Жанр: Драма
Пересмешник, или славенские сказки
...тны были им мои свойства, то, конечно бы,
почли меня гордым и властолюбивым государем; но в меня тогда совсем
противная тому страсть вкоренилась: как скоро взглянул я на прекрасную
Асклиаду, сердце моё тронулось и всеми сладостями, что ни есть в свете,
объято было. Чрезмерное некоторое веселие и совсем непонятная мне радость
привели меня в превеликое движение; смущённые глаза мои устремилися на её
прелести, и все желания мои летели к любезному для меня предмету; в одну сию
минуту вкусил я все силы неизъяснённой любовной страсти.
Наконец, приметив сам в себе некоторый от того происшедший беспорядок,
старался, как возможно, скрыть моё движение; но смешенная моя речь и
принужденные изъяснения показали ясно, что чувствительное сердце моё
пленилось, дух мой возволновался, и весь я покорился любовной страсти. Кто
может похвалиться в таком случае твёрдостию и великодушием? И я не думаю,
чтоб возмог кто превозмогать природные и непорочные в себе волнения.
Я часто слыхал от окружающих меня бояр об Асклиаде, только не видел ни
позволения, ни времени оную видеть; ибо строго у них наблюдалось, чтоб
девицы, а особливо знатного роду, не имели никакого сообщения с мужчинами;
они думали, что из того последовать может соблазн и развращение женскому
полу, а о мужеском рассуждали инако и думали, что человек в молодых летах,
обращаясь всегда с женщинами, позабывает мужество, не радит совсем о
храбрости и чувствует наконец все те слабости, которым подвержен нежный пол
женский. Сие узаконение подтверждал я, сколько мне возможно было, ибо знал,
что разум наш склонен больше к поползновению, а мысли к настоящему предмету;
сверх же сего человек, избранный давать законы, не должен никогда развращать
оных.
Итак, первое сие свидание столько вселило в разум и в сердце моё
волнения, что я с сих пор ни одной минуты не имел спокойной в моей жизни,
отдался размышлениям, и различные воображения столь много колебали мою душу,
что я не мог определить прямого моего желания.
Находясь в сём развращении разума, искал всегда уединения. Некогда в
прекрасный день, когда уже заходило солнце, пошёл я из города не весьма в
отдалённую от оного рощу, в которой похороняли обыкновенно людей знатных
фамилий и куда ходили прогуливаться наши граждане. Роща сия священная, ибо
посредине оной стоит священный дуб, на котором виден образ Прове, а около
него или по всей роще другие боги, помощники его владычества.
Пришед туда, по счастию моему, не нашёл я никого, выключая некоторых
жрецов, которые, однако, скоро возвратились в город, отправя тут некоторые
не публичные жертвоприношения. Итак, находяся тут один и сыскав удобное в
тому место, отдался полному размышлению, в котором препроводил время не
менее, думаю, как два часа; потом пришло на меня ужасное забвение, и
чувствовал, что некоторый священный восторг поколебал мою душу и совсем
рассыпал естественные мои мысли; в одну минуту всё в глазах моих
переменилось, ужасная мгла покрыла то место, в котором я находился, восстали
умеренные ветры, и вместо сильного бушевания наносили некоторую приятность
колебанием дерев слуху, и мне, смущённому, казалось, что вся обильная
природа произносила тогда аромат и всякие благоухания; я думал, что восхищен
во обиталище богов, а будучи недостоин зреть их образа, пребываю покрыт по
соизволению их сим мраком.
Члены мои охладели, природа взволновалась, и последнее рассуждение
совсем меня оставляло; потом увидел воздушные огни, которые беспрестанно
блистали, и сия молния восколебала воздух и произвела не столько страшный,
сколько приятный шум; час от часу она умножалась, и, наконец слившись в одно
место, сделала из себя превеликое окружение; вскоре начало потухать местами
яркое сие сияние, показались в оном различных цветов искры и удивительное
соплетение. Чем больше я всматривался в оные, тем больше они потухали и
скрывались в облака.
