Жанр: Драма
Пересмешник, или славенские сказки
... некоторые заклинания, по
которым она весьма скоро явится здесь, а вы тем временем старайтесь
успокоить Асклиаду, ибо власть наша над нею уже кончилась.
Народ нетерпеливо желал уведомиться о сём приключении, ибо видел он
государя своего в двух подобных друг другу лицах; чего ради Алим за благо
рассудил появиться оному вместе с волшебником и публичным его признанием
вывести подданных своих из сомнения. Итак, немедля возвратились они на
народную площадь, где волшебник при всём народе признавал себя виновным и
неправильным похитителем как престола, так и счастия Алимова.
Услышав сие, все бросились с великим стремлением на волшебника и хотели
разрубить его на части, но Алим удержал их стремление и приказал до времени
успокоиться. Потом проводили волшебника для заклинаний, чтобы он призвал
свою сестру, а Алим и Аскалон пошли успокоить Асклиаду.
Как они вошли к ней, то уже получила она несколько прежней памяти и была
мало предуведомлена как о своём, так и о народном счастии. Увидев Алима,
возвела она утомлённые от слёз глаза свои на него и, опять облившись
слезами, говорила ему так:
— Я страшусь тебя, государь, и имею к тому справедливую причину, ты мне
кажешься ужасным тираном или таким чудовищем, которое столь яростно, что не
щадит терзать и самого себя. Я ненавижу тебя и мысленно презираю; но не
знаю, — продолжала она, вздохнувши весьма прискорбно, — для чего сердце
моё не соглашается с моими мнениями. Оно тебя извиняет и советует уменьшить
мою ненависть. Что за приключение, которое вторично возмутило смущённые мои
мысли? Какое не слыханное доселе приключение последовало в вашем городе?
Начало его я слышала несколько смущённо, но действительного и ясного
доказательства ещё не могла узнать ни от кого. Скажи мне, государь, тот ли
ты Алим, которой был при вступлении твоём на престол, или тот неистовый
обладатель, который терзал меня до сей минуты и наконец неповинную определил
казнить, чем осрамил моё поколение и обесславил всех владетелей моих
предков?
— Успокойся, прекрасная Асклиада, — отвечал ей Алим, — несчастие твоё
продолжалося до сего часа, и боги были к тебе не милостивы столько же,
сколько ко мне. Они предприяли наказать меня, но чтоб больше усугубить моё
мучение, определили и тебе быть несчастливою. Я бы хотел во весь мой век
пребывать заключён под несносною мне карою, лишь только бы тебя видеть
благополучною.
По сих словах уведомил он её обо всех обстоятельствах и также о всех
приключениях, случившихся ему во время отсутствия. Потом сказал ей, что
царствовал вместо него волшебник, брат той неистовой тиранки, которая
приключила ему все несчастия. Представил также и избавителя своего Аскалона,
которого благодарила Асклиада от искреннего сердца и самыми чувствительными
словами. Ибо выслушав все приключения, в одну минуту забыла она все
претерпенные ею досады и огорчения и вместо превеликой ненависти к Алиму
наполнилась она ещё больше прежнего к нему страстию.
Аскалон казался тогда в превеликом смущении; на лице его написано было
неистовое его желание. Все бывшие тут примечали его движения; но Алим и
Асклиада, будучи наполнены великою радостию, совсем не старались
предузнавать грозящей им новой беды, ещё злее прежних. Человек, имеющий
испорченный нрав, весьма склонен к поползновению. Склонности переменяются
поминутно и прилепляются больше к худому, нежели к хорошему: ибо добродетель
не присутствует в таком сердце, которое наполнено злобою, и разум нимало не
советует о истинном пути; ибо он сам живёт в таком человеке под властию
пристрастий негодных. Пороки царствуют тут, откуда удаляется добродетель, и
на всё привести его в состоянии.
Аскалон как скоро увидел Асклиаду, то, забыв непристойную страсть свою к
сестре, столь сильно влюбился в Асклиаду, что желал лучше потерять жизнь,
нежели не получить удовольствия порочному своему желанию. Досадовал он и
почти выходил сам из себя, когда видел, что Асклиада чувствовала к Алиму
неизъяснённую страсть. Глаза его тогда наполнены были яростным огнём, и лицо
покрыто было зверскою злостию. Он трепетал, и казалось, как фурии трогают
неистовое его сердце.
