляня уже услышал все усиливающееся
журчание: в
судно, подложенное заблаговременно, пошел поток. Больной спал и мочился, как
делают это
дети. Якушкин осторожно извлек судно и отнес; было слышно, как он ополаскивает.
Якушкин
вернулся. Коляня же смотрел на кожу и на кости больного. Ничего кроме. Мощи...
"Понимаю, - Коляня зашептал, - вы разрушаете раковые клетки безводностью и
голодом. Но
ведь и живые - тоже. Опухоль погибнет: больной тоже погибнет". - "А помереть-то
ему не
дам", - грубо и как-то нагло ответил старик. (Коляня зябко передернул лопатками:
фанатик...) "Ну да, ну да, - шептал Коляня, иронию смягчая, - ему не дадут
помереть дух,
душа, совесть, именуемая интуицией..." - "Да, - повторил Якушкин, - совесть".
Сев возле,
знахарь вывернул к себе ладони спящего и стал усердно втирать в них своими
ладонями, будто
и впрямь что-то втирал. Втирал он несильно, ровными круговыми движениями. Он
тщательно
укрыл больного. И вновь, взяв ладони, - втирал.
Коляня как бы очнулся. В комнате быстро темнело, в углах собиралась там и
тут некая
серая нежить, старик же, согнувшийся над умирающим, хрипло, гнусаво, впопад с
движениями
своих рук запел - ну да, заскрипел (голосом отдаляясь и приближаясь), как
скрипят старые
двери и старые няньки: "Уля-гу-угу... Уля-люшеньки... Уля-гу-гуу, маленька-аай".
Ну да, он
напевал, он баюкал. Озноб еще раз прополз по спине и лопаткам Коляни. Коляня
оглянулся: он
забыл, где он и у кого, - с удивлением обнаружил он под дверью комнаты
брызнувшую
полоску света. Хозяйка пришла: она ходила в тех комнатах и возилась на кухне.
Коляня, себя
сдерживая, сам к ней вышел и сам ("До свиданья...") удалился, ушел, желая
сохранить зыбкий
свой статус или хотя бы видимость, что был он здесь, в ее квартире, по делу и
был знахарю
нужен, возможно, зван. Едва же оказавшийся за дверью, Коляня обрушился вниз
через четыре
ступеньки. Он почти летел. Торопясь по темнеющим улицам и переулкам, Коляня,
увидевший
чудо, сообразил, что чуда не видел (больной в охотку тянулся к знахарю - не
более того),
однако ж, взвинченный, поверивший в исцеление, мчался будить, и не кого-нибудь,
а А. С.
Шилова, - мчался уже и ночью, ночи не замечая. Руки Коляни тряслись, и сердце
частило,
колотя удар в удар. Вот и дом. Там, конечно, ждали. То есть, конечно, спали.
Андрей Севастьянович Шилов все же встал и, насвистывающий, за ночное
вторжение не
браня, сделал себе и Коляне чай. Хирург как бы увидел себя со стороны - он
решил, почему
бы среди ночи не выпить крепкого чайку, а также не выкурить сигарету, а также не
поболтать с
опекаемым мальчишкой-журналистом. К тому же житейская возникла мысль: заглянуть
позднее к жене в спальню, куда сегодня хотя и собирался, но как-то не заглянул.
Коляня был заметно потрясен и повторял: "Он гений! Он гений, клянусь вам!"
Чай,
вкусный и с печеньем, в Коляню никак не лез. В пересказе, нервничая, Коляня
сбивался.
Хирург пил чай - что-то он слушал, а что-то пропускал. "Не вылечил, нет, но уже
остановил
рак, Андрей Севастьянович, клянусь вам!" - "Значит, был не рак". - "Но я
узнавал. Ведь
биопсию делали дважды. Ведь анализы... Рак типичный!"
Коляня, выпросив, заглотнул рюмку водки, руки его все еще дрожали.
- Рак, Коля, штука тонкая - да и в анализах, поверишь ли, случаются ошибки.
- Все равно я потрясен.
- Да ты, Коля, давно потрясен, я уж вижу. Ты хотел быть потрясенным - вот
ты и
потрясен... И повремени бить в ладоши: больной может не выжить.
Но больной выжил. Якушкин сидел и бубнил возле него двенадцать суток
безвылазно,
пока не спас, после чего, как и обычно, сменив стиль "сиделка" на стиль
"консультант", стал
приходить к больному через день и через два, - отдаляясь.
Больной уже сидел. Даже привставал. Теперь его подкармливали: травы и
зубной
порошок чуть потеснились, составляя все еще основной продукт, однако на пять
осторожных
процентов на столе больного появились гречка и появились постные супцы. Коляне,
увы,
следить за процессом исцеления так и не удавалось, и если хозяйка с Коляней и с
его
вкрадчивыми посещениями кое-как смирилась, то теперь против настроился вдруг сам
больной.
Смена лица: был он умирающий, а затем лежачий больной, а затем больной
сидячий и
вяло жующий. Он обрастал плотью, и мало-помалу оказалось, что ему сорок три года
и что он
мастер в ателье, где чинились стиральные машины; низкорослый мастеришка,
недобрый,
сквернословящий каждую минуту и мнительный, - выяснился человек. Выяснилось, что
он
живой. Коляня диву давался, какие такие крупицы добра выискивал в этом
маленьком,
злобненьком человечке Якушкин. Впрочем, Коляня мог быть необъективен. "Не сумею
спустить тебя с лестницы - ослабел я, - сообщил Коляне мастер по стиральным
машинам, -
но молотком по кумп
...Закладка в соц.сетях