Вдруг восколебался большой воздух, мгла уступила место сиянию, огни и
облака, пришед в превеликое движение, разошлись и стали по сторонам; потом
появилась между оными блестящая и великолепная колесница, везли её по
облакам два крылатые дракона, покрытые сетьми из прозрачных и блистательных
каменьев, на головах их были короны неописанного сияния, глаза наполнены
были огнём, и из челюстей вылетал ужасный пламень: два крылатые купидона,
летев по сторонам колесницы, правили сими свирепыми чудовищами. Множество
купидонов открывали ночную завесу и держащими в руках пламенниками помрачали
оной звезды. В колеснице сколь великолепной, столь и блистательной сидела
прекрасная богиня, облокотясь на край оной, руку её подерживали три грации и
смотрели на неё со удивлением; одеяние её опущено было на игру зефиров, и
она сидела в одном только таинственном поясе, которой грации и любовь плели
своими руками ко увеселению богов и ко удовольствию смертных; всё сие
видение оставляло ефир и опускалось к тому месту, где я в смущении и
удивлении находился.
Колесница находилась уже близко меня, я встал с великим подобострастием
и ожидал или окончания привидению, или утверждения истины; ноги подо мною
дрожали, и сердце находилось в великом движении. До сего времени не знал я,
сколь ужасно взирать на богов, когда они в самом величестве своего
могущества; но тогда уразумел, что люди, восшедшие на высокую степень,
кажутся неприступными бедным, а перед богами и обладатели народом бывают
ничто.
Богинина колесница остановилась, и она, сошед на землю, сделала мне
снисходительное приветствие, подобно как мать любви своему любовнику, и,
взяв меня за руку, повела пред образ Провов. Как только пришли мы пред него,
то вдруг истукан объят был небесным огнём, и после оного начал иметь живость
и движение. Богиня, приклонив голову в знак повиновения, начала говорить:
— Великий Прове! Друг Перунов и мой любезнейший родитель! Я открываю
тебе мою страсть и знаю, что сия слабость не прилична бессмертной; но мать
любви Лада не только что смертными владеет: и мы нередко покоряемся её
власти. Я чувствую склонность в сердце моём к Алиму и прошу тебя, мой
родитель, чтоб ты позволил мне сие и сего смертного принял в собственное
твоё покровительство.
Потом затряслась земля, священный дуб поколебал своими ветвями, и я
услышал голос Провов, которой произносил сии слова ко мне:
— Благополучный государь и пресчастливый из всего смертного рода
человек! Я повелеваю тебе быть послушным воле моей дочери и чтобы ты не
равнял смертную с бессмертной, оставь склонность твою к Асклиаде и в самом
начале старайся истребить ко оной пламень; ежели же будешь ты преслушен, то
испытаешь все в свете несчастия и наконец превращён будешь в посвящённое мне
дерево.
По окончании сих слов богиня рассталася со мною, показав мне толикое же
снисхождение, и, севши в колесницу, скрылась в облаках. Препроводив её из
глаз моих с великим почтением и подобострастием, остался я ещё в большем
смущении и думал, что всё сие видение представилося мне, как сон в забвении
моего разума и в превеликой нестройности волнующейся во мне природы; не
знал, чему приписать сие приключение, и для того старался прежде всего
успокоить моё сердце и после искать в сём приключении тайны.
Долго бы я находился в сём забвении, ежели бы Провово повеление не
касалось до Асклиады; желая успокоить моё сердце, ещё больше всколебал его
сею моею мыслию. "Возможно ли, — говорил я сам в себе, — истребить мне то
из моей памяти, что совсем уже находится не в моей власти? Боги, властители
над нами, откройте мне яснее сию тайну и ваше произволение, а без того разум
мой неудобен постигать сию неизвестность! Я помню, что я человек и так
должен желанию вашему повиноваться".
Произнося сии слова, признаюсь тебе, неизвестный мне чужестранец, что
сердце моё не было согласно с моим языком; и мысленно вознамерился
противиться воле богов и не отставать от любовного моего намерения. В сём
случае первый раз добродетель моя страдала, и любовь господствовала над моею
честию, рассуждением и поступками.
Мрачная ночь снимала уже тёмный покров с неба, светозарный и
благосклонный бог Световид издевал уже блестящий свой венец и готов был
освещать землю, тогда я спешил оставить сие место и прийти в город как
возможно скорее; но нечаянная встреча удержала меня в моём пути.