Алим не преминул вскоре опросить Бейгама, как первого своего друга; и
когда уведомили его, что он находится в темнице, то приказал, немедленно
освободив его, представить пред себя и на пути ещё уведомить его обо всём
происшедшем. Бейгам как скоро вошёл, то бросился к ногам законного своего
обладателя, трепещущими устами целовать его руку и от необычайного восторга
едва мог произносить слова.
— Успокойся, любезный мой друг, — говорил ему Алим, — несчастия наши
миновались, и ты должен благодарить в начале богов, а по них великодушного и
храброго чужестранца Аскалона.
Бейгам, отдав ему должную честь, благодарил его весьма пристойными
словами; а Алим в этот час обещал поставить статую на площади народной
избавителю своему и его подданных из-под ига мерзостного обладателя. Одним
словом, если бы Аскалон потребовал престола, то Алим, имев добродетельное и
благодарное сердце, конечно бы, не отказал ему в сём требовании, ибо
согласился бы он лучше владеть одною Асклиадою, нежели всею землёю
пространной вселенной.
Но Аскалон наполнялся тогда совсем противными сему мыслями. Он предприял
лишить Алима Асклиады, то есть отравить его ядом; а если после не получит от
неё склонности, то определил умертвить и её своею рукою.
В сие время объявили им, что прибыла волшебница. Они немедленно пошли
все в залу (выключая Асклиады, которая не хотела больше видеть неистового
того тирана), где увидели волшебницу: она была в чёрном флеровом платье и с
обыкновенными своими признаками. Увидев Алима, переменилась в лице. Стыд,
отчаяние и досада изобразилися на оном. Ежели бы не была она прекрасна, то,
конечно, показалася бы фуриею, изверженною из ада.
— Благополучный Алим, — говорила она, — несчастливая тобою волшебница
желает тебе отныне всякого благоденствия; наслаждайся счастием вместе с моею
соперницею; она осталась непобеждённою, а я подвержена теперь стыду и
отчаянию. Когда же я не получила твоей склонности, то не желаю больше и жить
на свете.
По сих словах отдала она брату своему волшебную трость, зодиак, которой
находился на ней вместо перевязи, и талисман, висящий на её груди, сказав
сие:
— Возьми моё могущество и будь столь силен, сколь была я, но не будь
так несчастлив.
Потом выняла она кинжал и проколола свою грудь, сказав последние слова к
Алиму:
— Прости, Алим, которого я больше себя любила в жизни!
Алим приказал вынести её тело, а волшебника заключить в темницу до
действительного определения, которое вознамерился он сделать по совету
народному.
Во время несчастия прошедшие благополучные дни всегда пребывают в нашей
памяти, и с превеликим сожалением всякую минуту мы оные воображаем; а по
претерпении великих бедствий, когда вступаем мы в благополучное пребывание,
то все прошедшие несчастия как дым исчезают из нашего понятия и никогда уже
не возвращаются в нашу память.
Как только появилося солнце на млаконских небесах, то началось во граде
великое торжество, и везде видны были восходящие благодарственные к богам
жертвы. Алим, Асклиада и Аскалон были в Перуновом храме и своими руками
приносили богу жертву по обыкновению тех жителей, где Алим в присутствии
всего духовенства и знатных своих господ обручился с Асклиадою и клялись
друг другу вечною верностию. Никто не предвещал тогда никакого больше
препятствия сим двум пылающим сердцам, а всякий думал, что по претерпении
ими толиких бедствий будут они вести дни жизни своей весьма благополучно, и
никакой уже разлуки последовать им не может; но несчастия их ещё не
кончились, и им определено было увидеть самое свирепое злополучие.
Аскалон с сих пор сделался задумчив и беспокоен, и вместо дружества к
Алиму за его всегдашнюю благодарность и за беспримерное угощение начинал
чувствовать неописанную ненависть, и злость его тем больше возрастала, чем
больше видел он Асклиадино ласкание к своему сопернику. Неистовое его сердце
тотчас согласовалось со зверским его разумом. Какого нрава человек, такие и
предприятия бывают по его рассуждению.