Я уже почти выходил из рощи, как увидел человека, которого вид принуждал
меня быть ему покорным. Он был украшен сединою, но благородная бодрость, как
мне казалось, никогда его не покидала, черты чела его означали в себе нечто
божественное, рост и осанка соответствовали оным, платье на нём было из
чистой волны, и опирался на жезл из белой слоновой кости. Сошедшися со мною,
говорил он мне:
— Алим, ты просил у богов истолкователя той тайны, которая по воле их в
сию ночь была тебе показана. Для того взят я из славы Перуновой, с
посвящённого ему острова, который в то время поколебался, когда Перун в
первый раз принял на себя образ человеческий, и с тех пор остров сей плавает
по водам. Я воли его провозвестник и истолкователь повелений всех богов; что
тебе сомненно показалось в проречении Прововом, то значит сие: великая
богиня, Провова дочь, почувствовала к тебе склонность и не хочет иметь
совместницею Асклиаду, и сия начавшаяся в тебе ко оной страсть противна
богам и весьма вредна подданному твоему народу. Ты не можешь предузнавать
будущего, итак, оставляй оное богам и покоряйся их воле. Асклиада чувствует
к тебе неизъяснённую любовь, но ты удаляйся оной, как такого яда, который во
весь твой век сделает тебя несчастным.
Выговорив сие, пошёл от меня в сторону и вскоре скрылся из моего виду.
В превеликом замешательстве возвратился я в город и весь этот день сидел
уединённый, превозмогал, сколько мог, мою страсть к Асклиаде; но напрасно
старался выгнать её из моего сердца, ибо она уже господствовала мною
беспредельно. Я вознамерился не видать её никогда; но не чувствительно с
того дня бывал с нею завсегда вместе в угодность всем моим придворным; а
чтоб пуще вселить в меня неограниченную любовь, в некоторый день предложили
они мне о женитьбе. Все согласны были и почитали себе за счастие, чтобы я
взял за себя Асклиаду, как такую девицу, которая происходит от княжеской
крови и имеет больше всех права быть участницею в моём владении.
Что надобно было мне отвечать на сие предложение? Воли богов открыть мне
им было невозможно, а показать на то моё несогласие сердце моё и мысли
запрещали; сверх того, народная от того погибель смутила моё понятие, и я не
инаковым тогда показался, как будто не понимаю их предложения. Все сделались
тем не довольны, хотя мне оного и не показывали, однако думали, что я,
получив царскую власть, начинаю поступать по моим пристрастиям.
Бейгам, первый министр, чрез несколько времени приметив во мне ужасное
смущение и желая, как возможно, освободить меня от оного, предприял узнать
мои мысли и после подать мне потребные к тому советы. Он был весьма разумен
и прозорлив, набожен и постоянен, и для сих похвальных преимуществ отличал я
его от прочих. Он, нашед меня некогда в уединении, старался, как возможно,
выведать мои мысли и столь сильна убедил меня своею просьбою, что я открыл
ему моё видение и всё принадлежащее к оному; выслушав всё у меня, несколько
он усумнился и после говорил мне так:
— Великий государь! Хотя весьма непристойно противиться воле богов, но
сие их определение, мне кажется, подвержено некоторому неприличному им
пристрастию: ежели вы сочетаетесь браком с Асклиадою, из этого можно
предвидеть пользу, а не вред народу; а совокупление ваше с богинею не может
подать нам никакого прибытка. Я не знаю, может, я и погрешаю моим мнением,
что начинаю советовать вам противное воле богининой, а чтоб не получить нам
за сие жестокого наказания, то надлежит отворить все храмы и приносить во
оных большие жертвы к умягчению божеского гнева; ежели оные возымеют, во
время сей жертвы будем просить о сочетании вашем с Асклиадою, ибо сие нам
необходимо должно исполнить.
Я на сие согласился и приказал готовить жертву; сто белых и чистых волов
изготовлено было для сего, и мы положили, чтоб каждый день по пяти оных
возлагать на жертвенник Провов.
В самой первый день, по рассмотрению внутренности жертвенного скота,
объявил мне первосвященник, что он усмотрел великие замешательства к моему и
народному благополучию и что есть тут нечто такое, которого он и весь
духовный чин проникнуть не может, чего ради советовали мне как возможно
усерднее умилостивлять богов и просить открытия неизвестной моей судьбины.