Случился в то время на острове том индиец. Аскалон, уведомившись о сём,
послал за ним и приказал привести к себе, обещал ему множество сокровищей и
тем склонил, чтобы он изготовил яд, какие выдуманы в их государстве; но
чтобы сей состав не менее как через неделю начал действовать во утробе.
Индиец весьма в скорое время составил его или, может быть, имел уже он и
готовый, принёс к Аскалону и сказал ему так:
— Когда ты будешь сидеть за столом с тем, которого намерен умертвить,
то, выняв сей состав, осторожно намажь оным одну сторону своего ножа,
разрезывай им пищу и подавай ему те части, которые будут от стороны,
намазанной ядом. Сим способом без всякого подозрения останешься ты невредим,
а неприятель твой умрёт злою смертию.
Аскалон с превеликою радостию и с успехом произвёл предприятие своё в
действо и во время вечернего стола кончил своё намерение. С этих пор
сделался он весел и показывал всем, что весьма охотно обитает в их городе.
Всякий день посещал он Асклиаду без запрещения и без всякого подозрения от
других; начинал он некоторыми околичностями открывать ей свою страсть; но,
впрочем, та, не имея ни малой к тому дороги, совсем не примечала неистового
его желания и почитала его превеликим себе другом.
Бейгам, имея проницательный разум, к превеликому волнению своего сердца,
предусмотрел вторичное падение своего государя, ибо поступки и намерения
Аскалоновы, которые хотя и были скрыты, ясно оное показывали. Он предприял
открыть сомнение своё государю, но не знал, как приступить к оному, ибо
ведал, что Алим столь много чувствует дружбы и преданности к Аскалону, что
никогда не согласится тому поверить. Однако усердие Бейгамово к своему
государю преодолело сию невозможность, и он в некоторое удобное к тому время
выговорил Алиму сие:
— Великий государь! Сомнение моё сочти ты лучше заблуждением моего
разума, нежели незнаемою мною к кому-нибудь ненавистию. В храбром Аскалоне
почитаем мы нашего избавителя и воскресителя почти уже умершего нашего
счастия. Сомнения в том нет, чтоб мы не почитали его великим; мы его
признаваем и жертвуем всем, что только может составить неизъяснённую нашу
благодарность. Он человек добродетельный и старающийся всегда о благополучии
человеческом; но любовь не редко колеблет добродетель и вручает сердца наши
и разум негодным пристрастиям. Всякий великодушный человек, утопающий
беспредельно в сей страсти, не чувствует, как страдает его честь; забывает о
тех людях, которым он должен делать благодеяния; не радит о собственном
своём благополучии, и бывает, наконец, не знаем никому. Тот же прелестный
предмет, пред которым он бесстыдно воздыхает, пожирает его добродетель,
честь, спокойствие и имение; ибо она всегда имеет в памяти то, что он её
когда-нибудь оставит, следовательно, сожаления об нём никакого не имеет.
Сие, государь, сказал я только для того, чтобы объяснить пред тобою, сколько
любовь имеет власти над колеблющимся нашим разумом. Я примечаю в Аскалоне
неизъяснённую страсть к будущей твоей супруге. Все его движения, внешние и
внутренние чувства ясно показывают его желания, и по тому рассуждаю, что
если бы он был человек добродетельный, то действительно не предприял бы сих
мыслей. Хотя правда, что сия страсть не по воле нашей владеет нами, но мы
имеем разум, довольное средство ко обузданию оной, и сверх того чрез такое
короткое время нельзя было оной усилиться так много в его сердце, ежели б не
было на то собственного его произволения. И если, государь, боги к нам ещё
не сделались милостивы и во избавителе нашем увидим мы злее первых
несчастие, то что тогда начнём, когда погибель наша поразит нас, не готовых
к тому!
Алим, слушая сии слова, находился вне себя: образ его показывал тогда
великое удивление, смешанное с невероятием; природное свойство в нём не
умолкало, и сердце предвещало сделанную уже ему погибель; но врождённая в
нём добродетель затмевала его предвещание. Итак, чтобы не огорчить Бейгама и
отвратить напрасное его подозрение на Аскалона, сказал он Бейгаму, что будет
стараться усматривать сие сам.
Время уже приходило, и данный ему яд начал действовать во утробе. Весьма
скоро изменился он в лице и потерял все свои силы. Почувствовав двор толикое
несчастие, весь возволновался, и сей нечаянный припадок своего государя не
знали чему приписать; а о данной ему отраве никто не ведал.
Первое приложено было старание укрывать от народа болезнь Алимову, ибо в
оном тотчас бы начались отчаянные вопли.
Жрецы тайно приносили жертвы о здравии своего государя и старались
умилостивить разгневанных на них богов. Сие прошение их услышано было
вскоре, ибо когда врачи делали совет о болезни Алимовой, то некто из оных,
муж весьма старый, который ездил некогда в Египет для окончания своей науки,
усмотрел, что государь отравлен был ядом, известным тому врачу уже издавна.
Того ради предложил он всему собранию своих товарищей и также двору, что он
один будет иметь старание о излечении Алимовом и с помощию богов надеется
учинить его здравым. Ведая всё великое его искусство в медицине и зная
притом, что он довольно показал невероятных в оной опытов, без всякого
сомнения отдали государя в собственное его пользование. Он, нимало не
мешкая, составил другой яд, совсем противный тому, которой дан был Алиму, и
склонил государя принять немедленно оный.
Как скоро Алим принял, то в одну минуту увидели его мёртвого. Члены его
оледенели, и лицо покрылось мёртвою синевою, одно только весьма слабое
дыхание в нём осталось. Страх и отчаяние вселилися в сердце окружающих его
бояр, и они не инаковым его почитали, как с которым должны были проститься
навеки; но врач твёрдым голосом и спокойным видом обнадеживал их в сём
отчаянии и уговаривал, чтобы они нимало не страшились.
— Боги помощники нам, — примолвил он, — в которых я твёрдо уверен,
что по претерпении нами толиких бедствий начинают они быть к нам милостивы.
Целые сутки находился Алим на смертном одре; наконец начал иметь
движение и вскоре получил прежние свои чувства — к неописанной радости его
подданных и к великой славе искусного врача, которой, однако, не хотел
никому открыть сего, что государь их был отравлен ядом, и даже что и самому
ему не хотел открыть оного, и казалось ему столь сие страшным, что без
великого трепета не может он и вообразить оного.
Во всё несчастливое к Алиму время Аскалон находился безвыходно у
Асклиады, ибо он думал, что скоро услышит о смерти своего соперника, и для
того, не опасаясь нимало, начинал уже делать ей некоторые любовные
изъяснения. О болезни же Алимовой Асклиада совсем была не известна, потому
что старалися, как возможно, скрывать от неё оную, следовательно, она не
имела причины и печалиться об оной. Неистовый Аскалон, радуяся весьма
погибели Алимовой и имев для того весьма спокойные мысли, предприял
употребить все хитрости и лукавства против невинной Асклиады. Он прежде
всего старался узнать всю её горячность к Алиму и после искать способов ко
истреблению в ней оной страсти. Предприятие было весьма неосновательное и
достойное всякого презрения; но Аскалон положил завесу на лицо своё и на
сердце, которую ни стыд, ни благопристойность проникнуть не могли, определил
себя неистовству и сраму на жертву.
— Прекрасная Асклиада! — говорил он ей, избрав к тому удобное
время. — Сколь благополучен тот человек, который обладает твоим сердцем, и
его счастие мне кажется несравненно ни с чьим на свете; если же он того
достоин, то имей к нему сию горячность, которую ты имеешь; предпочитай его
мне или, лучше, всему свету, полагай в нём всё твоё счастие, если он тебя не
обманет; веселись клятвами его, когда они происходят не от притворства, --
до тех самых пор, покамест твоя судьба покажет тебе весь его обман и
коварство. Прежде объяснения всех его к тебе притворных ласкательств
объявляю тебе, прекрасная, что я с того часа, как в первый раз тебя увидел,
неизъяснённо тобою страдаю; прелести твои вошли глубоко в моё сердце и
господствуют душою моею и моим понятием. Но не подумай, чтобы сия страсть
была тому причиною, что я вознамерился пред тобою обнести Алима; он мой друг
и останется оным вечно, если переменит негодные свои пристрастия. Моё
добродетельное сердце не может терпеть ни одного порока и никогда с ним не
сообщается; я единственно из сожаления к тебе описываю зверское его
намерение и объясняю тебе, что он недостоин любви твоей и дружбы. Он по
дружеству открывался мне некогда, что чувствует великую горячность к
некоторой здесь благородной девице; а о тебе сказал он с усмешкою, что и
слышать не хочет; снисхождения же делает тебе единственно только в угодность
народную.