Всё меня смущало и всё старалось беспокоить. Наконец я начал
задумываться и терять здравое моё рассуждение; Бейгам, видя моё отчаяние,
предприял увеселять меня различною полевою охотою, которая мне необходимо
потребна была в таком моём развратном состоянии.
В некоторый день должны были мы по необходимости ночевать на поле; при
восхождении солнца поехали снова поднимать зверей; находясь в сём
упражнении, не знаю, каким образом потерял я всех моих людей и не находил к
городу дороги; часа с два ездил я по лесу, наконец увидел превеликого и
чудного кабана: щетина на нём была золотая и падала с него тогда, когда он
бежал весьма скоро. При мне было копьё и лук со стрелами, и для того не
опасался я сразиться с ним, пустил коня моего во весь опор, чтоб догнать
зверя, который как будто бы нарочно не хотел скрыться из моих глаз. Он
взбежал на превысокую гору, на которую на коне мне въехать было невозможно;
того ради слез я с него и пошёл пешком; взошедши на гору весьма поспешно, не
видал уже я боле того вепря; и как осматривался на все стороны, то вдруг
поднялась ужасная буря, потом превеликий и густой облак подхватил меня и
понёс по воздуху. Сие чрезъестественное приключение вселило в меня
превеликую робость, и вскоре помешался я в разуме, и так воздушный сей путь
совсем мне был неизвестен.
Наконец ужасный шум и стук тяжёлых цепей, которые всё мне слышались
издалека, прекратили моё забвение; страх мой увеличивался от часу более и
пришёл потом в совершенство, когда увидел я, что облак несёт меня на
некоторый малый остров, на котором видны мне были две горы преужасной
высоты; облак, опустившись при подошве оных на землю, разошёлся под моими
ногами, и я увидел себя в престрашном и в забытом природою месте, всё
казалось мне необычайно, все бездушные вещи и сама земля произносили ужасный
шум.
На всём этом страшном острове не было ни одного дерева и никакой травы,
земля казалась камнем и была весьма бела, по середине острова стояли две
горы, которых вершины доходили до облак и клонилися друг к другу. Между ними
видна была неисследованная бездна, отверстие которой прикрывали великие
висящие из гор камни; в ней слышен был такой шум, что я не находил подобного
в природе; ежели бы страшный гром гремел беспрестанно, то и тот, мне
кажется, не мог бы сравниться с рёвом, исходившим из сей пропасти.
В скором времени из той престрашной пещеры с великим стремлением вылетел
весьма чудный человек; положение его тела во всём было подобное нашему; за
плечами имел большие крылья и весь покрыт был белыми перьями; на голове его
волосы были весьма кудрявые и стояли наподобие беспорядочно всклокоченных; в
руках вынес он епанчу, у которой одна сторона была голубая с вышитыми
золотыми звёздами, а другая белая, на коей изображено было солнце с полными
лучами. Подошед ко мне, изъявлял своё учтивство телодвижением, по чему я
узнал, что он не разумел моего языка; надел на меня ту епанчу и, взяв за
руку, поднялся на воздух и со мною вместе.
В сём воздушном пути находилися мы весьма мало времени, и я увидел себя
на острове, который был совсем первому не подобен; здесь природа сохраняла
все свои сокровища, солнце освещало сие место плодотворными лучами, и под
сим счастливым небом, казалось мне, рождалось всё человеческое благополучие,
ибо нашёл я тут все таинства природы, порядочное течение солнца, луны и
звезд, согласие стихий и, словом, всё прекрасное строение, превосходящее всю
вселенную.
Остров сей был не весьма пространен и весь обнесён высоким берегом из
паросского белого мрамора, которого никогда не дерзали очернить мутные
морские волны; на ограде сего берега поставлены были различные и
удивительные статуи; за оными виден ряд лавровых деревьев, которые
представляли собою посвящённую богам рощу, и казалось, как будто бы в сию
минуту превращённая Дафна получила победу над Аполлоном, защищая своё
девство.
Проводник мой оставил меня на пристани, по сторонам коей лежали две
превеликие статуи, изображающие реки; они опиралися на большие искривлённые
раковины, из коих истекала прозрачная вода, и казалось, как будто бы оная
дополняла великое море; морские львы и другие разнообразные и удивительные
водяные чудовища стояли на всходе по порядку.