При сём слове вошёл к ним Алим. Сколько ни смутился сим видением
Аскалон, однако умел скрыть своё неистовство и показывал весьма осторожно,
что он очень радуется выздоровлению Алимову; но в самом деле готов был тут
же мёртвого положить его пред собою.
Асклиада осталась в том же удивлении, в котором она находилась, слушая
слова Аскалоновы, и для того весьма смутно отвечала на извинения Алимовы,
которые он делал в том, что целые сутки не посещал её.
Алим, находяся в восхищении, что освободился от смерти, нимало ни
примечал нестройного течения её мыслей; но прозорливый Бейгам не упустил без
исследования умом сей тайности, чего ради предложил государю о ожидаемом ими
браке. Алим, имея сам к тому нестерпимое желание, просил на сие позволения у
Асклиады, и когда получил оное, то приказал Бейгаму объявить при дворе и в
городе о приуготовлении к тому, а сам почёл за должность посоветовать с
Аскалоном и с другими людьми о том, что уготовить приличное к великому сему
торжествованию. И когда было всё уложено, то началось приуготовление в
Ладином храме.
При дворе и во всём городе всякий, услышав сие, был в превеликой радости
и старался показать себя великолепным. Храм украшали фестонами и всякими
различными цветами; жертвенник тот, к которому должны были приступить
сочетающиеся браком, обставливали розами и лилеями, — одним словом, весьма
в короткое время везде и всё было изготовлено, ибо приуготовляли сие
торжество усердие и любовь к государю.
Накануне брачного дня уготован был мост от дворца до храма, который
устлан был зелёным бархатом с золотою бахромою; по сторонам оного поставлены
были пиедесталы, обвешанные фестонами, а на них золотые превеличайшие чаши
со всяким благовонным курением.
Ввечеру подвезли к крыльцу две колесницы, ибо там было такое
обыкновение, убранные разного цвета каменьями; бахрома и кисти на оных
сделаны были из таких же блистательных и мелких каменьев. Над тою, в которой
должно было ехать Асклиаде, сделан был купидон, держащий миртовый венок, а
над Алимовою виден был Гимен со своим покрывалом, также и другие различные
украшения, принадлежащие к победе и к брачному сочетанию.
Весь город находился в превеликой радости, и ожидали наступающего дня с
ужасным нетерпением; но неистовый Аскалон дышал тогда злобою и ненавистию на
невинных любовников и так, как самой лютый зверь, искал всякую минуту
разрушить их счастие. Он знал, что завтрашний день должен будет расстаться с
Асклиадою навеки, и для того положил непременно или исполнить своё неистовое
желание, или умертвить её своими руками.
Весь вечер выдумывал способы к произведению намерения своего в действо.
Наконец, призвав к себе надзирательницу Асклиадину, склонял её на свою
сторону, обещая множество ей за сие сокровищ; но когда увидел, что была она
непоколебима в своей верности, то, взяв кинжал, поставил ей против грудей и
говорил:
— В сию минуту извлеку из тебя душу и положу тебя мёртвою пред моими
ногами, если ты не исполнишь моего намерения, и знай, что ежели и обещавши
изменишь, то и тогда от ярости моей не укроешься: ты ведаешь, что я имею
средство обратить всё ваше государство в камень, а тебя послать на вечное
мучение; знаешь и то, что волшебники, волшебницы и все адские духи мне
подвластны и исполняют повеления мои со трепетом!
Поди, — продолжал он, — в спальню к Асклиаде, вышли всех, которые там
находятся, а сама, оставшись с нею одна, не запирай дверей и ожидай вскоре
моего туда прихода.
Устрашённая надзирательница всё по его приказу исполнила, и он,
наполнившись яростию и отчаянием, немедленно пришёл в спальню к Асклиаде,
которая уже тогда опочивала, бросился на колена пред кроватью, взяв за руку
и разбудив её, говорил сие:
— Прекрасная Асклиада, ты видишь пред собою страстного любовника,
который желает в сей час, ко всему удобный, или насытиться твоими
прелестями, или умереть пред тобою, и я никак не могу снести разлуки моей с
тобою.
Смущённая и устрашённая Асклиада кликала своих прислужниц; но как
услышала, что никто не отдаёт ей голоса, то начала кричать весьма громко.
Аскалон старался её уговорить. Наконец узнал, что старания его напрасны
и что он будет обруган всеми; чего ради выхватил в ярости кинжал, которым
ударил в прекрасную грудь невинную Асклиаду, чем прервал голос её и дыхание,
и так скончалася сия невинная девица от руки безбожного тирана и
ненасытимого варвара, который весьма поспешно ушёл от неё в свои покои, где
препроводил всю ночь в злых и неистовых воображениях.
Мрачная ночь опускалася уже в море и потопляла вместе с собою счастие и
торжество млаконское. Плачевный день восходил на небо и вместо радостей
выносил плач и рыдание гражданам, но никто сего ещё не предвидел.
Алим, вставши с постели, ни о чём больше не помышлял, как о начинающемся
торжестве и о платье, к оному приличном. Жрецы при всходе солнечном принесли
великую жертву Световиду, так, как богу света, чтоб сей радостный день был к
ним благосклонен, после наполняли Ладин храм различными курениями и одевали
все кумиры багряными епанчами, как обыкновенно бывало у них во время браков.
Знатные господа помышляли о поставлении по дороге войска и других к тому
потребных людей; простые граждане украшали себя богатыми одеждами,
наполнялись великою радостию и готовились увидеть великое торжествование.
Потом наполнился весь двор различными и великолепными колесницами, а
княжеские покои — знатными боярами обоего пола, которые, имев почтение и
усердие к своему государю и чтобы показать, что им торжество сие весьма
приятно, приехали ранее обыкновенного времени.
Алим хотел уже выйти в собрание, как вдруг Бейгам взбежал к нему весьма
поспешно, облившись слезами, пал пред ним на колена и от превеликой горести
едва мог произнести сии слова:
— Великий государь! Не стало твоей нареченной супруги, а нашей
государыни!
Алим, услышав сии слова, покатился со стула и потерял все чувства.
Сделалось от сего ужасное смятение при дворе; и хотя старалися скрыть
сие от народа, но в одну минуту и тот известился об оном, и какое произошло
тогда волнение, то никто описать сего подробно не может. Разорение града или
пленение целого народа столько бы слёз и рыданий произвести не могло. Всякий
в отчаянии хотел отмщевать, но не ведали кому, бегали все, искали убийцу, но
он сокрыт был от их понятия.
Врачи и некоторые ещё остались помогать бесчувственному Алиму, а другие
пошли смотреть плачевного позорища.
Асклиада лежала на постеле, разметавши руки, и в груди её вонзённый
кинжал орошен был весь её кровию. Какого ещё плачевнее сего позорища всякому
ожидать было должно! Служащие ей, которые не смели объявить государю прежде
Бейгама, били себя в груди, рвали на себе волосы и столь отчаянно выли, что
я думаю, привело в сожаление и неистового того варвара, который умертвил её
так бесчеловечно, но его тут не было, и он притворился, будто бы был в
превеликой от того болезни.
Всякий возвращался домой и вместо светлой одежды надевал чёрную, которую
оплакав довольно, приезжал во дворец; торжественные колесницы, покрывши
чёрным сукном, повезли к Ладину храму, который уже затворили жрецы и не
хотели приносить ей жертвы, ибо думали, что в сей несчастный день
опровержено будет всё их владение, опустошатся храмы и разорятся все
освящённые места.
Наконец все определили, как возможно, стараться не пускать Алима
смотреть мёртвое тело Асклиады, чтоб тем не лишиться им и своего государя.
Предприятие сие удалося им с успехом исполнить, и они, употребляя всякие
обманы, целые два дни не допускали Алима к Асклиадиному телу, которое в то
время оплакивали граждане всякого состояния, а особливо — усердные женщины.
На третий день вручено было Бейгаму письмо следующего содержания:
"Заключённый и забытый всеми волшебник добродетельному Бейгаму желает
здравия.
Я известен обо всём смятении, происшедшем в вашем государстве, и весьма
много о том сожалею; впрочем, ты знаешь силу мою и власть; но получив ещё
оные от сестры моей, усугубилось моё могущество; вели освободить меня и
представить пред себя; я дам тебе советы, которыми ты, может быть, облегчишь
печ
...Закладка в соц.сетях