Вошед на остров, увидел я прямую дорогу, которая вела к великолепному
зданию; оное было грот, как я уже уведал после. Как скоро представился
глазам моим сей невоображаемый предмет, то столь великое вселилось в меня
удивление, что принужден я был остановиться.
Здание сие поставлено было в половину круга и от обоих концов
поднималося кверху, так что казалось превысокою горою. Стены его распещрены
были разного цвета блестящими раковинами и каменьями; с самой вершины в
канал по пространным золотым скатам наподобие лестницы ниспадала прозрачная
вода, которая казалася чище, нежели Аврорины [16] слёзы; оною омывалися
поставленные внизу дельфины.
По сторонам тех скатов казалися плывущими вниз нереиды с корольковыми в
руках ветками и с переплетёнными жемчугом волосами; посередине стремления
воды находились три Ахелоевы дочери в том образе, в коем они остались
побеждены пением Муз, по совету царицы богов Юноны. Под водою сделанные
органы представляли точно, как будто бы они воспевали сладостным голосом
божеские дела и их могущество.
За сиренами следовал чудный морской полубог Тритон; грудь его покрыта
была морскою травою, а по прямому чреву падала вода с седой его и мокрой
бороды, в корольковом венке, имея в руках извитую раковину наподобие
большого рога, в который он предвозвещает пришествие морского бога.
За ним с самой вершины казалась плывущая по водам позлащённая колесница;
она сделана была из превеликой раковины, запряжены в ней были два морские
свирепые коня, которые вместо духа испускали из челюстей седую клубом пену и
имели медные ноги, а в ней сидел повелитель морями и зиждитель стен
Троянских. Долгую его и белую бороду, смешенную с серебром, развивали
летящие в его владение ветры; держал он в руках серебряную троекопейную
острогу, казалось, как будто бы оною отверзает он морскую бездну.
По правую его сторону представлен был Главков хор, и всё чудное Форково
воинство; по левую — лежащая спокойно на валах Фетида, Мелитта и другие
богини.
Позади повелителя морями видны были прекрасные наяды. Серебряные их
волосы покрыты были тростниковыми венками, и лежали они, облокотясь на урны,
из которых вытекающая вода струями стремилась под Посидонову колесницу.
Пред гротом на возвышенном месте виден был густой кустарник, под которым
лежала складная телом арапка; по чему я узнал, что эта сторона грота лежала
к югу.
Обошед на другую сторону, увидел я положение его, во всём подобное
первому, только были тут другие знаки: наверху стоял крылатый Сатурн; седые
его волосы покрывал венок, сделанный из молодых фиговых и виноградных
ветвей, которых чёрные и белые ягоды представляли день и ночь; в руке у него
была коса, а в другой песочные часы и свернувшаяся кольцом змея; по сторонам
вниз стояли четыре времена года.
Весна, в венке из цветов, держала корзину, наполненную непоблеклыми
цветами, в белом одеянии и в зелёной епанче, на коей видна была разная
зелень; а вкруг неё летали забавы и веселия и тем показывали, что вся
природа обновлялась.
По другую сторону Лето, венчанное колосьями, в белом платье и в золотой
мантии, в руке держало серп.
Подле Весны находилася престарелая Зима, окутанная овечьею кожею, в
венке, сделанном из древесных ветвей, с которых опали листы; подле стояла
жаровня, наполненная горячими углями.
Лето преследовало Осень в виде бахайки, обрызганной виноградным соком;
на голове её был венок из винограда, и из его ж грозда выжимала она сок в
превеликую чашу; платье на ней было пурпуровое.
Потом стоял двуличный Январь, имеющий старое и молодое лицо. Старое
означало прошедший год, а молодое наступающий. Февраль имел на себе одеяние
синее, подвязанное поясом. Март стоял одетый в волчью кожу и держал в руках
сосуд с молоком. Апрель, любимец Венерин, увенчан был миртою и весь украшен
различными цветами. Май, наперсник Урании, в длинном одеянии с широкими
рукавами, в руке держал корзину со цветами, а в другой имел цветок, который
он беспрестанно нюхал; подле ног у него виден был павлин. Нагой Июнь
показывал рукою на солнечные часы, а в другой держал зажжённый факел.
Безобразный и иссохший от солнца Июль держал корзину с шелковичными ягодами,
а рыжие его волосы связаны были соломиною. Август нагой, мучимый всегдашним
зноем, держал пред устами большую стеклянную чашу с чистою ключевою водою в
одной руке, а в другой опахало, сделанное из многих павлиновых перьев. Подле
винной кадки стоял Сентябрь и держал в левой руке ящерицу. Октябрь,
обвешанный разными битыми птицами, опирался на сосуд, наполненный пенющимся
вином; под ногами у него лежал затравленный заяц. Ноябрь, имеющий лысую
голову, в белом полотняном платье, опирался о жертвенник, на котором лежала
голова дикой козы, почему казался жрецом египетской богини Исиды, а в руках
держал он систр. Посвящённый Весте Декабрь в невольническом платье имел в
руке зажжённый факел.
Все сии месяцы были с крыльями, изъявляя тем, что они никогда от
крылатого времени не отставали. Ещё сих преследовали дочери Юпитера и
Фемиды, они имели бабочкины крылья и держали в руках солнечные и другие
часы. Пред сей же стороною грота виден был африканец с колчаном и с луком,
гонящийся за зверьём. Сие означало, что оная лежала на запад.
Любопытство моё от часу умножалось, и я предприял обойти кругом весь
этот удивительной грот.
Третья и потом четвёртая сторона, которую я после сей объясню, были
подобны первым, то есть вода текла по таким же скатам, а знаки были на всех
особливые.
На вершине сей стороны казалась несколько возвышенная и страшная гора.
На ней сидел угрюмый бог ветров, в одной руке держал скипетр, который
означал беспредельную его власть в природе, а другою ударял копьём в гору,
которая казалась расседающеюся, и будто бы стремились оттуда буйные ветры и
готовы были, распространясь по земле и морям, произвести ужасную бурю,
покрыть небеса мглою, из ясного дня сделать мрачную ночь и приключить страх
и ужас смертным. У ног его сидел весьма беспокоящийся от шуму Алкион, а по
другую сторону Хамелеон; над головою виден был парящий вверх орёл.
Потом вниз по скатам находились беспокойные ветры. Из образов их видеть
было можно, что они находили в том удовольствие, чтоб опровергнуть всю
вселенную. Сердитый и крылатый Борей, сын Астреев и Герибрин, следуя за
Аквилоном, закрывал лицо своё епанчою, чем изъяснял безмерную свою скорость.
Пред ним стояли по сторонам прекрасные его дети, которых Орифия родила с
позволением благосклонной природы. Лазоревые длинные их волосы перебирались
по золотой чешуе, которая покрывала их спины; крылья за плечами и на ногах
делали их украшением природы. Аврорин сын Зефир, оживотворятель цветов и
плодов, украшен был венком из разных и прелестных цветов. Крылья его
находились распростёрты, и казался он летящим в приятные Елисейские долины.
Сих преследовали стихии: крылатая посланница Юнонина под развеваемым
покрывалом, имеющая у ног своих орла. Против неё не весьма на высоком
пригорке лежала прекрасная Наяда: на голове у неё был венец из тростника,
серебряные её волосы лежали по плечам, опиралася она локтем на урну, из
которой истекала прозрачная вода; у ног её находился дельфин. Перед Ирисою
виден был Вулкан, стоящий между циклопами. Лицо его казалось красно, так,
как бы освещено было огнём, поддерживали его две золотые служанки, а у ног
его лежала Саламандра.
По другую сторону сидела великолепная женщина, увенчанная цветами; в
руках имела рог изобилия, наполненной цветами и плодами; подле неё стоял
лев, которой к ней повсеминутно ласкался. Перед всем этим стоял на
пьедестале лапландец; оный казался окружён весь инеем и снегом. На сей
стороне сверху вода имела сильное стремление, отчего казалось, что
представленные тут ветры и сам свирепый их повелитель производили ужасный
шум и возмущали воздух.
На самом верху четвёртой стороны, которая имела вид горы прорицания,
виден был Аполлон, посреди девяти Муз, в лавровом венке; в руках он держал
лиру, коей согласие как людей, так и богов в восхищение приводит. Подле него
лежал колчан и стрелы — то славное оружие, которым он убил,
...Закладка в соц.сетях
